Как во мне умер поэт

«Завистники, пусть скалят зубы, Пусть деревенщиной зовут! Да, дом родной — Дикий простор полей, И чужд мне строгий столицы лик Но, горд я тем, что я… Дикорастущий, Вольный стихотворец!» — Димитрий с важностью выводил эти строки, театрально прикрыв глаза, закончив, он всплеснул руками поставил значительную точку и взмахом довершил знак восклицания. Щуплый юноша был горд собой, не замечая в словах бахвальства. Пускай думают, что он в деревне не по воле случая, а намерено пребывает, вдохновляется видами, простой жизнью. Димитрий выпрямился на старом стуле недовольно морщась от его скрипа. Что-то мелькнуло у двери в полумраке. Юноша замер и тяжело вздохнул. Его распирало от негодования. Он знал, Даронцева, будь она не ладна, опять вошла без стука и заглядывает через плечо. Любопытно ей всё что он пишет. Не оборачиваясь, он видел, как пухлые губы её подёрнулись насмешливой улыбкой. -Дикорастущий… — Добродушно рассмеялась она, невзначай потянувшись чтобы закрыть окно, выходившее на поросшее высокой травой поле. — Лопух вы, дикорастущий! — не успел Димитрий опомниться как рукопись оказалась в её мозолистых руках. -Позвольте.! — Негодующе всплеснул он руками, пытаясь вернуть стихи. Даронцова ловко увернувшись, не обращала внимания. Юноше смирившись вернулся за стол. Ему странной казалась такая бесцеремонность, он даже был ею слегка уязвлён. Но почему-то ему представилось, что сейчас эта недалёкая женщина должна восхищённо ахнуть и осыпать похвалами его стихи. Димитрий, самодовольно откинувшись на спинку стула терпеливо ждал, наблюдая. К его удивлённою в этой простой женщине просыпалась что-то эдакое. Подвижное лицо омрачалось серьёзностью и во всей её грузной фигуре проявились важность и стать. Будто и не простая помещица вовсе, а философ, академик, не меньше. Такое несоответствие, нелепица, просто абсурд. — «Завистники» ишь ты. Сколько важности, сколько важности. — Бормотала с издёвкой она, уже не первый раз внимательно пробегая глазами по первым строкам. -Да, завистники! — Всполошился горделивый юнец. — Я… Я Поэт! В Петербурге моё имя на слуху. И да, да у меня есть завистники. Даронцова, эта презренная женщина, которая даже в свет не вхожа, которой вовсе не дано понять поэзии посмела смотреть на него со снисхождением, нет, с жалостью! Димитрий был оскорблён. А она заговорила, заботливо так: -Ну, милок, сами посудите. Как это всё избито, как пошло. Сколько в вас Байрона, сколько Мильтона! Димитрий упрямо не смотрел ей в глаза, но она продолжала: -Вы знаток видно, похвально. Но задумайтесь… А сколько в ваших стихах вас самого…? — Даронцова осторожно вернула рукопись на стол. Она смотрела на ю ношу в упор, но так и не сменилось хмурое выражение на болезненно бледном лице. Тёмные глаза юноши затравленно глядели исподлобья куда-то в сторону. Он не слышал, не желал слушать эти бредни. Даронцова вздохнула, её с возвышенной гордостью приподнятые плечи устало опустились, как под тяжким бременем и она вышла, бесшумно прикрыв за собою дверь.