Аккордеонист

      Проститутка красива. Стоит вон там, на углу. Золотистые волнистые кудри, светло-голубые глаза, обведенные черным, кукольные ресницы, красные губы… Стоит, актерски-томно смотря и зазывающе выставив худую ножку, обтянутую черным чулком на подтяжке. Берет немного, всего двадцать пять франков за час.       Сегодня не её день. Клиентов нет совсем. День на день не приходится: то она пирует, то подбирает объедки с трактирных столов.       Уже глубокая ночь, а она всё высматривает на переулке хоть кого-то. Рука тянется к черному, выше колена сапогу. Жаль, что сигареты кончились еще вчера… Вот на дороге показался шатающийся пьяница, напевающий что-то одному ему известное. Она машинально строит страстную гримасу, сжимая свою грудь сквозь полупрозрачную кофточку. Вроде он заковылял к ней, хрипловато посмеиваясь, и с грязными словами на языке. Но застыл в ступоре в один момент… и круто повернувшись, с отчаянным криком бросил наземь темно-зеленую бутылку палёного Bordeaux, разлетевшуюся на миллионы изумрудов, переливавшихся на асфальте.       Ах этот душный город, с давящими улицами и закопченными домами… Днем серо-бурые замученные фигуры — его жители — сливаются с запыленными, каменными дорогами, по которым беспрерывно носятся туда-сюда то запачканные мальчишки-оборванцы, резво снующие под телегами, устланными сеном; то потные работяги, согнувшиеся под тяжестью груза, словно верблюды; или безликие женщины, развешивающие белье по веревкам, которых разрывают на части цепляющиеся за полы юбки полуголые спиногрызы…       Проститутку тошнит от этой дыры. Та тоже, по-видимому, не питает к ней симпатий. Отчаявшись, блондинка тенью проскальзывает в заплеванный закоулок. Ноги сами приводят её к черному дому с красными стеклами — притону купленной страсти и самых грязных желаний. Она дергает за почерневшую от времени ручку, и дверь открывается медленно, со скрипом. Из полумрака на неё обрушиваются беспорядочные звуки музыки, пьяный ор, перемешанный с приступами безумного смеха. Нотки разнородного алкоголя, духота и запах пота вместе образуют сочетание неповторимой мерзости. На столах — голые тела в разных позах, под столами — голые икры с полуспущенными чулками. Здесь те, кому не хватило места в отдельно отведенных номерах наверху.       Проститутка, стуча каблуками, поднимается по деревянной лестнице на второй этаж, в поисках незанятой каморки. Наконец, одна из дверей поддается и она входит, не раздеваясь рухнув в постель. С каждой из этих комнат у неё свое воспоминание. Расцветка простыни тут же воскрешает в памяти мгновения её первой рабочей ночи, когда в самый же первый раз ей попался какой-то неистовый псих. Почти еще девочка, она уже нисколько не боялась мужчин. Жизнь вытравила из нее ощущение страха в принципе… да и чувства вообще. Но тот, как только вошел в бордель, окинул именно её таким взглядом, от которого невольно захотелось забиться в угол.       Вот он заранее дает ей эти несчастные двадцать пять франков, за которые та готова даже назвать этого урода «мой милый», как её учили опытные дамы. А дальше неистово бросает на кровать, разрывая недавно купленный на последние деньги шлюший прикид. Она вскрикивает от неожиданности, а его руки вцепляются в её тонкое горло, стараясь придушить. Кровь скоро приливает к глазам, и она начинает хрипеть. Тогда он ослабляет хватку, оставляя на белой шее сине-багровые следы. Потом насильник надевает ей на рот что-то вроде кожаного намордника с красным шаром посередине и ставит раком, резко вставляя член и сжимая соски. Тогда еще проститутке, неопытной, больно… Она молит о пощаде. Но это лишь подогревает желание этого обрюзгшего, престарелого изверга. Он со свистом рисует хлыстом красные полосы, растекающиеся на белом холсте её спины. Что она сделала ему? Ведь он впервые видел её… но уже почему-то ненавидел. Как ненавидел всех женщин, что встречал. И вся чаша этого неистовства вылилась именно на неё… молодую, неискушенную. Он грубо ставит её пред собой на колени, заставляя сосать свой подзавявший орган. Она давится, к горлу подступает рвота. Он кончает прямо в неё, из-за чего на глазах той проступают мелкие слезы и течет тушь. Прижимая к постели, он беспардонно раздвигает ей ноги и входит, усиливая и усиливая темп. Она кричит, извивается, но никак не может остановить это: руки прикованы к краям кровати. Из лона течет кровь, красной, тонкой струйкой. Наконец, он резко отстраняется от неё и уходит, не сказав ни слова. А она так и осталась лежать, истекая кровью и слезами, смывшими остатки макияжа… Это только первый день. Первый адский круг, общее число которых ей предстоит ещё пройти, покрыто мраком…       Много ужасов она познала за всю её профессиональную жизнь. Но этот не забудет никогда. И прокручивая этот кошмар в голове, проститутка морщится, сжимая тонкими пальцами края влажной подушки. С годами она привыкла ко всем извращениям, превратившись в безжизненный аппарат для секса, от которого, по правде говоря, она никогда не получала удовольствия. Она словно ампутировала за ненужностью часть себя, заменив искренность поддельными стонами, причем иногда не к месту, и картинными вздохами, выражающими нечто наподобие экстаза. В неё к этому времени можно было ввести хоть все пять пальцев — и ей ничего. Среди своих она была лучшей, и потому со временем заслужила всеобщую ненависть. Они резали её и так разодранное белье, крали деньги, хранимые в чулке, драли за волосы в припадке пьяного безрассудства. Проститутка никак не отвечала на их выходки, питая к происходящему полное безразличие, будто это и не ей, например, только что отрезали клок волос на затылке…       Глаза постепенно смыкаются, несмотря на неугомонные урчания пустого живота, и она засыпает под душераздирающие стоны за стенкой — привычная музыка для её ушей. Но ей не удается забыться надолго — в комнату вваливаются на ходу раздевающиеся люди, которые наваливаются на ничего не подозревающую проститутку.       Полуголая полная женщина рывком сдирает с неё одеяло, хватая за волосы и злобно шипя: — Выйди вон, грязная сучка! Мне детей кормить нечем! — и она выволокла ту за волосы вон из номера, хлопнув дверью, за которой уже вовсю раздавались сладкие возгласы.       Проститутка сидит на полу, согнув ноги и опершись головой о стену. Больше ей идти некуда. С глухой пустотой внутри она машинально встает, направляясь к лестнице, по которой поднималась полчаса назад в надежде обрести хоть какое-то убежище… По дороге её чуть не сбивает вылетевшая из очередной каморки брюнетка, шумно смеясь. От неё за километр несло сладкими духами, купленными, видимо, на блошином рынке. — Отойди прочь, Жаклин! Или как там тебя… Титин… Или Сиси… Или, может, Жозефина! Хаха! Такой псине, как ты, любое имя дай — всё не к месту! — и распутница вновь залетает к своему очередному «малышу».       А проститутке ни жарко ни холодно. Она как шла, так и продолжила свой путь. Вот за спиной уже черный дом с желтыми обоями внутри и красными фонарями снаружи. Позади и угрюмо нахохлившиеся дома. Куда она идет? И зачем? Ей нет места в этом городе, а может и на целой земле… Проститутка проходит мимо фонарного столба с криво наклеенной бумажкой посередине — афишей о выступлении какой-то певицы с бровями-ниточками и кудрявым гнездом на голове. А позади неё — La Dame de fer… Проститутка была в Париже лишь однажды, в детстве, и этот город, эта башня произвели на нее неизгладимое впечатление. Его милые сердцу, узкие улочки долго еще являлись ей во снах, а величественные здания, пышущие золотом, не выходили из головы. Мечта, а не город… Однако до Парижа ей не меньше, чем сто километров… А денег на поезд, даже на самый дешевый билет, нет. Но ей всё равно, она решает идти пешком к своей мимолетной мечте. Бояться и терять уже нечего, потому что падать уже некуда. С её-то «древней профессией» она не сгинет точно.