Улочка осеннего ветра.

если провести кисточкой по рамам, не обесценится ли холст? и станут ли статнее портретные дамы, не нарисованные всерьёз? и будут ли кричать дети, если голос пискнет и рвёт порог, мы переспупаем через рыболовьи сети в прошлое глубокий грот. мы потерялись в этой тьме, скажешь мне, эй, кто-нибудь! что теперь делать обездоленной мне, и где отыскать путь? я учусь на художника пятый век подряд, я потерялась на перепетии судьб и, вставая с колен, нет пути назад, и нет знания, когда вернусь в эту точку в следующий раз. но как мы можем давать гарантии, если страховка изначально — ноль! каждая точка — это шаг в Атлантику, каждый шаг — в морскую соль. в бездонной яме сознания звук: кричит измученный фантазм, триста тридцать четыре голоса говорят вслух, ни логики, ни смысла, лишь стан чей-то возвышается на уровне глаз, призрак улыбается и глотает ртуть, она запускает руку в сердце и ломает напополам всю мою небольшую суть. у этой фигуры мои глаза. она пришла продолжить маршрут, вытолченная обстоятельством новая «я», «зеркала нам всегда лгут. никогда не теряй себя зазря: другие личности не вернут». каково это: держать себя за руки и читать в один голос молитву (в два), будто бог слышал нас в центрифуге гама некрещенного ребятья. и прошлое возвращается — в новый образ, как животное я вглядываюсь в забытые сны, в прозрачный непонятный мне гомеостаз. мне не вернуть себе бразды правления, поэтому я наслаждаюсь шоу. как правильно горит отечий дом, как взрываются ногти на ногах у детворы, и родной единственный кров мой здесь навечно, как одно и то же дуло у лба. разбитый, хаосоподобный дом — неизлеченная голова. золоченная кровь, нет обещаниям, собственное зеркало разбилось в меня, отражение смеялось, играя, постепенно раздевало меня. я молилась на фальшивку-Бога, чтобы хоть кто-то меня мог спасти копия смеялась, исступленная и злая, пыталась меня довести. «ты правильно делаешь, дорогая, встав на колени, обретаешь полную власть. что не сделает бог у стаи грешивших и грешащих всласть? твой Господь услышит тебя». она вплеталась в мои слова, молитвой тянула руки к небу, в грусть — смертельный яд — как королевская змея, и вокруг только ртуть. помоги мне, Господь. помоги мне заснуть. не дай матери меня пороть. не дай отцу утонуть. серые краски оставляют жирные пятна на вороте, мне с талантом сделать больше нечего: я бесполезный художник в безопасном городе пропитых, убитых вечером. я рисую поочерёдно их лица. как ангел, из-под кисти убегают они, прибрежный, морской городок у Аустерлица, триста тридцать четыре жителя и моряки. те, кто в лодках, не живы и не мертвы, они лишены бремени бездомных фраз, пока ты не на береге, ты в окружении темноты, величает в смысле гомеостаз. я рисую домики на краю скалы, как горит отечий-морячий зов, как взрываются ногти на ногах у детворы и родной единственный кров. но каждый раз выходят мои глаза. ах, эта одержимая, безумная сила, я начинаю подозревать, что вина моя, и насаживаю себя на вилы. золотая кровь сохнет на кисти. сумасшедшая художница рисующая дороги при жизни, при смерти не смогла найти конца. опустошенные, измельчённые рамы, я навсегда продолжу искать оттенки чёрных грёз, станут ли живее портретные дамы, нарисованные не всерьёз? из тысячи холстов собственный образ собирается в одно зеркало. что-то величественее аустерлицких сосен, что-то непонятнее ртутных календулов. я опускаю кисть. и встаю, побеждённой, на стул, пора расказать свой последний стих, в строках которых сдаюсь. неопределённо Она смотрит без источника света, ждёт, перехватит этот желанный руль, дуло изученного поперёк пистолета старая-добрая игра на шесть пуль. в конце концов, это всего лишь моя голова, ничто из этого — не истинный лот, в конце концов, я никогда не прекращу рисовать. художница никогда не умрет. развитие — это море, смерть и жизнь, это смена понятий, как настойка вин, я поднимусь, а останется место для новизн, я поднимусь и стану одной из картин. я в сладком исступлении встану на колени и хорошенько попрошу у господа моего власть, в конце концов что не сделает Он у стаи грешивших и грешащих всласть? и золотая лихорадка не пройдёт никогда, ах, переломанные крылья, как же сладка эта календула, у тех, кому получилось вытащить из груди вилы. Всемогущий. я наконец-то верю в себя. дай мне силу. Эдем покинет красивейшее диво, и Бог мой сойдёт с алтаря, и моряк найдет свои застаревшие вилы. и теперь Он услышит меня. 01.05.24.