://house.dom/download

Иногда ей казалось, что она падает. Не важно, где она находилась и что делала — пол мог стать шатким в любую секунду, и она чувствовала, как поверхность под ногами кренится в сторону и идёт волной, будто пущенный по ветру шёлковый платок. Тело теряло любые тактильные ощущения, словно помещённое в невесомость, и она летела, летела, летела вниз, принимая момент падения за неизбежный исход. В эти мгновения она плотно зажмуривала глаза и отдавалась вечности, перебарывая инстинктивный животный страх. Она раскидывала в сторону руки. Втягивала в лёгкие воздух, и они расширялись, как латексный шарик. Она не чувствовала — знала, как натягивается ткань белой рубашки под давлением воздуха. Резинка кружевного бюстгальтера, должно быть, больно впивалась в рёбра. Бездна, в которую стремилось её тело, была чернее поглощающего свет вантаблэка. И после, когда к ней возвращались все утраченные на пару минут ощущения, вместо страха появлялся он. Голод. Ей казалось, что бездна всегда была её неотъемлемой частью. Она боялась её, и вместе с этим безумно любила. Голод, всегда появлявшийся после, был её наказанием за те несколько минут, что она проводила в невесомости, упиваясь дрожью страха и собственной беспомощностью. Голод нужно было кормить, чтобы бездна вернулась снова. Она не могла вспомнить, когда это началось. Может, в начальной школе, может, чуть позже, во время полового созревания, когда гормоны бьют в голову так, что каждое действие человека, будь то прикосновение к плечу или брошенный издали взгляд, расценивается как прямое приглашение. От приглашения, как известно, неприлично отказываться, и она хорошо это знала. — Ваша девочка Химико не совсем обычный ребёнок. — Женщина в белоснежном медицинском халате перебирала в пальцах стопку записей, помещённую в ярко-жёлтую папку. Контрастно чёрные, выведенные маркером иероглифы, гласили —Тога Химико. В тот день она сидела на жёстком пластмассовом стуле, плотно прижавшись боком к своей матери, поэтому тут же отметила, как напряглось её тело. Тоге было необходимо чувствовать физический контакт с людьми, которых она любила. Иногда ей казалось, что она любит всех. Каждого, кого встречала, с кем пересекалась взглядами, и кого не видела дольше пары секунд. Иногда она выделяла среди них кого-то, кого любила чуточку больше. — В процессе наших встреч нам удалось обнаружить у неё характерные черты расстройства сексуального поведения.— Женщина бесстрастно посмотрела на мать Химико, чтобы понять, может ли она продолжать. Не углядев ничего, что могло бы стать звоночком к истерике или нервному срыву, она спокойно продолжила. — Так называемую гиперсексуальность. Зацикленность мыслей на постоянном поиске полового партнёра. Тога называет это любовью, но здесь явно угадывается подмена понятий. Помимо прочего Химико фетишизирует своё тело. Думаю, вы могли это заметить. Она носит школьную форму и вне занятий, когда, например, выходит на прогулку с друзьями? Женщина в кресле напротив не нравилась ей. Она имела привычку говорить так, словно Химико нет в комнате, а её, в свою очередь, ужасно раздражало, когда её не замечают. Из-за этого она начинала нервничать. Её набожная грустная мать, сидящая рядом, в одно мгновение как-то неестественно съежилась, а затем постаралась отпрянуть от своей дочери, лишая её тех минимальных крупиц тепла, и судорожно кивнула. — Свою фиксацию на половых контактах она называет голодом. Начало очередного эпизода фиксации – бездной. Мы проверили уровень её гормонального фона. Обычно гиперсексуальность в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет обусловлена резким скачком гормона тестостерона, отвечающего помимо прочего за половое влечение, однако нам не удалось обнаружить каких-либо отклонений.Скорее всего, гиперсексуальность в случае Химико— симптом одного из психических заболеваний, но нам нужно время, чтобы в этом удостовериться. В тот день ей было шестнадцать. В тот день ей впервые выписали таблетки, которые она не хотела принимать. Помимо прочего, Тога понимала, что бездна к ней не вернётся, и эти несколько мгновений удушливого полёта станут недостижимыми, поэтому каждый раз, когда мать следила за приёмом медикаментов, она притворялась, что глотает эти разноцветные маленькие зёрна, а затем, когда уставшие шаги матери отдалялись, выплёвывала их в ладонь и складывала в металлическую коробочку, оставшуюся от сосательных конфет. Она была достаточно маленькой, чтобы уместиться между матрасом и деревянным каркасом кровати. Но, как известно, хранить секреты в одиночку спустя какое-то время становится всё сложнее. Примерно в том возрасте она и познакомилась с Даби, ещё до того, как родители стали привязывать её к кровати, чтобы она не сбегала из дому по ночам. Голод звал её. Голод протягивал свои пальцы из тёмных углов, замыкая все её мысли в концентрический круг. Тогда, в очередной раз спустившись из окна своей комнаты по рабице, увитой сочными стволами плюща, она и не ожидала, что та ночь станет для неё определяющей на последующие годы. Она помнит — в тот день накрапывал мелкий дождь. Она плотно укуталась в безразмерную кожаную куртку, под которой пряталась неизменная форма старших классов, и позволила ночи утянуть себя в самую глубь. Тогда, около клуба, куда она проходила по паспорту своей совершеннолетней знакомой (они даже были чем-то похожи, но охранники никогда не пытались сравнивать лицо Тоги с чёрно-белой фотографией в документе), она увидела его тонкую, статную фигуру, прижавшуюся лопатками к кирпичной стене. Тогда у него было меньше шрамов. Тогда он выглядел менее неприкосновенным, но очень уж задумчивым. Она подошла к нему сразу же, и он как-то странно, отстранённо ей улыбнулся. Первые слова, которые он ей сказал, были: — Что ты тут забыла, мелкая? Тебе явно не восемнадцать. — Тлеющий бычок пропал из его пальцев быстрым щелчком и осел на краю лужи, потухнув в одно мгновение. Тогда-то она поняла, что любит и его тоже, глядя на догорающий окурок, запущенный тонкими длинными пальцами. Ей не нужно было много времени, чтобы это осознать— Даби показался ей кем-то, за кого можно и нужно спрятаться. Даже когда он не проявил энтузиазма, стоило ей приблизиться к нему в плотную и запихнуть маленькую ладонь в его латексные облегающие брюки, она не восприняла это болезненно, как оно часто бывало с другими. Потому что он отказал ей иначе. Во взгляде Даби не было осуждения. Не было и отвращения, когда он осторожно вытянул из-под пояса брюк её ладонь и сказал: «Тебе не нужно этого делать, но мы можем поговорить». В ту ночь она сильно напилась. Плакала на его плече, рассказывая всё, что приходит в голову — от таблеток, которые она прячет под кроватью, до презрения, которым её окатывают родители, стоит ей появиться на пороге дома. Они сидели в самом углу круглого помещения, освещаемые бегающими огнями прожекторов, и Даби молча слушал всё, что она говорила, не перебивая её и не досаждая ненужными комментариями. Тогда, глядя в его лицо, она поняла ещё кое-что — она пойдёт за ним куда угодно, стоит ему попросить. Поманить пальцем. Просто взглянуть на неё. Голод в ту ночь не мучил её так сильно от одного только ощущения его тёплого бока, скрытого под тканью толстовки. В ту ночь он оставил ей номер. Сказал звонить, если понадобится помощь. И она звонила ему каждый день. Не то что бы ей так часто нужна была помощь, но она хотела услышать этот низкий, бархатный голос, рассказать ему все свои тайны. Она знала, что Даби будет тем, кто не станет перебивать и поймёт, несмотря на свою достаточно грубую манеру общения. Она знала, что под очерствевшей коркой скрывается нечто мягкое и ранимое и терпеливо ждала, что Даби раскроется сам. Спустя какое-то время он стал отвечать на её вопросы, а затем поделился смазанной историей своей жизни. Тогда его голос дрожал. Тогда она, сидя на подоконнике, плакала и вытирала тонкими руками бегущие по щекам слёзы. Даби рассказал ей о шрамах, которые с устойчивой периодичностью рубцевались на его теле. Рассказал про отца, который настаивал на том, чтобы Даби пошёл по его стопам, поступив в полицейский колледж. У Даби тогда был последний год в старшей школе, и Даби отчаянно не хотел взрослеть. Она его понимала. Точнее, старалась понять, насколько это возможно для человека, у которого никогда не было жизненных целей. Рассказал он и про то, какие проблемы на постоянной основе возникают в его семье, и Тога плакала, ревела навзрыд, пока Даби делился с ней деталями своей жизни, которые, казалось, не знал никто, кроме него. А теперь и её. Она восприняла их как собственную проблему, зафиксировала глубоко в сердце, под рёбрами, там, где их никто не смог бы достать. Их телефонные разговоры превратились в обыденность. На какое-то время он стал для неё самой настоящей аддикцией, от которой было невозможно избавиться — она мечтала о нём постоянно вне зависимости от места и времени, прокручивала в голове их возможную встречу и все последующие за ней варианты событий. Она представляла, как снова обнимет его, и его холодные руки, прикосновение которых отпечаталось на коже, крепко обнимут её в ответ. Но потом пол снова покачнулся у неё под ногами — в то мгновение она нескончаемо долго летела вниз, впервые пытаясь сопротивляться безумному страху и невесомости. А затем вернулся голод. События утянули её в уничтожающий всё живое водоворот — вот её родители узнают о том, что она сбегает из дому по ночам, (подсознательно надеясь увидеть в том клубе Даби) а затем начинают привязывать по ночам к кровати. Находят у неё под матрасом таблетки. И её жизнь, казавшаяся относительно стабильной, катится на самое дно. Мать отмаливает её душу в церкви, пока Тога задыхается в приступе очередной панической атаки, царапая ногтями бежевые обои. Отец отбирает у неё телефон, благодаря которому она может каждый день слышать единственное, что её успокаивает — хриплый, надломанный голос. А затем они отправляют её в закрытую школу для девочек, но перед этим, связавшись с Даби в последний раз через украденный у матери телефон, она слышит спасительные слова: «Я собираюсь поступить в Юэй». И она знает, что ей делать дальше. Она направляет все свои силы в учёбу. Бездна преследует её, тянет к ней свои костлявые пальцы, сжимает грудную клетку, лишая дыхания, и она бьётся в сопротивлении из последних сил, едва успевая собирать своё раскрошенное нутро по кусочкам. Ей становится всё равно, и она осознаёт, что это самое страшное, что только может произойти с человеком. По ночам она не может спать. Она почти ничего не ест. И вот, спустя несколько лет, ей удаётся попасть туда, и она во второй раз в жизни видит его. Она понимает, что любит его немного больше, чем всех остальных. Даже больше тех, кого, по её же признанию, любит чуточку больше. И это чувство оказывается для неё исцеляющим — Даби холодный, местами строгий, но не ровняющий её с мусором. Он смотрит на неё, как на равную, и она отзывается на этот взгляд всем своим нутром. Она находит в нём своё спасение. И сейчас, когда Даби врывается через старую, пошарпанную дверь в давно неиспользуемый кабинет, Тога теряется. Едва знакомый ей парень, пристроившийся между её ног, нервно вздрагивает, и поддаётся шуму скрипящих петель, резко поворачивая голову. Даби никогда не смотрел на неё так, как смотрит сейчас, и этот взгляд прошивает её изнутри, вырывая всю застоявшуюся боль наружу. Она ненавидит моменты, когда натыкается на подобное выражение лица, и теперешние перемены в поведении Даби её пугают. В этом взгляде впервые мелькает отвращение.

***

Даби ищет Тогу по всем этажам. На дизайнерском факультете после пар её присутствия не обнаруживается, и он спрашивает у мимо проходящих студентов, где бы она могла находиться. Каждый высказывает свою версию событий. Даби решает действовать интуитивно. Проверяет все кабинеты, переставшие использоваться за ненадобностью. Многие из них оказываются закрытыми. Многие — пустыми. Он бродит по одинокому кампусу, теряясь в высоких потолках. Перед глазами периодично маячит виноватое лицо Кейго — надо же, он не испугался прийти к Даби с претензиями, а это о чём-то и говорит. Может, о бесстрашии, а может о том, что Кейго не до конца знаком с местными правилами. Не сказать, что Даби это сильно парит — скорее, он привык к тому, что его либо сторонятся, либо проявляют к нему наигранное расположение. С Кейго всё было иначе. Даби всё думал, как так могло получиться, пару раз порывался проверить, каким образом между ними без особых попыток общаться установились подобные отношения, однако, стоило Кейго прийти сегодня, как все его мысли моментально зашли в тупик. Он ему совершенно не доверял, но вместе с этим хотел верить. Он проверял его на прочность.Он хотел понять его мотивы. Одно настораживало особенно сильно. Сливы давно не удивляли его — каждую неделю по рукам гуляла чья-либо обнажёнка. Однако Даби действительно решил, что нужно искать виноватых. Из-за Кейго ли или руководствуясь собственными мотивами— вопрос совершенно иной. Он разберётся в этом немного позже. Тогу он находит спустя бесконечный час блуждания по пустым коридорам. Она по своему обыкновению забивается в один из пустых кабинетов с новым партнёром и в момент, когда он резко распахивает двери, высоко стонет, пока незнакомый ему парень орудует между её ног. Во взгляде Тоги мелькают искорки испуга. Глубокая морщина меж бровей разрезает бледную кожу. Незнакомец поворачивается к нему и в мгновение ока оказывается на ногах, застёгивая ширинку. Химико сжимает колени, часто и мелко моргая. — Не хотел бы прерывать вас на таком моменте, конечно, но ты… — Он выразительно окидывает взглядом темноволосого юношу, пытаясь вспомнить, знает ли его лично,—…съебись отсюда по-хорошему. Тога недовольно шикает и скрещивает на груди руки, наблюдая за тем, как её вариант на секс без обязательств стремительно подхватывает рюкзак и выскальзывает из кабинета, огибая Даби широкой дугой. Входная дверь натужно скрипит, оглушая громким хлопком. — Зачем ты это сделал? — Химико щурит на него лисий взгляд и спрыгивает со стола. — Мы с ним неплохо проводили время, между прочим. — Я заметил. Снова вышла на охоту? — Тога хмурится, оставляя вопрос висеть в воздухе, и Даби медленно проходит вглубь кабинета. — Ты помешал. — С детской обидой в голосе произносит Химико. — Ты обещала мне пить таблетки. В светлых глазах напротив плещется осязаемое отчаяние. В послеполуденном освещении из окна они кажутся по-кошачьи жёлтыми. Вся Химико с головы до пят описывается этим «по-кошачьи» — маленькая, хрупкая, изящная. Невыносимо упёртая. Она проглатывает слова Даби, словно проталкивает в глотку лезвия. Делает вид, будто между ними стена в метр толщиной — не докричишься, как бы ни хотел быть услышанным. — Зачем ты мне помешал? — Мне нужно поговорить, и, судя по твоему лицу, ты прекрасно знаешь, о чём. Тога цепляет резинку кружевных трусиков и тянет её вверх по голени. Продевает в отверстие вторую ногу и непринуждённо натягивает на плавные изгибы бёдер. Даби это, естественно, совсем не смущает — за время их общения он и не такое успел повидать. — О чём? — Акк, с которого сегодня слили видео. Он же твой. Девушка одёргивает полы плиссированной юбки и застывает, медленно поднимая на Даби взгляд. Вся её поза натягивается в один напряжённый изломанный нерв. Она водит языком по клыкам, стремительно перегоняя кончик из одной половины рта в другую. Волнуется. Даби безошибочно и чётко прочитывает каждое её движение. Они слишком давно знакомы, и жесты Химико всегда могли сказать о ней больше, чем она сама. Даби решает не дёргать её и дать ей время на ответ. Ситуация напоминает бесполезную телевизионную викторину. Выиграй телевизор. Выиграй поездку на Канары. Выиграй беспрецедентный скандал с человеком, которого считаешь семьёй. — Видео. — Медленно, по слогам, будто бы разрубает слово на мелкие части. — Твои развлечения с тем новичком. Даби кивает, поджимая губы. Нерасторопность Тоги бьёт по затянутому узлу напряжения в груди, и воздух, собравшийся в лёгких, выходит сквозь плотно сжатые зубы. Нет, он не будет срываться на ней сейчас. Никогда не будет. Он же обещал. Стягивая в кулак оставшееся спокойствие, Даби делает шаг вперёд. Химико бросает на него опасливый взгляд. Боже, да она же его боится. она впервые боится меня — Химико… — Ты думал, я буду спокойно смотреть, как ты возишься с этим отбросом? С этим, — её губы вздрагивают, обнажая острые нарощенные клыки в презрительном оскале, — мусором? Он тебе совсем не ровня, как ты не понимаешь?! Он же… он… — Что он, Химико? Что? Она судорожно выдыхает и по её телу проходит ломаная дрожь. Маленькая ладонь смахивает со лба блондинистые волосы, выбившиеся из небрежно завязанных пучков. Даби кривит губы — уж слишком эти слова похожи на слова Джина, он слышал их уже сотню раз. Участники Лиги быстро забыли, что когда-то начинали так же. Даби не забывал никогда. Если подняться в ранге означало пройти сквозь тернии к звёздам, то он так и остался там, в самой гуще шипов-иголок, с исколотыми рваными ранами. Из иерархии хауса он ничего не вынес. Зато иерархия хауса вынесла из него всё человеческое. — Он потянет тебя за собой. Я же вижу, — она обессиленно опускает руку и поджимает губы, — что происходит. Я всего лишь хотела защитить тебя! Он разрушит твою репутацию! Он уже это делает, как ты не замечаешь!? Её голос звенит в барабанных перепонках и проходит дрожью по позвонкам. Напуганный взгляд судорожно мечется по его лицу. Даби тяжело выдыхает. —Ты себя слышишь? — девушка вздрагивает от его вопроса, как от пощёчины. — Меня незачем защищать. Всё, что произошло между Таками и мной — моя инициатива. Нет никакого заговора, никто не пытается сбросить меня с позиций. Всё, что произошло, сделал я сам. И единственная, кто попытался разрушить мою репутацию, это ты, Химико. В её глазах дикие, необузданные огни. Изящная спина натягивается в тугой хлыст и застывает в неестественном прямом положении, как струна, готовая вот-вот лопнуть и ударить по пальцам. Тога изучает его лицо так, словно видит его впервые, и её глаза стремительно расширяются. Этот жест невозможно прочитать или проанализировать. В зрачках — пустота с послевкусием злого отчаяния. Даби впервые хочется спрятать глаза, лишь бы не видеть, как выражение лица Тоги искажается в болезненной гримасе, как вздрагивают пухлые губы, как глаза наливаются влагой. Ему кажется, она сейчас заплачет. И он будет виноват в этом напрямую. — Это не ты. — Шумно сглатывая, наконец произносит она; слова слетают с её губ сквозь внутренне сопротивление. Тога делает несколько шагов вперёд, останавливаясь, словно перебарывает каждый импульс своего тела, а затем срывается, не вытерпев, и впечатывается в грудь Даби, едва не свалив его с ног. — Это! Не! Ты! — миниатюрные кулаки врезаются в его грудь, выбивая дыхание на каждом сказанном взахлёб слове. — Даби никогда бы не стал… он бы никогда в жизни не стал за кем-то гнаться! Пытаться кого-то спасти! Пытаться кого-то узнать! Это не тот Даби, которого я знаю, не тот, который не подпускает к себе никого! Мой Даби холодный, мой Даби держится в стороне, мой Даби никого не слушает! И он всегда остаётся со мной! Он не обвиняет меня ни в чём! Он понимает меня! И он — не ты! Не тот Даби, которого я люблю! Она молотит кулаками по его груди, даже не глядя, куда попадает, и Даби отчётливо чувствует каждый удар ввинчивающейся в солнечное вплетение спиралью. Эта спираль разрывает мягкие ткани, режет нервные окончания, буравит кости. Она превращает его органы в кровоточащее багрово-алое месиво, ложась на язык резким металлическим привкусом. Он хмурит брови, пытаясь согнать наваждение, и судорога, пробравшая его грудь, в одну секунду выбивает последние крупицы воздуха из лёгких. Он повторяет себе дыши дышидышидышидыши, и не может вдохнуть. когда всё вышло из-под контроля Слова вызывают в нём лишь отрицание и желание сопротивляться. Удары вызывают в нём лишь желание ощутить боль ещё явственнее. У Тоги слишком слабые руки, и на физическом уровне каждый такой тычок кажется чуть более сильным прикосновением. Он пытался быть рядом, он будто искал искупления в этой маленькой сломленной девочке, силясь стать для неё тем, кем не мог и не хотел становиться для других. Он позволял ей больше, чем мог позволить себе и всем остальным. Он держал её за руки, когда она падала. Он сгорал от чувства вины за то, что использует её как инструмент для выдачи индульгенции — вот она, беспомощная и израненная, и вот он, холодный и жёсткий, и он берёт её под покровительство, пытаясь быть сильным хоть для кого-то. И все его грехи пшик! испаряются на глазах. И он чист. Он свободен. Если он может быть хорошим хоть с кем-то, значит, он просто может. И Тога убеждала его в этом, не позволяя ему сорваться в пропасть. Он ловит её запястья, стоит ей в очередной раз замахнуться, и крепко сжимает, предотвращая очередной удар. Злость — осязаемая, объёмная — проходит разрядом по венам. Злость на неё? злость на себя — Я человек, Химико. Такой же, как и ты. Как и все. Я не картинка с обложки романтических книг, я не примерная фигура старшего брата, я не волонтёр безвозмездной помощи. Я,блять, всего-навсего человек! — В голосе просачивается досада, и Даби щурит глаза, стараясь не поддаваться эмоциям. — То, что ты напридумывала себе воздушные замки и поверила в то, что хотела бы видеть — уже не моя проблема. Тога неожиданно обмякает в его руках. Вздрагивает в отчаянном всхлипе, разжимая кулаки. Он боится посмотреть вниз и увидеть в её глазах то, от чего она всю жизнь так отчаянно бежала. От чего все они бегут без оглядки. Рухнувшие надежды. Боль. Отчаяние. — Почему… Почему всё изменилось? Всё же было хорошо, пока его не было. Пока он не появился… всё было нормально. — Тихо, на грани едва слышного шёпота, произносит она, и он отпускает её руки, медленно отстраняясь. Эфемерное тепло её запястий прошивает холодную кожу ладоней иглами. Отпуская её, он будто теряет последнюю нить, туго связывающую их все эти годы. Она даже не сопротивляется. Фальшивая индульгенция сгорает, разлетаясь хлопьями пепла по ветру. Настоящие чувства рвутся наружу. — Не трогай его больше. Таками не виноват, и он не заслужил того, что ты с ним сделала. Моя репутация в любом случае будет в полном порядке, так не разъёбывай её тем, кому необходимо здесь выживать. Он слышит очередной надрывный всхлип, когда ладонь ложится на металлическую ручку двери. Тепло её тела покидает его нервные окончания. Позади, за спиной, Тога бьётся в немой истерике, и боль в её слабом голосе сжирает его с потрохами. — Ты не можешь заменить меня им! Не можешь так со мной!... Дверь за его спиной захлопывается быстрее, чем она успевает договорить. Даби пихает руки в карманы и быстро уходит, боясь оглянуться. Там, позади, Тога может выскочить следом за ним в любую секунду. Он больше не в силах разговаривать о подобном — лимит откровений на сегодня исчерпан. Когда всё вышло из-под контроля? Он выскакивает на улицу, забыв в гардеробной куртку, и резвый ветер холодит горячую кожу лица, смахивая со лба чёрные волосы. Хочется курить. Он достаёт из кармана смятую пачку и пару раз чиркает зажигалкой, пряча слабый огонёк в ладони. Глубокая затяжка обжигает саднящее горло новой порцией дыма. Приятно кружится голова. Он втягивает побольше воздуха, наслаждаясь наполненностью лёгких, и кутается в толстовку, спеша к общежитию. Необъяснимое желание поговорить с Кейго застревает звоном в ушах. Даби напоминает себе человека, которого знал когда-то давно. Человека, имя которого он носил на протяжении пятнадцати лет. Имя, которое жирно зачеркнул в собственном паспорте чёрной ручкой. Отец в тот вечер надрывался так сильно, что чуть не сорвал голос. Мать плакала, забившись в угол. Маленький Шото любопытно выглядывал из проёма в двери. Тогда Даби было всего пятнадцать, и он едва понимал, что делает, кроме того, что больше не хочет быть связанным с тем человеком. Он напоминает себе Тодороки Тойю.

***

Солнце клонится к горизонту, когда Кейго покидает стены академии. Обрывочные воспоминания следуют за ним попятам, вплоть до момента, когда он ступает на мощёную каменную дорожку, ведущую прямиком к общежитию. Он смотрит себе под ноги, вслушиваясь в приятный стук каблуков — Руми передала ему туфли сразу же после пары, встретив их с Оборо в главном холле. Удивилась даже, что теперь они ходят вместе. Кейго тактично умолчал причину, как и обещал, но ему на секунду показалось, что Руми знает или, по крайней мере, догадывается, что между ними произошло что-то интересное. Она всегда с удивительной точностью угадывала его настроение. Могла даже определить, почему он ведёт себя определённым образом и в какие моменты не договаривает. Подобная проницательность порой безумно мешала и отнимала у Кейго любое право на собственные секреты, но он не злился. Всё же, Руми была для него непомерно близка, и внутренне он был благодарен, что она не оставляет его ни на секунду. Как только он надел туфли, она шагнула к нему, обнимая его за плечи, и прижала к себе так крепко, что в рёбра стрельнула приятная боль. Он позволил себе расслабиться в этих объятиях, наклонился пониже, чтобы обхватить её волевые плечи руками. Тогда она шепнула ему: — Всё будет хорошо, мы с этим справимся. И Кейго поверил. Сосредоточился на этих словах, заучивая как мантру. Оборо стоял в стороне, разглядывая резные колонны. Его мальчишеское наивное лицо казалось сосредоточенным. Таким же, как и возле аудитории, когда он, запинаясь, выложил ему всё подчистую. Кейго не просил его об этом, но понимал, что, попав волей случая в гущу событий, обрёк себя на разделение общей с Оборо тайны.По Оборо было видно, что он нервничает, но остановиться уже не может. Иногда слишком сложно хранить секреты в одиночку. Они забились в угол коридора, и Оборо судорожно теребил в пальцах лямку своего рюкзака, отводя взгляд. Он кусал губы, рассказывая ему всё по порядку. Кейго слушал внимательно, хоть и не просил от него и доли тех откровений. Он запинался в волнении, предпринимал попытки оправдаться, и вся ситуация, постепенно открывающаяся глазам Кейго, приобрела очевидный оттенок болезненности. — Мы с ним оба даже не поняли, в какой момент прикоснулись губами. Тогда был день консультаций, и я единственный не успевал со сдачей хвостов. И как-то… Я не скажу, что я мечтал об этом, хотя профессор Айзава давно мне нравился. В тот момент просто… тебе знакомо чувство, словно у тебя внутри заведённая бетономешалка? Ты чувствуешь боль, удушье, ненормальную дрожь, но вместе с тем, как твои органы превращаются в мясо, ощущаешь неправильную лёгкость. Как будто человек, который стоит напротив, обнимает тебя, прикасается к тебе, провоцирует в тебе эту боль, но вместе с этим её забирает? Такой… диссонанс. Я почувствовал это в тот день. И мне бы очень хотелось, чтобы он чувствовал то же самое. Кейго сосредоточился на ощущениях, пытаясь понять, чувствовал ли он что-то подобное, и мотнул головой. Слова зацепили его. В интонации Оборо просачивалась обжигающая, почти безнадёжная грусть. Произнося последнее, он не верил себе, словно уже знал, что его чувства не встретили взаимностью. — И что произошло дальше? — Мы просто спали. Секс, ничего больше. Я понимал, что Айзава нарушает закон, его могут запросто лишить рабочего места и репутации, но остановиться не мог.До сих пор не могу, и за это… чувствую себя виноватым. После… у нас завязались около-романтические отношения. Айзава был чутким, заботливым, очень… нежным? Я знаю, это совсем с ним не вяжется, я сам был в шоке, будто по новой открыл его для себя. А потом… У нас были номера друг друга, и первое время после начала каникул я искал с ним встречи, пытался дозвониться, писал. Когда он не ответил мне ни на одно сообщение, я испытал облегчение. Это было так странно. Я словно гнался за ним только ради того, чтобы получить отказ. На какое-то время я выкинул его из головы, но стоило мне только вернуться назад, сюда… Мне снова показалось, что я должен с этим что-то сделать, попытаться выяснить, в чём причина. Если бы ему изначально было это не нужно, он бы просто не стал сближаться со мной! Я пытался понять, насколько он серьёзен, сможет ли он раскрыть наши отношения перед всеми, или… — Оборо прерывается на полуслове и бросает на Кейго виноватый взгляд. — Звучит эгоистично, правда? — Если ты понимаешь, что он может лишиться работы, то более чем. — Честно ответил Кейго, прислоняясь к стене плечом. — Что бы ты хотел от него услышать, если бы вам удалось поговорить так, как тебе хочется? Кейго зацепил взглядом его дрожащие руки и прикипел. С виду аккуратные ногти, покусанные подсыхающие заусенцы, длинные, крупные пальцы. Мать всегда говорила ему, что руки человека могут сказать о нём намного больше, нежели его лицо. Стоит только присмотреться. — Я бы хотел услышать, чего хочет он. Я бы принял любой его ответ, даже самый, по моим меркам, хреновый. Мне просто важно понять, стоит мне пытаться дальше или нет? — А сам ты хочешь пытаться? Если ты хорошо подумаешь — насколько оно тебе нужно? Оборо замялся, поджимая губы. Мазнул взглядом по стене рядом с Кейго, прежде чем перевести на него мутноватые от слёз глаза. У Кейго от этого зрелища кольнуло под боком, и он неосознанно нахмурился, пытаясь отогнать от себя неприятный тремор. — Я не знаю. Я понимаю, что я влюблён, но совсем не уверен в том, что он хочет продолжать. А смысл тогда пытаться? Мне и так постоянно кажется, что я ломлюсь в закрытые двери. Как бы… как бы ты поступил на моём месте? — Из меня хреновый советчик в таких делах.— Кейго прикусывает щёку и по наитию взъерошивает и без того лохматые волосы, отводя взгляд.— Если тебе кажется, что эти отношения сковывают тебя, у тебя есть полное право уйти первым. Я думаю, что настоящие чувства появляются тогда, когда человек рядом дарит тебе ощущение свободы, а не наоборот. Оборо замирает, и прищур его грустных голубых глаз отпечатывается у Кейго в сознании. Поднимаясь по лестнице общежития под расслабляющий цокот собственных туфель, он прокручивает его в голове снова и снова, вспоминая, сколько боли спряталось в мимических морщинках, сколько непролитых слёз въелось под кожу. Мимо до сих пор снуют студенты, оборачиваются на него, свистят в след ругательства. Кейго представляет себя заключённым в пуленепробиваемый стеклянный куб. Слова не долетают до него. Мышцы в икрах надоедливо ноют. Тонкая юбка задирается от очередного порыва ветра. Комок чувств, спрятавшийся в горле, елозит туда-сюда, давя на гортань. Этот день был слишком тяжёлым. Хуже некуда. Нужно отметить его в календаре красным крестом. Как только Кейго добирается до своей комнаты, телефон в кармане его куртки оживает и издаёт долгую, протяжную вибрацию. Он вздрагивает, когда совсем рядом захлопывается дверь, и вынимает смартфон из кармана, параллельно возясь с ключом в дверной скважине. Открывает с третьей попытки, вваливаясь в душный комнатный воздух и всматриваясь в мигающий контрастными линиями экран.

VIEWERS: 200/200 <<THE TaSK IS D/NE>> NEW GOaL: ANKILLA NEW SCORE: 550/1000 CONG///Ra//TS!!!!1!

Слова Руми отчётливо проносятся у него в голове, будто она стоит совсем рядом. На какую-то долю секунды он даже улавливает запах её пряных духов. Привязка пропала. Больше у него нет защиты. Именно сегодня, когда он осознанно пошёл на выполнение таска и пересек первый рубеж между кастами, их с Даби видео слили в сеть. Слишком подозрительное стечение обстоятельств, чтобы быть чистой случайностью. В прочем, Кейго с детства свыкся с тем, что у них с везением разные пути, и находилась в этом даже какая-то прелесть. По крайней мере, так жизнь становилась острее. Он разбрасывает одежду по полу, отмечая в уме, что должен будет постирать юбку Руми, и присаживается на край кровати. Ноготь цепляет тонкий капрон и пускает дорожку вдоль голени. Хочется выругаться — Руми отдала ему не вскрытую упаковку колготок, и стиркой ему не отделаться. Придётся покупать новые. Он совершенно ничерта не понимает в колготках, равно как и в том, в какой ситуации оказался и как из неё выпутываться. Разорванная строчка доходит до колена, останавливаясь у сгиба, и Кейго сдирает с ног трещащий капрон, вкладывая всю злость в то, чтобы отбросить его в сторону. Тот бесформенно оседает у ножки стула, напоминая своим видом полинявшую змеиную кожу. Руки прошивает волной дрожи, и он едва унимает её, сжимая ладони. Если стрелка на колготках станет последней каплей, хоть будет, над чем посмеяться через несколько лет. Телефон снова вибрирует, вырывая его из тревожного омута, но он не сразу берёт его. Думает, наверное, это Руми, и если он ответит ей в таком состоянии, то не сдержится от желания излить душу. Она и так слишком много сделала для него, а он подвёл её даже с колготками. Кейго медленно натягивает домашние, растянутые на коленях спортивки и падает на диван, раскидывая руки в стороны. Вслушивается в голоса за стеной, прикрывая глаза, и старается абстрагироваться от болезненного мыслительного процесса. Глубоко вдыхает четыре секунды, задерживает на две, и медленно выпускает за десять. Четыре, две, десять. Четыре. Две. Десять. Четыре. Две. Де- Ножевым в мозг врезается плавное, гибкое тело, скользящее по паркету в утренних солнечных лучах. Тело, подчиняющее себе музыку. Тело, приковывающее взгляд. Руки, сотканные из воздуха, чертят в пространстве фигуры, рассыпающиеся пеплом. Плавный изгиб спины натягивается хлыстом. По-змеиному изящный взмах ногой перед падением рассекает полотно солнечного света на две равные части. Длинные, музыкальные пальцы перебирают по полу в немом исступлении. Эти пальцы. Как пальцы на пряжке ремня. Чёрная рваная чёлка. Блеск металла в губе, в ушах, на влажном кончике языка. Пронзительный свинцовый холод в глазах, будто полоснули лезвием по лицу. И тёплая кровь, живая, горячая, стекает по скуле. Прошивающий металлический холод. Блеск. Голубые, ясные глаза будто бы улыбаются. Хриплый, шелестящий смех. Тёплые шершавые губы. Их прикосновение к подбородку. в и б-б-б-б-р-р-р-р-р а ц и я Кейго подрывается с кровати, судорожно дыша. Щупает своё лицо пальцами по привычке, словно проверяя, всё ли на месте. В подушечках теплится жизнь, нервные окончания реагируют на прикосновение. Это не приступ. Дрожь унимается в теле с первым глубоким вдохом, и мысли вновь врываются в мозг, безжалостно полосуя на мелкие части. Видение было слишком реальным, слишком отчётливым, словно кто-то отмотал назад время, протянул его через нескончаемую череду произошедших событий и выплюнул в сухую реальность. Пересохшее горло саднит. Сколько он пролежал вот так? Кейго нащупывает рядом с собой телефон и щурит глаза. Десять минут. На панели задач несколько уведомлений о сообщениях. Он вводит пароль (день рождения матери) и цокает языком. Даби: ты в общаге? я думал, ты более оперативный

Вы:

Да

Он думает над остроумным ответом, но его отвлекает внезапный назойливый стук. Человек по ту сторону пытается целенаправленно вынести ему дверь. Петли судорожно скрипят. Стук повторяется снова, и Кейго вскакивает с кровати, по пути натягивая на себя линялую футболку. Путь до двери растягивается в несколько долгих секунд — ожидания, затянувшиеся узлом в горле, душат, как сплетённая из тонкого волокна удавка. Кейго кладёт ладонь на ручку и распахивает двери, взъерошенный и недовольный. Ровно за пару секунд до того, как взгляд напротив вводит его тело в лёгкую дрожь, он затаивает дыхание, будто любой, даже самый короткий вдох, безжалостно разрушит его фантомную иллюзию предвидения. И он не ошибается. Перед ним стоит Даби, запихнув руки в карманы толстовки. От него веет лёгким табачным шлейфом и сандаловым шампунем, который он почувствовал ещё тогда, в подсобке. Запахи навевают воспоминания. Даби напротив — угрюмый и сосредоточенный. Завидев Кейго, он растягивает губы в неестественной ухмылке, и непринуждённо перешагивает порог, протискиваясь в открывшийся дверной проём. Кейго пятится назад, приподнимая брови. Мысль мигает кроваво-красным билбордом, проносясь перед широко распахнутыми глазами. что-то не так — Надеюсь, на этот раз ты успел соскучиться. — Бросает Даби через плечо и падает на смятое одеяло, разваливаясь на его кровати. Кейго проглатывает колкость, давясь от подобной наглости воздухом. Даби елозит по его одеялу, сбивая его ещё больше, и устремляет вдумчивый взгляд в потолок. Кейго так и остаётся стоять в дверях с замершей над дверной ручкой рукой. Даби выводит его из ступора, приподнявшись на локтях и разглядывая его в упор: — Закрой двери, не в трамвае же родился. Кейго давится ещё раз, но слушается. На всякий случай поворачивает в замке ключ и только потом осознаёт, что именно происходит. Пытается мысленно прокрутить ситуацию, боясь обернуться — мало ли Даби исчезнет по щелчку пальцев, оставив после себя лишь сбитые простыни. Но Даби не исчезает. Он всё такой же реальный и отбрасывает бледную тень от электрической лампы на стену. Рассматривает Кейго, как музейный экспонат, и в глазах у него всё те же холодные искры. Они находятся в его комнате, и дверь заперта на ключ. Деться от подступающего волнения некуда, и Кейго не может найти ему обоснования, как бы ни пытался. Чувства рационализации не поддаются. Более того, ломают её на части. — Откуда ты узнал, в какой комнате я живу? — задаёт очевидный вопрос, теряясь в догадках. Даби в одно мгновение смотрит на него ласково, даже снисходительно, как взрослые смотрят на любознательных детей. — Связи. — Даби жмёт плечами и опускается на кровать, раскидывая в стороны руки, а затем бросает в Кейго хитрый взгляд. — И вообще, ты чего стоишь? Проходи, не стесняйся, можешь расположиться во-от здесь. И хлопает по своим бёдрам астеничными ладонями, в удовольствии ловя закипающее выражение лица напротив. А двери ведь закрыты. Даже если бы он сделал это, никто не смог бы им помешать. Даже если бы он… Кейго встряхивает головой и раздражённо скидывает со лба выбившиеся пряди. Даби громко хмыкает, будто бы улавливает каждую его мысль. От этого в позвоночник иголки вонзаются. Кейго проходит вглубь комнаты, демонстративно плюхаясь на стоящий около миниатюрного столика стул и нервно хмыкая. — Откажусь, спасибо. Тебя вообще учили предупреждать? — Мне казалось, мы уже в достаточно близких отношениях, чтобы не соблюдать формальности. — Смеётся Даби и протягивает руку, выводя невидимые линии на обоях. — И вообще я по делу. Я выяснил, кто слил наш несостоявшийся прон. — Я думал, ты напишешь. — И что мне после этих слов помешало прийти и обрадовать тебя лично? — Даби поворачивает голову и приподнимается на кровати, чтобы бросить в Кейго ехидный взгляд.— Не делай такое лицо, словно не ожидал меня здесь увидеть, птенчик, врать ты совсем не умеешь. — Ага, милый мой, весь день лежу, мечтаю о том, как ты ворвёшься ко мне в комнату и будешь мять своей жопой мою кровать. — Ехидно мурчит Кейго, прежде чем холодно выпалить. —Выкладывай давай, кто это сделал. Губы Даби вздрагивают, будто хотят открыться, но тут же сжимаются в тонкую линию. Кейго улавливает эту перемену так же отчётливо, как если бы его лицо исказилось в гримасе разочарования. Мигающий билборд в голове режет зрительный нерв. что-то не так что-то не так что-то не так Кейго прочищает горло, выводя Даби из состояния каменного изваяния. Он словно раздумывает над чем-то важным, мечется взглядом к ножкам стула, прочерчивая на полу прямую, и затем медленно, будто попав в эффект замедленной съёмки, поднимает на Кейго растерянный взгляд. Он появился здесь не просто так. Для чего-то. У него была чёткая цель. Таками понимает это так же отчётливо, как если бы чувствовал то же самое. Как если бы это были его собственные мысли. Проведённые параллели пугают до чёртиков, и сердце начинает безбожно ломиться сквозь грудную клетку. Даби делает глубокий вдох. Кейго снова задерживает дыхание. — Не важно, кто это сделал. Скорее, не факт, что не сделает это ещё раз. — Выпаливает Даби, и находит в себе смелость посмотреть Кейго в глаза. — Ты выполнил таск? В груди вскидывается секундное недовольство, но Таками быстро давит его в себе. Если Даби спросил об этом прямо сейчас, значит, у него есть какая-то цель, а это возможность выведать у него больше информации, чем он пока даёт. — Да. — И сколько тебе осталось до следующего ранга? Кейго видит, как под чёрной тканью безразмерной толстовки напрягаются мышцы. Как плечи становятся острыми, словно отсечённый по неосторожности камень. Одно прикосновение — и можно порезаться. Если бы Кейго сейчас прикоснулся к ним ладонями, попытался сжать, чтобы успокоить, расслабить, они бы рассекли ему пальцы. — Уже. — Шепчет Кейго непроизвольно, понижая голос; в глотке внезапно пересыхает, и саднящая боль распространяется по гортани. — У меня уже следующий ранг. По комнате проносится судорожный выдох. Даби откидывает голову, устремляя взгляд в потолок, и бледная кожа на его шее натягивается на линии челюсти, оттеняющей острую линию подбородка. Весь Даби как нож. Лезвие, переливающееся на солнце. Каждое его движение, взгляд, жест. Привлекательные отблески естественного света на холодном металле. Он молчит. Гоняет кончик языка по нижней губе, и затем тянется к карману толстовки, выуживая потрёпанную мягкую пачку и вытряхивая щелчком пальца по дну одну сигарету из разорванной на ребре фольги. Кейго хмурится и привстаёт, чтобы потянуться к окну и открыть его. В комнату врывается прохладный, весенний воздух, окутывая помещение запахом сырой земли и молодых листьев. — Если собрался курить, то милости прошу в окно. Не хочу, чтобы вся моя комната провоняла табаком. — Кивает на открывшийся тёмный проём. Он и не заметил, как стремительно потемнело. Фонари около общежития выхватывают из сумерек радиальные круги жёлтого асфальта. Ветер гуляет в кронах низкорослых деревьев, беспорядочно рассаженных на коротко-стриженной траве. Даби рассеянно опускает голову и мутно смотрит на зажатую в пальцах сигарету, а затем и на него. Вырванный из размышлений взгляд блуждает по лицу Кейго несколько долгих секунд, прежде чем Даби послушно поднимается и подходит к нему достаточно близко для того, чтобы запах сандала снова забился в лёгкие. Ему приходится сесть на стол и придвинуться к подоконнику, чтобы оказаться поближе к окну. Зажигалка чиркает в тонких пальцах, и маленький слабый огонёк отбрасывает на бледное лицо оранжевую тень, оттеняя слёзные борозды, кажущиеся особенно крупными в неровном свете. Даби выпускает сизый дым в темноту, поворачивая голову, и не глядя протягивает Кейго пачку. — Курил когда-нибудь? — Время потравить себя у меня всегда будет. Пачка пропадает в чёрном кармане. Молчание бьёт по нервам. Кейго шумно вздыхает, опираясь поясницей о стол, и поворачивает голову к Даби. Вслушивается в слабое шипение от кончика сигареты, зная, что через пару секунд Даби заговорит. Даби стряхивает пепел на карниз и двигается ближе к подоконнику, свешивая ногу в окно. Он больше не видит его лица. — Держись подальше от компашки Шигараки. — Внезапно крайне тихо говорит он; приходится напрячься, чтобы расслышать хоть слово. — От Джина и Тоги в особенности. — С чего бы? — Кейго поворачивается и опирается руками о стол, придвигаясь чуть ближе. — Ты стал анком, и твоя привязка с Руми теперь разорвана. Хуй знает, говорит тебе кто-то или нет, но в этом ранге ещё больше минусов, чем в случае с латуитами. Если ты лат, то тебя можно хоть как-то защитить, например, привязкой, что Руми и сделала. Но, когда ты становишься анком, ты получаешь статус общей собственности, и должен выполнять всё, о чём тебе скажут высшие — проксы и домы. — Что ты хочешь этим сказать? Даби докуривает и тлеющий бычок отправляется в темноту. Яркий огонёк пролетает мимо клумб и падает на мощёную дорожку, сыпля искрами. Даби разворачивается и подтягивает к себе колени, оказываясь ближе, чем следовало. Его дыхание обжигает щёки. Запах пепла и всё той же ментоловой жвачки, как и в тот раз. Яркие голубые глаза ловят фокус и прибивают его к земле, лишая возможности двигаться. — Я хочу сказать, что это очередное испытание, от которого ты не можешь отказаться. Не должен отказываться. — С нажимом произносит Даби. — Вижу, ты хочешь задать вопрос «почему?» Не утруждайся, я объясню тебе сам. Проксы и домы имеют полное право давать тебе задания, как было на хардкорпати. Заверенные приложением. За невыполнение ты теряешь очки. И если часть высших каким-то образом связана с Руми, то Лига существует отдельно. И они готовы на всё, чтобы поставить таким, как ты, палки в колёса. Кейго не выдерживает и отворачивается первым. Снова. Покалывает в висках — он всегда чувствовал нечто похожее, когда волнение начинало переходить границы. Тревога скручивала рёбра. Хотелось развернуться и броситься прочь. Сейчас — то же самое. Сигналы интуиции, организма, осознанности — можно назвать это, как угодно, но когда Даби смотрит на него так, всё словно удваивается и обрушивается грузом на плечи. Кейго из последних сил старается сохранять рациональность мышления и трезвый, холодный ум. — Круто, конечно, что ты пытаешься меня предупредить… — пальцы перебирают по столу, пока под подушечки не попадается шариковая ручка; голос Кейго удивительно ровный, почти безразличный, — но тебе не кажется, что такой расклад неизбежен? Я не смогу прятаться от этой Лиги всё то время, что зарабатываю баллы. Мы все в одной академии. За этим чёртовым забором. И, рано или поздно, я столкнусь с кем-либо из них. Я даже не знаю их всех в лицо! Кто они такие? Зачем это делают? Как их избежать? Я нихрена не знаю об этом, Даби, я тут всего несколько недель. — И что ты хочешь о них узнать? — Всё? Или, по крайней мере, хоть что-то. — Кейго устало опускается на кресло и поднимает на Даби потухший взгляд. Даби вздыхает и снисходительно цокает языком, склоняя голову в бок. — Окей. Смотри. Есть Шигараки, который стал домом в конце первого курса. Примерно в одно со мной время. Пока он играл, он успел собрать вокруг себя кучку таких же отбросов, как он, которые разделяют его идеологические взгляды о хаусе, мол, высшим всё, низшим ничего. Банальная хуйня, правда? Так вот, у Шигараки на всё это достаточно радикальные взгляды, и суть их проста — латы и анки должны страдать. Почему? Потому что они ссыкло, и не важно, сколько они играют — день или несколько месяцев. Они ссыкло, потому что не могут пересечь рубеж. Ссыкло, потому что не могут побороть страх перед игрой, перед тем, что могут дропнуться их самые страшные секреты. Как в случае с тобой, хотя, по сути, ты пока не выдал о себе ничего. — Кейго хмурится, пытаясь прощупать, насколько масштабное это «ничего» в рамках его собственной жизни; Даби эту эмоцию игнорирует. — И вот, у него есть свои люди. Тога Химико, Бубаигавара Джин, Игучи Шуичи и Сако Ацухиро, как основные. Я бы добавил туда Оборо Ширакумо, но у них с Шигараки в последнее время не слишком тесные отношения, да и Оборо его взгляды не поддерживает. Даби наконец спрыгивает со стола и снова направляется к кровати, оставив окно открытым. Кейго в очередной раз обдаёт порывом холодного ветра. У него горят щёки, и он не чувствует ледяных иголок, вонзающихся под кожу. — Ты сказал, что многие высшие как-то связаны с Руми, а остальные с Шигараки. А ты с кем? Где твоя команда поддержки? Даби присаживается на уголок кровати и тихо смеётся, запуская пятерню в жёсткие чёрные волосы. Всего на пару секунд Кейго выцепляет странный перелив у корней его волос, но быстро смахивает наваждение, несколько раз моргнув. Показалось? — Так-то ни с кем. — Врёшь и не краснеешь, я же вижу. — Кейго щурится и тычет в него указательным пальцем. —Окей, Мистер Проницательность. Иногда я тусуюсь с Лигой. — Даби хмыкает и откидывается назад, упираясь локтями о жёсткий матрас кровати. — Собираю последние сплетни. В компании Руми таким не сильно позанимаешься, уж дохуя они правильные. — Так-так-так… А это уже интересно. Заливаешь тут мне про безопасность, а сам захаживаешь на вражескую территорию. По твоей логике мне и тебя стоит обходить стороной. Даби опускает голову, и его лицо расползается в неопределённой ухмылке. Мурашки пронизывают позвоночник, щекотно пробираясь к шее. Волоски на руках встают дыбом. Он словно касается его, не касаясь. Становится неудобно. — Тусуюсь с Лигой не значит состою в Лиге, птенчик. Да и иметь меня под боком вполне себе удобно, разве нет? Могу поставлять тебе информацию из первых уст, самую свежую и са-амую провокационную. Так сойдёт? — Ты будто пытаешься втереться ко мне в доверие, мне это не нравится. — Кейго скрещивает руки на груди и щурит глаза в наигранном недоверии. — Стопроц уже задумал какой-то план. Да-да, вижу, у тебя это на лице написано — «я хитрый уёбок и мне нельзя доверять». Смех Даби — тёплый, как подтаявшая жжёная карамель на кончике леденца. Такой же контрастный, как вся его сущность. Кейго под этой аурой расслабляется и позволяет себе улыбнуться. Тревога рассеивается, да и Даби не выглядит таким же взволнованным, как раньше, будто их общее напряжение скомкали в тугой комок и выбросили в урну. Даби смотрит на него с тёплыми искрами в голубых глазах, будто оттаявших на несколько мгновений. Кейго внезапно забывает, что такое «дышать». — Может, ты прав, один план у меня всё-таки есть. Кейго шумно сглатывает и старается побороть вставшее в горле смятение, вызванное собственной реакцией. Пальцы неловко перебирают складки на растянутых спортивках, пока лицо автоматически растягивается в наглой ухмылке, а голос уверенно выдаёт: — Не может, а точно, иначе бы ты не пришёл сюда, а написал. При условии, что сказал ты сегодня не слишком много полезного. Даби ухмыляется и неожиданно резко запускает в Кейго подушкой — тот едва успевает выставить руки, чтобы та не прилетела ему в лицо. Подушка отлетает куда-то в сторону, и Кейго бросает в парня озлобленный взгляд, сталкиваясь с всё той же острой ухмылкой, которая тут же сбивает всю спесь. Даби потягивается на кровати, отворачивая от него голову, и тихо, но отчётливо произносит куда-то в потолок: — В отличие от тебя я действительно соскучился, птенчик.

***

Химико хватается за ручку и дёргает на себя, прекрасно зная, что дверь окажется открытой. У неё всегда получалось угадывать моменты, когда Томура не запирался в собственной комнате, чем она беззастенчиво пользовалась. Открывшийся проём впускает её в тёмное помещение, освещаемое лишь слабым светом от монитора. Окна плотно зашторены тёмной тканью. Повсюду разбросаны книги, комиксы и исписанные вдоль и поперёк тетради. На стенах — несколько плакатов с рок-группами. Одеяло на кровати сбито в один большой ком, напоминающий уснувшего зверя. В воздухе витает свежий запах сигаретного дыма, и хозяин, сидящий к ней спиной, стряхивает с горящего кончика серый пепел. Он даже не оборачивается на звук открывшейся двери, продолжая задумчиво курить, сложив ноги на свободный угол стола. Из повешенных на спинку кресла наушников приглушённо слышится старый трек Placebo*. Томура ненавидел убираться, вместо этого предпочитая наводить порядок в чужих жизнях. Химико старалась его поддерживать. Не сказать, что всё, что делал Шигараки, не было ей безразлично, однако некоторые его взгляды она разделяла. И знает прекрасно, что на данном этапе он разделит её. — Томура! — окликает она, и Шигараки отталкивается босой ногой от края стола, разворачивая кресло в её направлении; устремляет на неё усталый, безразличный взгляд. Ей наконец удаётся рассмотреть, что происходит на мониторе — окошко прогрузки сервера онлайн игры переливается серебром, отсчитывая секунды до следующей «катки», пока лаунчер подыскивает соигроков. Волосы Шигараки забраны в небрежный пучок. Его лицо, неожиданно привлекательное в тусклом неестественном свете, приобретает мягкие очертания. — Не знаю, с какой целью ты здесь, но у тебя есть около минуты. — Он лениво кивает в сторону монитора и небрежно стряхивает пепел себе под ноги, не удосужившись взять пепельницу. — Зря ты так! — Девушка обиженно дует губы, но затем улыбается, щуря глаза в своей излюбленной лисьей манере. — Тебе понравится то, что я сейчас скажу, братик Томура. На лице Шигараки ни грамма заинтересованности. Он поворачивается и нервно тычет дотлевший бычок в дно пепельницы, облизывая пересохшие губы и кривясь в ответ на надоедливое «братик». — Ну, валяй. Девушка подходит ближе и непринуждённо плюхается на скомканное одеяло, вытягивая ноги и складывая на худых коленках ладони. Хмыкает, едва стараясь сдержать ликование. —Таками Кейго теперь анкилла. Она с удовольствием наблюдает, как лицо Шигараки вытягивается в осознании. Его губы вздрагивают, едва приподнимаясь, и расширившиеся на пару секунд глаза мечутся к девушке, непосредственно болтающей ногами на его собственной кровати. Он пару секунд мерит её задумчивым взглядом, и затем ухмыляется, нащупывая на столе пачку сигарет. — Так вовремя. — Хрипло мурчит он, щёлкая зажигалкой. — И правда, Химико, на этот раз ты меня обрадовала. Металлический лязг из динамиков наушников перекрывает на несколько секунд слова песни, доносящейся будто из под толщи воды. На мониторе всплывает окно, ознаменовывающее подготовительную минуту перед началом игры. Слова песни после звучат ещё более отчётливо, и Шигараки нашёптывает их одними губами, делая очередную затяжку и поворачиваясь к монитору лицом. «Your needle and your damage done, Remains a sordid twist of fate**».