Аккордеонист

      «Faubourg Saint-Antoine» — читает проститутка на указателе. Значит, Париж недалеко. Побродив по улицам, она нечаянно забрела в какую-то мелкую закусочную, не обещавшую быть дорогой. За круглыми столиками, почти на каждом из которых стояло по бутылке вина на заляпанной, белой-красной скатерти в клеточку, сидели люди, оживленно о чем-то разговаривающие и стучащие вилками по тарелкам. Пахло дешёвыми сигаретами. Вдруг один полный мужчина в черном фраке встал, направляясь к музыкантам, и шепнул тем что-то на ухо.       Заиграла la java. Почти все присутствующие поднялись, скрипнув стульями, разбились по парам и закружились, как один, в этом простом, знакомом каждому французу танце.       Первые же звуки инструментов полоснули по сердцу проститутки словно остро заточенным ножом. Она подсела ближе к танцплощадке. Но не вращающиеся котелки дам и общее движение тел так заинтересовали её. А божественные звуки, издаваемые аккордеоном. Она впитывает их, следя за резво бегающими по кнопкам, сухим и длинным пальцам аккордеониста, раздвигающим гармошку расписанного инструмента. Мелодия запустила её отмершее сердце, снова наполняя его жизненной силой. Ей хочется петь, она будто помешалась на этой музыке! Когда же она утихает, проститутка возвращается в реальный мир и пред ней вдруг, словно из-под земли, вырастает сам аккордеонист — мужчина лет тридцати, в белой рубашке с одним закатанным рукавом, поверх которой черные подтяжки, спускающиеся к просторным штанам. Он давно заметил её сосредоточенный на нём взгляд. В один момент их глаза встретились, не расставаясь долгое время. С этого дня проститутка каждый вечер после работы в парижском борделе, куда она устроилась с горем пополам, захаживала в закусочную « Mardi gras». Он не знал её имени, а она — его. Она просто приходила, садилась за самый ближний столик… и смотрела. Смотрела на его тонкие, мозолистые пальцы, умело перебиравшие клавиши. Что-то чарующее было в его ловких движениях, рождающих эту музыку, достойную рая. Он играл только для неё — его ангела, непорочного, бестелесного. Закусывал от старания губу, не отрываясь от её утопающих в эйфории, лазурных глаз.       Так продолжалось чуть больше месяца. До тех пор, пока, прийдя по привычке в « Mardi gras «, она не обнаружила там больше своего аккордеониста… Предчувствуя неладное, она расспросила всех старых музыкантов, которые играли вместе с ним la java, и ответ ей был один — всеобщая мобилизация. Май 1940… Германия готова уже вот-вот запустить во Францию свои щупальца… Проститутка твердо решает, что будет ждать своего аккордеониста до последнего. Она внимательнее обычного прислушивается к радио, вчитывается в мимолетно оставленные кем-то, грязные газеты с последними новостями… А те-то не радуют… Немцы уже оккупировали большую часть страны… До Парижа им уже не более пятисот километров. Проститутка до крови искусывает губы, грызет ногти, выкуривая по пачке сигарет в день… Но не о себе она беспокоится. И даже не о родине… Она молится о своем аккордеонисте. Каждый день, как на иголках, а вдруг ему сейчас, прямо в данную минуту нужна помощь, а её нет рядом… Однако она всё равно работает усерднее прежнего, откладывая деньги. Ведь когда он вернётся, они обязательно купят лавочку. Она будет кассиршей, а он — хозяином. Как будет прекрасна жизнь: заживут они, как короли! И каждый вечер только для неё он будет играть la java… Эта музыка постоянно в её ушах, где бы она ни была. Она видит его длинные пальцы, бегающие по аккордеону, и мысленно аплодирует каждый раз… Ей хочется плакать от боли или забыться во сне. Неужели те незабываемые мгновения абсолютного счастья, которым она упивалась безмерно, окупаются такими неистощимыми страданиями? Как стереть из памяти то, как его руки нежно обвивали её талию, прижимая к себе, а жесткие, как щетина, усы щекотали щёки?      Настал июнь. Танки вермахта уже победно проехались по Елисейским полям. Но проститутке всё равно. Её ноги, как обычно, ведут только к одному месту. В тот день вывеска « Mardi gras » не горела. Несмотря на поздний час, ресторация, впрочем как всегда, ходила ходуном от бесконечного топота, веселых возгласов и звонких чоканий под крики « Santé! «. Судя по размякшим лицам, la java играла не первый раз за тот вечер. Проститутка, с порога же пленённая музыкой, попала на середину танца и стала жадно вслушиваться в каждый полутон. Заполонив танцплощадку, толпа, казавшаяся проститутке бесчисленной, стеной закрыла от неё музыкантов, одного из которых видеть ей было жизненно необходимо. Вслушиваясь в la java, она вдруг осознает, что не смакует её звуки так, как прежде… Какая-то улавливаемая ею одной поверхность звуков, несвойственная танцу картонная однообразность отравляли его… Что-то резко ударило в закружившуюся голову, а внутри вдруг сжалось нечто, тянущее вниз и перекрывающее дыхательные пути… Она больше не может всматриваться в это сплошное, пестрящее лицами и костюмами месиво, стараясь раздвинуть его глазами. С подкашивающимися ногами она, не глядя встаёт в пару с кем-то, начиная неуклюже кружиться в танце, с головой обращенной в сторону музыкантов… Она еле справляется с подкатившим комом в горле, готовым превратиться в отчаянный крик… когда не видит своего аккордеониста! На его месте — новый… Старые музыканты, уже знавшие каждый вечер приходившую сюда блондинку, завидев её, отвели в сторону взгляд. А проститутка, в один миг обезумев и оторвав от себя цепкого партнёра, пустилась в неистовый танец прямо посреди площадки. Из горла вырывались бешеные приступы смеха, заглушаемые всхлипами. А она продолжает кружиться, мотать головой, махать руками, растянув рот в кривой улыбке и мимоходом заигрывая с кем-то. Или это окружающим казалось, что она с ними заигрывает… Всё в её глазах слилось в одно разноцветное, свербящее нечто, которое вторило, злобно посмеиваясь: «Он мертв!» Она не может им простить того, что у них нет его и они могут жить, безразлично кружась в танце и обнимаясь. Под конец la java проститутка, пошатываясь и устремив в исступлении руки ввысь, уже не помнит себя. Она не помнит, как трясла нового музыканта за воротник. Не помнит, как толпа разрывала её на части под её же крики, стараясь остановить. Не помнит, как едва не прокусила новому аккордеонисту ладонь… — Ты не имеешь права играть эту музыку!!! Ты не он! Ты не мой аккордеонист! Ты! Мерзость! Как ты посмел превратить в грязь то, что он делал священным?! — хриплым, надорванным голосом вопила она.       Её насилу выволокли, бросив у входа в заведение. Танцы продолжились, и проклятая музыка заиграла вновь, всё еще доносясь до чувствительного уха измятой проститутки. Она не смирилась… Река слез, отразивших лунный свет и смывших всегдашний макияж, текла неосязаемо. Каждая клеточка её тела превратилась в воспоминание… Например, сейчас она не лежала на земле под ликом луны луны, а целовала его божественные пальцы, и в ушах звенел его хрипловатый смех… Следы его прикосновений озарились будто звездным сиянием на губах, щеках, волосах… Боже, как она любила, когда его ловкие пальцы блуждали по её белоснежным кудрям, а нос утыкался в макушку… Но он больше не улыбнется ей, не наденет на плечи громоздкий аккордеон, не назовет её «Моя Магдалена». В его устах она вновь обрела своё давно утраченное имя. Истинное имя… Но он и его унес с собой, не оставив ей ничего. Она больше никогда не возвращалась в « Mardi gras «. Потому что там больше нет её аккордеониста.       Проститутка избегала кабаки, лишилась слуха для любой музыки. Потому что для неё существовала лишь игра её аккордеониста, звуки которой навсегда поселились в её сердце.       Она больше не может кричать и стонать, раздвинув ноги, что ущемляет самолюбие мужчин, оскорбленных тем, что не могут заставить орать какую-то шлюху. Вместо привычной актерской игры она вслух напевает la java, стоя раком ли, лежа или сидя — это ей не помеха. А клиентура всё сужается на радость парижским бордельным девкам, которые не привыкли давать в долг, особенно провинциалкам. Проститутка сереет, худеет, слабеет… Даже травка, которую она еженедельно добывает за очевидную цену, не позволяет ей забыться. Она дотрагивается до шприца — а видит в нём аккордеон её мужчины: 15 миллилитров — 15 кнопочек по бокам гармошки. Потому что весь мир её — la java, которой она одержима. Что-то иное, бренное и бессмысленное, жестокое и уродливое, её не трогает. Когда-то обожаемая ею Эйфелева башня кажется ей теперь бездушным, железным чудовищем, преследующим её своим упорным взглядом, где бы проститутка ни бродила. Столичные улочки, напичканные людьми с горой предрассудков за спиной, кажется, так и норовят задушить её. Пыль, шум, грохот, гул… Сравнится ли всё это с их чудесной мелодией, её и аккордеониста, который чудится ей повсюду, в каждом прохожем, хотя она с юных лет привыкла не смотреть в глаза? Она повсюду ищет его глаза и не находит… Повсюду мерещится ей его имя: в названиях кафе, в привлекательных лозунгах рекламных щитов. А бывало, она завернет в парк на берегу Сены, в надежде что там, на скамье, сидит он — во фраке, готовый, с аккордеоном — и ждет… Только её. Чтобы играть, играть и играть… и только для неё на этом свете…       Но безнадежные надежды, как всегда не оправдываются. И под черным, мерцающим сапфирами небом, среди черной шевелюры деревьев она сидит одна, где-то в глубине души всё еще ожидая аккордеониста… Слыша иногда его имя в устах другого, она вздрагивает каждый раз, удивляясь, как это святое имя могло быть даровано какому-то, безусловно, недостойному её аккордеониста человеку…       В один тихий вечер её одиночество было нарушено… На утопающей в сумраке дорожке парка обозначилась черная фигура, медленно приближающаяся к проститутке. Та осталась неподвижной на скамье, в мыслях уже сладко обнадеживая себя… Но мерцающий свет фонаря осветил, покрыв полутонами, раскрасневшуюся, заплывшую жиром немецкую рожу с подбородком, сразу перетекающим в плечи. — Guten Abend, madame! Vous voudriez… euh… — закашлялся он, смешивая французский с немецким. — Möchten Sie Spaß haben? — произнося это в качестве формальности, он уже вцепился в её талию, дыша в нос перегаром. Проститутка пыталась вырваться, убежать от этого пьяного немца, чей вечер она совсем не собиралась скрашивать, хотев провести его в объятиях воспоминаний. Вот ей почти удалось освободиться от его цепкой хватки, но сознания её лишает бутылка, разбитая вдруг о голову…       Довольный, немец попользовался ею, даже не удосужившись запахнуть одежду обратно. Поплелся дальше с мыслями, что потрахушки с француженками та еще мерзость, немки же здесь им, наоборот, не проигрывают… Он, наверное, думал, через часик- другой очухается.       Но проститутка не проснулась утром. Подонок в пьяном угаре не заметил алой ленточки, вытекающей из виска… Тело её, смущавшее прохожих, ввиду переполненности кладбищ, решили сбросить в Сену, куда было ближе всего донести. Кто-то успел даже полапать проститутку за грудь, так сказать на прощание… Послышался всплеск… и изнеможённое тело превратило в осколки помутневшее зеркало воды.