Как во мне умер поэт

"Как смела, как только посмела она, эта вздорная женщина!" – Димитрий напряжённо мерил шагами своё комнатушку. Мало ей, несведущей в поэзии было лесть со своими советами, так нет… Сегодня вернувшись к стихам юноша обнаружил, что все свои бредовые замечания она нанесла на лист, испоганя рукопись. - " Я этого так не оставлю! Сегодня же всё выскажу, потребую расчёта и... И.…! " - Нет, к несчастью, съехать и квартировать где-то ещё он не мог. Ведь Димитрий здесь, в деревне под Москвой, ради неё, ради своей любезной, Марии. Последние деньги потрачены были чтобы последовать за ней из Петербурга, да и нет больше мест, где бы сдавались комнаты за такие гроши. Димитрий в задумчивости опустился на белые простыни никогда не заправляемой постели, в руке была злополучная рукопись. Он не мог поссориться с хозяйкой и уехать, хлопнув дверью, но и не желал мириться с тем, что эта взбалмошная дама бесцеремонно влезала в его жизнь, а главное в святыню его – стихи. Как же гнетёт непривычная тишина деревни. Юноша по старой привычке ждал чего-то, сам не зная чего. Привык что в столице стоит обождать немного и всё перемениться, само собой разрешиться или хотя бы подбросит нужную мысль. Но здесь, в глуши, мир обездвижен, до ужаса спокоен. Только ветер за окном неприкаянный, бродит среди поблёкших высоких трав заброшенного поля и сквозняком проникая в дом колышет выцветший тюль занавески. Димитрий очнулся с нервозно повторившимся стуком в дверь, раздражённым вздохом за ней и удаляющимися шагами. Посланная Даронцовой служанка хотела позвать на завтрак. Машинально одевшись, поэт побрёл в столовую. Под ногами протяжно скрипели доски, вечно понурый опущенный взгляд подметил, что пол был только что подметён. Всё в этом доме также чисто, опрятно, пусто. Даже единственная служанка, как тень, не слышно её, не видно. На перепутье меж гостиную и столовой Димитрий остановился с серьёзной миной. Он снова подбирал что выскажет хозяйке дома: “ Прошу простить мне мою возможно излишнюю прямолинейность…” – Нет, незаслуженно формально. – “ Простите за прямоту, но я не намерен терпеть…” – Возможно “не намерен” - излишни грубо… Поэт отвлёкся. Из – за слегка приоткрытых дверей гостиной доносился незнакомый голос. Гость? Не может быть, за всё то время что Димитрий здесь затворница ни разу никого не принимала. Голос низкий, мужской, но слишком галантный для безграмотных крепостных. Может муж или сын? Но странно тогда, почему о них не судачили слуги, и сама она ни слова не проронила. Димитрий невольно сделал шаг к двери, и как бы невзначай заглянул в щёлку. Видеть он мог только саму хозяйку, она стояла, сложив на груди руки, слушала, со скучающим видом поминутно поглядывая на часы. - Сударыня, вы даже не представляете как я вам благодарен. Если Москва Афины, то вы непременно Аспазия! – Рассыпался в похвалах гость. – Могу ли я как-то воздать вам должное? -Не стоит. – Равнодушно отвечала хозяйка. – Думаю, вам пора, если хотите поспеть к обедне. – Сказала она и направилась к двери проводить его. Встрепенувшись, смущённый Димитрий торопливо прошёл в столовую и усевшись за стол для вида стал нервно отхлёбывать уже остывший через чур крепкий кофе. Стыд и любопытство противореча друг другу заставляли его затаиться, навострив слух. Хозяйка и гость, не заглянув в столовую, не заметили юноши. Гость оказался непримечательным низкорослым столичным франтом с редкой сединой в волосах. Для сына был слишком стар, для мужа держался слишком формально. Предательски хлопнула за ними тяжёлая дверь, не дав расслышать ни слова. Через минуту послышался стук и скрип колёс по мощённой дороге. Завтрак Даронцовой в тот день так и остался нетронутым.