Kopf Durch Die Wand

Саша лениво зевнул. Комиссар ушёл, что здорово успокоило само по себе — а ещё он понял, что привык к этому месту и уходить бы не стал. Правильно Шевелев говорил ему: должен ещё благодарен быть за укрытие в эти времена. Волновало единственное — как там мама и брат; остальное, если вдуматься, было совершенно всё равно. Он забрался на диван, укутался в одеяло и уснул крепко: сейчас, когда за окном свистел холодный северо-западный ветер, это было особенно приятно. Скучно только было: день кончался быстро, за ним наступала темнота, а свет включать так и запрещалось — он и сидел тихо, как мышка; одно развлечение — прислушиваться к шагам на лестнице за дверью и гадать, что дальше будет. Комиссар, как нарочно, пропадал подолгу. В последние дни, как казалось, ему вовсе дела не было до Саши, и он был в иных заботах, напряженный и злой. Появлялся он ненадолго, редко, и казался ушедшим в себя, Сашу гладил и то рассеянно, хотя прежней нежности не растерял — то есть причина таилась не в том, что он наскучил ему. — У вас на службе дела плохо идут, да? — переспросил как-то Саша, дивясь собственной дерзости. Он тут же пожалел, что вообще решился открыть рот: Шевелев нагнулся к нему, и почувствовался крепкий запах не вина даже, как обычно, а водки или, может быть, просто спирта. — Я на своей службе поумнее многих буду, — вальяжно ответил он. — Так что не дождешься. — Я и не жду... Я не этого жду. Просто думал, может, вы отпустите меня? Очень тут опасно. — Что, за окном кого-то видел? — неожиданно оживился комиссар. — Следят за квартирой? — Я даже и не пойму, если следят, — вздохнул Саша. — Ну отчего, — милостиво ободрил его вдруг комиссар. — Вон смотри, — он кивнул наружу, в окно, в сторону арки, что вела во двор. — Если на той стороне улицы увидишь, как днем там стоит подолгу машина чёрная, значит — следят. — Не замечал такого. Зато на лестнице вчера кто-то ругался и бегал целый день туда-сюда. К этому комиссар отнесся презрительно. — Вот невидаль. Там каждый день ругаются. Дом-то большой, не один ты живешь. — Я по матери и по брату скучаю. Как там они? — признался наконец Саша. — Ничего особенного. Живут как жили. Матушка гардеробщицей устроилась в театр, братец третью четверть оканчивает. В авиамодельном кружке, говорят, делает успехи. — Как здорово! — Саша чуть не захлопал от счастья. — А можно им письмо написать? — Этого вот не стоит пока. Погоди, не время. И долго ещё будет не время. И сам тайком от меня не вздумай на почту бегать: навредишь им, понял? Осталось только сокрушенно кивнуть, поддаться на очередное "иди сюда" и забраться на диван, где нельзя было ни лечь, ни сесть, не прижавшись к Шевелеву. Тот гладил его по плечу, спускал постепенно руку ниже, под рубаху, гладил грудь, уделяя время соскам, что Сашу особенно смущало, потом притягивал к себе, заставляя прижаться. — Хочешь сверху? Саша смущался. Он в принципе не особенно хотел, неважно, сверху или снизу. Шевелев истолковывал это по-своему. — Значит, как обычно, — и укладывал его на диван, сам отходил ненадолго на кухню, где в шкафчике хранился вазелин. Просил встать на колени, и поза казалась отвратительной и унижающей, пока он не почувствовал один раз поцелуя, сухого и горячего, над ямочкой на пояснице. Два узких пальца побеждали сопротивление мышц: само ощущение от того, как они гладят область вокруг заднего прохода, была неприятной, но сопровождалась плавными ласками в другом месте, так что неудобство можно было терпеть, пока растягивающее ощущение не перерастало в боль и Саше не начинало казаться, что что-то сейчас порвется. Резкое грубое движение, с каким комиссар насаживал его на себя, временно прекращалось — он давал отдохнуть. Убеждал, что Саша однажды привыкнет, и больно не будет, даже приятно. И сейчас тоже может быть приятно — только не надо противиться и отталкивать его, надо, наоборот, расслабиться и раскрыться. Саша слабо оседал в его руках, давая овладевать собой. Комиссар подавался вперед, низ живота обжигало болью, но при каждом грубом толчке просыпалось нечто, похожее на смутное удовольствие, которое угадывалось пока слишком слабо за резкой болью. Шевелев видел, как мальчик вскрикивает от боли, нервничает и еле переводит дух, что хоть и казалось трогательным, ничуть не останавливало. Он поглаживал его собственный член, обхватывал сильнее, чувствуя, как тот непроизвольно тоже толкается вперед, трется нежной головкой о его грубую ладонь, тихо улыбался и давал кончить — мышцы в этот момент немного расслаблялись, и он позволял войти в себя до упора. Стройное тонкокостное сложение и нежный, но четкий овал лица, остренькая мордочка с тонкими, но красиво очерченными губами — всё это так разительно отличало его мальчика от остальных, что он стал, наверное, первым, чем Шевелев хотел обладать без остатка и чем не был готов делиться ни с кем. То, что должно быть и оставаться его собственным. Здесь он ни перед чем бы не остановился. Он больно кусал губы мальчика, делая их ещё краснее, вжимал в себя, позволяя себе тоже расслабиться и кончить, и держал так некоторое время — высший миг блаженства, примирявший со всем — и с жестокой действительностью, и с бедностью его остального существования. В эти моменты у комиссара появлялась цель, и видел он её очень хорошо. Уйти ему он никуда не позволит. Оставит при себе навсегда. И мальчик тоже привыкнет, должен привыкнуть. Поддается же он на ласки. И ласки эти дарить становилось вовсе не сложно. Хоть он и не сказал бы, что полюбил его (это чувство вообще казалось комиссару неведомым и слишком высоким), но он вполне его обожал и был готов целовать всего, пусть и сдерживался. И обожал он его целиком, от ямки между ключицами до кончиков пальцев, до той части тела, которой Саша и сам вообще старался не дотрагиваться, а уж когда комиссар, склонясь, накрывал его ртом и целовал, то силился оттолкнуть. — Не бойся, не укушу, — ухмылялся тот. — Я не боюсь. Просто... что вы так. — Нервничаешь? Саша кивал. — Тебе девушки нравятся? Его всегда будет к ним тянуть. "Да, это проблема", — говорил Шевелев себе. — Я скоро уже забуду, как они выглядят, эти самые девушки, — ворчал мальчик. — Нет, это другое. Девушку нужно добиваться. Я не о том... Я не понимаю, как так вышло. Вы с ума сошли. Причин ваших чувств точно не понимаю. — Я тебе неприятен. — Нет, вы хороший, когда не бьёте. Помню, вы забавное рассказывали про гражданскую войну. — Мальчишка, — проворчал комиссар, улыбаясь. "Как, в сущности, мало ему нужно. Как мало от меня самого требуется". Саша поерзал и отстранился. Зажался неловко: Шевелев хотел прикрикнуть на него, потом по зажатой позе сообразил, что ему больно, помог подняться и отвел в уборную. Согрел немного воды, чтобы отмыться, и сам же отмыл внутреннюю сторону бедер от сукровицы, прикрикивая и приказывая не трястись. — Вода щиплется, — Саша поморщился, увидев розоватую от крови воду. — Терпи. Какой из тебя солдат будет, если родина вдруг призовет? — Там не так будет. — Конечно. Там гораздо хуже будет. Там надо будет не в кровати валяться, а по двадцать километров в день шагать и потом окоп копать — неважно, холодно ли, жарко. — Пусть хуже! Так, как сейчас — просто невыносимо, понимаете? Шевелев убрал руку с его плеча и посмотрел прохладно, строго, так, что захотелось отодвинуться — кажется, сейчас замахнется и снова ударит. Но не стал. — Сейчас переждать надо. И это полностью в твоих интересах. Не в моих. Мне, быть может, тебя наоборот выгоднее где-нибудь на улице сцапать и предъявить как свидетеля по следствию твоего профессора — это я могу, не сомневайся. — Да уж не сомневаюсь, — проворчал Саша. — И вообще, чего я с тобой вожусь, если ты хорошего отношения не понимаешь? — добавил он. Фраза казалась издевательской, но тон у него стал металлическим — видно было, что комиссар разозлился до предела. — Иди, прошу тебя. Отправляйся на все четыре стороны, — и он простер руку к двери. Такого его настроя Саша совсем не любил; хуже того, он понимал, что косвенно виноват в нем, и тут же попытался сгладить острый угол, одновременно и укоряя себя за то, что поддался. Он повертел головой, умоляюще прошептал: "Нет, я же не к тому говорил, я вам благодарен", — но напряжение никуда не исчезло, неприятное, пугающее, требующее разрядки. — Всё равно ко мне попадешь. Но там, в камере, я с тобой уже не так разговаривать буду. И ты научишься себя по-другому вести, щенок. Это ты пока передо мной чистенький. Понятно это тебе? Соглашаться с ним было очень неприятно. Зато приступ злости у комиссара прошел, точно и не было. Он в шутку притянул его к себе, делая вид, что душит за шею сгибом локтя, пока Саша не закашлялся, не решаясь вырваться, но и то скоро отпустил, махнув рукой. Добавил, что надо потерпеть ещё немного, хотя бы с полгода, а потом всё утихнет. — И я в школу вернусь? Я это не к тому, что жажду сбежать. Тяжело целый день взаперти сидеть, здесь же ни единой книги нет. — В школу вряд ли. Сам понимаешь, какое к тебе там будет отношение после того дела. Тебя же разыскивают, ты не понял? — Но как я тогда? — растерялся Саша. — Если я работать нигде не смогу? — Я тебя не прогоняю, — ухмыльнулся Шевелев самодовольно. Он своего добился — ещё раз припомнив своему мальчику, что его ждет, развеял всякие иллюзии и желание сбежать, и мог быть теперь по-своему счастлив. Не сказать, что в его радости было что-то жестокое — скорее наоборот, боязнь потерять была искренней и потому хоть в чем-то чистой, хотя эгоистичной безмерно: это он понимал. Но он, в конце концов, в меру сил о своем мальчике заботился, притаскивал и еды, и книг, и одежды. Зима за окном переходила в весну, сперва мокрую и слякотную, а потом в настоящую, цветущую. Светлые вечера становились куда длиннее, и Саша проводил их за очередной книжкой или воображал себе, как пишет письмо родным. Шевелев пропадал не то что днями, а иногда неделями — к счастью, хотя бы предупреждал. Выглядел он обычно при этом невесело, да и в любом случае отсутствие его означало голод, всякую боязнь высунуться и скуку: самого комиссара можно было хоть порасспрашивать, что творится; страшное дело — Саша понял, что сильно к нему привык. — Что-то ты загрустил совсем. И бледный какой-то. — Скучно. — Можем прогуляться, — предложил вдруг он. Саша растерялся. — Выйдем попозже вечером, пройдемся до дендрария. Район там тихий, народу нет почти. Что, боишься? — П-пожалуй. После того, что вы рассказывали, так и будет казаться, что меня все ищут. — Ну, тогда тут посидим. Мне тебя тоже никуда отпускать не хочется, знаешь ли. — Так не может всегда продолжаться. — Продолжаться так может долго. Но я думаю, ты счастья своего не осознаешь. — И комиссар прижал его к себе, свою желанную добычу, наслаждаясь теплом чужого тела и биением чужого сердца, с любовью оглядел лицо, стиснул крепко. — Я ведь найду способ тебя при себе оставить, не переживай. Ещё через месяц он и впрямь пришел домой с большим тюком вещей и с бумагами, которые развернул, подзывая Сашу. — Вот, смотри. Это — новый ты. Видишь? На развороте паспорта читалось чужое имя; фотография была смазанная, серая, невзрачная. — Я разве похож? — засомневался он. — Почему нет? Похож. Держись только посмелей, а то как пришибленный. До такой степени я тебя запугал, что ли? Ладно, слушай дальше: возьмешь все это, переоденешься, а завтра с утра явишься к воротам шестой военной части. Знаешь, где это? — На проспекте... На перекрестке. — Хорошо. Скажешь, что хочешь поступить добровольцем. Тебя запишут, оформят дело, отправят куда-нибудь на пункт подготовки... Ну, если ты нормы ГТО сдавал, знаешь, что это такое. Там придется задержаться. — А дальше? Комиссар ухмыльнулся. — А дальше мы с тобой, молодой человек, снова встретимся. Но ты уже будешь моим помощником, — сказал он. Тут всё было понятно: он собирался всеми правдами и неправдами сделать так, чтобы дело юного добровольца попало к нему и чтобы Саша остался при нём же, но в законном статусе. — И главное — не вздумай бежать с этими документами. Снова попадёшь ко мне же, но в ином статусе. И там я с тобой нежничать совсем не буду. — Вы и так... не нежничаете. — Ой ли? Он прижал его к себе, руки сперва положил на пояс, но скоро спустил ниже, гладя ягодицы, сминая их, вжимая в себя. Ранним-ранним утром, ещё в сумерках, Саша оказался у ворот части, где уже стояло несколько таких же, как он, парнишек, переминавшихся с ноги на ногу. Наверное, стоило бежать. Будь он посмелее, плюнул бы на все запреты и махнул бы на вокзал, оттуда — в Финляндию, хотя поплутал бы, отыскивая место на границе, которое не охранялось. Или лучше бежал бы сперва в Латвию, а оттуда — в Польшу... Но похоже, что всякий дух авантюризма погас в нем за прошедшие месяцы безвозвратно и слишком привык он к устроенной ему Шевелевым западне, и выбираться из неё не желал. В намеченном им пути всё было ясно и тоже оставалась часть надежды на то, что не всесилен комиссар, не всё ему удастся, и Саша уедет куда-нибудь с военной частью на Дальний Восток, а там жизнь и впрямь начнётся совсем другая. В это хотелось верить. А дальше времени на раздумья и на мечтания, к которым он так привык, не осталось совсем. Прямо из части на тряском грузовике его с двумя десятками других парней повезли далеко куда-то, сперва к вокзалу, оттуда — в пригород, и время теперь текло не мучительно долго, а быстро, по расписанию. С непривычки к тому же усталость валила с ног, и Саша к вечеру клевал носом, дивясь разве что тому, куда жизнь его швыряет, и ничему больше. Пока что он ползал животом по грязи на стрельбищах, бегал долгий кросс по пересеченной местности, тренировал меткость в тире, зевал на занятиях по политподготовке и радовался тому, что в казарме не слишком задирают остальные; он и там остался замкнутым, погруженным в свои мысли. Но дело его ещё не легло на стол комиссару, а сам он успел по нему соскучиться — говоря точнее, думал: сдержит тот обещание или не сдержит? Первые недели выдались сильно тяжкими, и только надежда эта и спасала, да осознание того, что так или иначе он не сидит сейчас за решеткой по собственной глупости, а послужит родине и, в конечном счете, только и оставалось, что согласиться с тем, что комиссар поступил мудро, даже если солгал. Это примиряло с действительностью, и Саша старательно убеждал себя, что вовсе не ждёт встречи с ним, а наоборот, скрывается, что он вовсе не привык, что он всегда боялся его. Сухие длинные пальцы перебирали края картонных обложек личных дел, серые холодные глаза бегло просматривали их, отыскивая одно-единственное. — Этот вот подойдет? Петрович, а? Ты же их лучше знаешь? Надежный парень? — Себе на уме, но положиться можно. — Точно? Петрович, точно такой же комиссар и по совместительству замполит на тренировочном полигоне, пожимал плечами. — Как-то надо было бежать километров десять, в конце ждать в условленном месте связного — принять условное задание. А там — дождь как из ведра. Так он, знаешь, даже под ёлки соседние не отошел, так и ждал, где сказали. — Исполнительный, значит... Это хорошо. — Не нравится мне этот его образ — весь он знаешь, такой, как благородный лорд в изгнании. По мне, так лучше, когда с человеком запросто можно... — Попробуй с тобой запросто, он же в подчинении. Субординацию соблюдает. — Всё равно это видно. — Я, наоборот, не люблю простоту эту, которая хуже воровства, — Шевелев поморщился. — Ладно, пришли мне его на недельку. Если пойдет, оставлю. Нужен помощник. Самому уже никакого ни времени, ни здоровья нет по всем явкам кататься.