Kopf Durch Die Wand

— Не понимаю, почему этот, — продолжал расспрашивать зашедший в кабинет Шевелева Петрович. — Взял бы из кого посообразительней, лейтенанта какого-нибудь... — Он и станет лейтенантом, — ответил Шевелев меланхолично. — Из местных, хочу сказать, из проверенных, которые все знают уже и в курсе... Я знаю, что там за парень, и он ведь, скажу тебе прямо, не блещет. — Мне такого не надо, чтобы он на мое место метил. Зашедший усмехнулся. — Тебе надо такого, чтоб он по гроб жизни благодарен был, что ты его из общей казармы вытащил? Вопрос ответа не предполагал, но Шевелев пояснил всё-таки: — Бумаги принести-отнести много ума не надо. Лицо приметное, в случае, если сбежать решит, быстро узнаем. — Ах ты вот с какой стороны смотришь... Ты, выходит, даже и не надеешься... — Надеяться надо на лучшее, а готовиться к худшему. Это теперь наш общий курс, — ответил Шевелев строго. Они разошлись. На другое утро Сашу сняли с дежурства по кухне и проводили в домик коменданта при части, куда он дошел уже заметно бледный. Хорошо, если это обещанное комиссаром свидание, а если в документах обнаружилась ошибка? А если комиссар решил не держать слова, а сразу его с поддельным паспортом сдать? Или местные обнаружили несостыковку при проверке... Могли обнаружить, что паспорт такой не выдавался... Много чего могли — вот он и не смог сдержать нервной дрожи, пусть и силился ее унять, представ перед круглолицым и в общем довольно добродушным комендантом. — Решили тебя направить на важную и ответственную работу, рядовой. На дело защиты родины от ее врагов, не только внешних, но и внутренних! Саша выдохнул и кивнул. К следующему утру он возвратился в стены того здания, куда года два назад заходил совсем другим человеком — с другими чувствами и мыслями. Тогда здание управления внутренних дел казалось неуютным и неприятным, поскольку обитал в нем самый ненавистный человек, а теперь всё стало казаться родным и знакомым, уютным даже, хотя уюта не прибавилось ни на грамм, и даже более обшарпанными казались его крашеные темной зелёной краской стены. И дверь в знакомый кабинет толкнул, стараясь держаться ровно и прямо, на одном дыхании быстро выпалил, что прибыл по приказу — чтобы сбившееся дыхание не выдало. Комиссар остался тот же, но при виде него едва удалось сдержать улыбку. "А ведь я рад встрече. Надо же", — подумалось ему. Комиссар в ответ смотрел проницательно и сдержанно, пока знакомства ничем не выдавал. Осмотрел цепко. — А вещи где? — Какие? — растерялся Саша. — Личные. Где устроился, спрашиваю? — рявкнул он так, что едва успокоившийся Саша вновь строго вытянулся. — В части... В военном городке. — Вечером съездишь и заберёшь. Я напишу записку коменданту. Ты мне рядом нужен, — будто бы пояснил он, хотя Саше это все пояснять не надо было. Саша вообще рассчитывал поговорить и поделиться десятками новых открытий — и теперь соображал, как это глупо было с его стороны. На службе-то! Шевелев первым делом поручил ему отнести целую стопу личных дел обратно в спецчасть на хранение, потом велел найти другие, целый десяток, выписать во всех что-то, потом велел отпечатать это все и оформить в докладную записку, в которой придирался то к отступам, то к полям — так и день прошел, и Саше уже не верилось, что этот человек мог быть с ним совсем другим. Что ещё сильнее удивляло — так это то, что работа была хоть и муторная, но самая простая и понятная, а он-то себе воображал, что придется отыскивать тоже врагов народа, скрывающихся под чужими именами дворян и белых офицеров. Оставалось посмеяться над собственной наивностью. За делами день кончился быстро, начало темнеть, в кабинете зажглась лампа, дававшая одному читать свои записи, другому печатать. "Что, если он вообще домой не уходит?" "Тебе же спокойнее. Думаешь, он тебе дома отдохнуть даст?" "Да, да. Тут хотя бы не лапает. Я так успел от него отвыкнуть", — соглашался Саша с собой. "А мне кажется, ты жалеешь об этом. И привыкнуть ты успел", — возражал внутренний голос. — Ладно, идём домой. Не век же тут сидеть. Наше от нас не сбежит, — и Шевелев, напоследок сняв трубку и набрав короткий номер, бросил в нее: — Машину к заднему входу. Саша бросился прибирать бумаги. Он снова успел напредставлять себе долгую беседу во время пути домой, но после его слов понял, что разговора не будет. Возможность проехаться на машине, правда, сама по себе обрадовала его до сих пор мальчишескую душу, и темная машина восхитила вся: от обитых кожей сидений до стойкого запаха бензина внутри. По пути он во все глаза смотрел на быстро сменявшие друг друга панорамы улиц, а потому и думать забыл о мечтавшемся разговоре. — А его до части довези, а потом обратно, — оборвал его мечты комиссар и, черкнув пару строк, вышел. Увиделись они уже в совсем непроглядной темноте. Дверь в квартиру открылась, и на пороге возник Шевелев. Он отошёл, и увиделась за его спиной высокая светлая комната, даже не комната — зал, а в нем застекленный выдающийся из стены эркер, а за стеклом — огни ночного проспекта, уходившие вдаль. — Да раздевайся, чего встал, — заметил комиссар, пока Саша стоял, осматриваясь. Он воображал себе Шевелева в быту таким же аскетичным, и это ожидание отчасти сбывалось, но отнюдь не во всём. Квартира была обставлена без всякой роскоши, без претензии, строго, скудно даже, но вместе с тем виделась за отдельными вещами судьба и характер хозяина. И следа бедности не было ни в чем — ни в посверкивавших медью и стеклом светильниках, ни в большом тяжелом зеркале с рамой из темного дерева, ни в самих светлых стенах и высоких побеленных потолках. Шевелев неожиданно рассмеялся, глядя на всё ещё замершего молодого мужчину. Саша поймал его взгляд и неуверенно стащил с себя сапоги, нагнувшись. — Не верится, что я теперь здесь... с вами буду. В нем таилось необъяснимое чувство того, что Шевелев всё же прогонит его обратно и вообще приказал ему явиться сюда с вещами вовсе не ради этого, а ради очередной жестокой насмешки, к примеру, чтобы проводить его в черный фургон, который отвезет его к зданию следственной тюрьмы — хотя с чего бы? Ведь до сих пор все действия комиссара указывали на совсем иные его намерения. Он и сейчас приблизился, окидывая придирчивым и горящим взглядом стройную фигуру, подпоясанную широким тёмным ремнем, потом взял за этот ремень и притянул к себе, заставляя Сашу чуть не специально упасть на себя. Прижал к себе так, что мальчик его чуть не задохнулся, впился жадно в желанные губы, которые неуверенно поддавались ему. Вдоволь искусав их, с усилием отстранил и повел за собой. Махнул рукой на шкаф: — Вещи туда складывай. — Спать я тут буду? Или мне на полу себе постелить? — обернулся Саша на комиссара. — Ну постели, — до странного легко согласился Шевелев. Он приобнял Сашу, бесцеремонно гладя, задирая на нем гимнастерку, чувствуя, как мальчик замирает, смущаясь. Всмотрелся ещё раз в лицо, которое успело не раз напомнить о себе, пока он бывал тут одинокими вечерами и долгими днями в своем кабинете. Еле удержался, чтобы со всем желанием не прижать его к себе снова, отстранил, наблюдая, как парень зевает — и даже этот жест показался вдруг донельзя дорогим, в очередной раз утвердившим внутреннюю уверенность, твердое желание никогда и никуда не отпускать. — Чаю выпьешь? Или слишком вымотался? Мальчик кивнул, подтверждая последнее. — Иди умывайся — и марш спать, — отправил он его тогда в уборную, а сам занялся устройством постели, в кои-то веки жалея, что собственная койка слишком узкая, равно как и диван в гостиной. Мальчик, едва вернувшись, лёг быстро, где ему постелили, и провалился в сон, крепкий и глубокий, совершенно игнорируя комиссарскую вечную бессонницу, которую сегодня подогревало ещё и возбуждение от долгожданной встречи. Посреди ночи Шевелев, вымотавшийся, не выдержал-таки и поднял его, утаскивая к себе и устраивая под боком — может, в другое время Саша сопротивлялся бы, но теперь только сонно кивнул и улёгся поудобнее, даже приобняв его. Шевелев, вздохнув, сам задремал постепенно, решив, так и быть, отложить страсть на завтра. Под утро, когда желание превратилось в совсем уж нестерпимое, он очнулся, снова и снова гладя желанное тело, просовывая ладонь между узких бедер и игнорируя любое явное или неявное недовольство. Мальчик приоткрыл слипшиеся глаза и вздохнул, но всё же ответил объятиями, в которых читалось смирение перед лицом рока, судьбы, которая отыскала его в лице Шевелева. — Грустишь? — Нет. Вы характера моего не знаете. Я вполне смирился. — А однажды ненавидеть меня начнёшь. — Этот этап я уже прошел. Я... Наоборот, думаю иногда, что если бы был у меня отец, он бы меня любил, как вы. И тоже был бы такой же строгий и суровый. При этом последнем признании голос его дрогнул, и Шевелев понял, что Саша ничуть не лжёт — а потому оно было особенно ценно, и он стиснул его крепче прежнего, устраивая на себе. Сам комиссар был далёк от того, чтобы шептать бессвязные глупости. — Хочешь сверху? — руки его уже уверенно оглаживали ягодицы, раздвигая их. — Может, так будет не... настолько больно. Но Саша всё равно помотал головой, предоставляя вжать себя в постель и лечь на себя сверху. — Больно, — запротестовал он при первой же попытке втолкнуться в своё узкое нутро. — Пожалуйста! У Шевелева желание стучало в висках, биение сердца отдавалось шумом, так сильно он его желал, что с трудом понял, что мальчик просит принести мазь, и отправился за вазелином. Надо было, и впрямь, хоть немного сдерживаться: нельзя же до такой степени себя не помнить, да и последствий в виде крови он вовсе не хотел. Потому он принялся плавно размазывать неприятно пахнувшую мазь вокруг узкого отверстия, иногда с нажимом вводя в него два пальца и чувствуя, как оно сжимается непроизвольно, сколько ни проси расслабиться. Не удержался от соблазна услышать ответный вздох возбуждения и просунул ладонь ему на пах, методично лаская Сашин член в одном ритме с движениями собственных пальцев внутри мальчика. Саша краснел от смущения, но не вырывался, даже напротив, охотно толкался в его руку, потираясь о шершавую ладонь, доверчиво позволяя управлять собой. И эта спокойная доверчивость возбуждала желание сильнее, чем могла бы, к примеру, ответная страсть, которая показалась бы неестественной; она указывала на то, что мальчик вполне смирился и бросил наконец свои разговоры о том, что "противно природе". Он увидел в нем отца, и это признание было комиссару дорого. Сам он видел в нем нечто утонченное и прекрасное, совершенное "я", что шло вопреки его убеждениям в том, что человек не должен делать ничего для себя, а все для других, для общего блага. Он осознавал жестокость своих притязаний, но расставаться с ними не желал и вполне оправдывал себя тем, что должно же у него оставаться хоть что-то дорогое, чтобы понимать ценность человеческих отношений, чтобы было что-то, что отличает его от равнодушного автомата, нацеленного лишь на то, чтобы служить. Потому комиссар позволял себе сейчас откровенно наслаждаться обладанием этим телом, ловить упоение каждым негромким вскриком, оставлять на нем следы своего обладания, грубо целовать, тихо обещать, что все будет отлично; это был тот редкий момент, когда он не испытывал отвращения к собственным низменным побуждениям — только с ним вдвоём такое бывало. И он, конечно, ничуть сейчас о своем мальчике и его чувствах не заботился, забота пришла позже, когда он ощутил видимое свидетельство его ответного желания, и сам смог выплеснуться, а потом лег и прижался всем телом, обнял за плечи в нахлынувшей нежности. Саша лежал и прислушивался к собственным ощущениям. Было больно — очень, и наверняка боль будет напоминать о себе ещё весь следующий день, но ему было дорого само то, как комиссар его обнимает. Он осознал, что скучал, и что это грубое проявление желания казалось ценным. Нет, он не смирился со своим положением, по крайней мере, до полного осознания ему было далеко, и он строил до сих пор планы о том, что всё станет по-прежнему, страшная тень из его прошлого исчезнет. С другой стороны, наполняла его самая глубокая благодарность к комиссару, который не только пощадил, не сделал его изгоем общества, но и доверил место рядом с собой, почти наравне. Иногда гнев прорывался — Саша тогда назло отправлялся в законный выходной гулять, если только Шевелев не отправлял его по своим делам. Отчитываться он не собирался и часто бродил вокруг старой школы или отправлялся в старый большой парк; прогулки свои он считал частью собственной свободы и думал, что они поставят комиссара на место, укажут, что и у него могут сохраняться тайны — ровно до того момента, как комиссар очередным воскресным утром, лениво зевая, сообщил: — Куда опять? В парк и вдвоем могли бы сходить. Саша возмущенно обернулся. Тот только ещё поддразнил: — А чего? Думаешь, мне мороженого не хочется? — Откуда вы... — мальчик от возмущения не находил слов. — Вы следите, что ли? — А если слежу? — нагло ответил комиссар. Следить он в действительности и не думал, так, заметил раз выпавший из кармана билетик на двадцать первый трамвай и сопоставил, что к чему. Жизнь их понемногу входила в уверенную колею, устоялась, и Саша знал, что на каждую допущенную им ошибку будет своя мера наказания: Шевелев был выше того, чтобы грубо его избивать, но он был такой человек, что у него и простое молчание зачастую становилось хуже всякой пытки. И на колени он его нарочно не ставил — это только так выходило, что Саша перед ним рано или поздно в такой позе оказывался и каялся за промах или сознательно допущенную вольность. Быть может, он и позволил бы себе однажды что-нибудь совсем уж запретное: сбежать и начать встречаться с девушкой, к примеру, и кто знает, что из этого бы вышло и как бы с ним обошелся его комиссар — но все карты ему спутала война, на которой стало совсем не время искать лучших отношений, и вообще не время было думать о себе и жалеть себя. Комиссар, естественно, и там оставил его при себе. Для него-то это как раз было время заволноваться всерьёз. Не раз он в холодном поту представлял, как мальчик ловит шальную пулю — этого хватало для того, чтобы в полной мере почувствовать выжигающее всё внутри горе его отсутствия. В таком случае ему здесь совсем не оставалось ничего, за что он мог цепляться, единственным выходом стало бы уйти вослед. Потому Сашу он при себе удерживал крепко, всё чаще в тылу; то, что вести себя приходилось сухо и сдержанно, не позволяя случайной вольности, только усиливало поглощавшую его страсть. И Саша со временем привык к ней — жалел уже не столько себя, попавшего в сети, сколько его, старался бывать заботлив, хотя в минуты раздражения напоминал, конечно, о своих загубленных перспективах. Шевелев, когда бывал трезв, зло огрызался и велел заткнуться; когда случилось один раз начать жаловаться ему пьяному, Саше уже через секунду в живот уперлось дуло нагана. — Я, может, тоже жалею, что не посадил тебя тогда. Вышел бы ты через десять лет безо всякого имущества, обратно бы ко мне приполз. — Я бы лучше там остался... на северах. Шевелев усмехнулся. — Там, брат, не для таких мышат, как ты. Там жизнь суровая. Она бы тебя сломала. Да я бы тебя тогда отыскал — ты бы мне отсосать за милость считал! А погляди-ка на него теперь: гордый. Саша уязвленно помолчал. — Обидно такое слышать... после всех с вами лет, честное слово. То есть вы не любить, вы унизить хотите всё это время? Комиссар вдруг накрепко обнял и вжался в него лицом, убрав наган. В неправоте он не признался, разве что головой покачал еле заметно: поймать это движение было тяжело, потому что он слишком сильно уткнулся ему в грудь.