Ты сам определяешь, кто ты есть.

Кора Очередным воскресным утром Лилит собрала всех у нас в комнате (только одному Мерлину известно, как мальчики в очередной раз попали в женское крыло). Гермиона была очень возмущена таким явным нарушением правил, Оливер тоже был не в восторге, а близнецы лишь хихикали над взволнованной третьекурсницей. Лил очень долго возилась в ванной, что даже я уже потеряла всякий интерес к тому самому событию, которое подруга сама окрестила как «крышесносное». — Лил, ну давай уже быстрее, сколько можно?! — возмутился Джордж. — Я не готов торчать тут весь день, — добавил Фред, а после ехидно пропел, — только если это не очередное твое утреннее шоу. — Кто-нибудь мне объяснит, о каком шоу постоянно говорит Фред, — возмутился Оливер, явно недовольный тем фактом, что кто-то отзывался о его девушке в таком контексте. — Видишь ли, Лилит как-то решила… — но не успел Фред закончить, как дверь в ванную распахнулась и из неё вылетела наша подруга. Все замолчали на несколько секунд, Фред так и остался с открытым ртом. Перед нами стояла всё та же Лилит Малфой, с теми же голубыми глазами, в которых отражалось все необъятное и свободное небо, с той же лучезарной улыбкой, которая могла согреть даже в самую холодную зиму. Но вот её главная отличительная черта, её длинные серебристые волосы… они … изменились. — И что за крышесносные изменения, — с ухмылкой протянул Джордж, нарочито прищурившись, — по‑моему, Лилит как была самой яркой девушкой в Хогвартсе, так и осталась. Ничего не поменялось! Оливер, который всё это время стоял рядом и молча наблюдал, мягко улыбнулся и шагнул к Лилит: — Ты выглядишь потрясающе, — тихо сказал он. — Но как ты решилась? Лилит слегка повела головой — тёмные локоны мягко скользнули по плечам. Она с лёгкой усмешкой посмотрела на друзей: — А что именно должно было измениться? — спросила она, притворно недоумевая. Джордж развёл руками: — Ну, может, причёска чуть иначе лежит? Или освещение такое… В общем, выглядит классно, но я бы ни за что не догадался, что тут какая‑то глобальная трансформация. Фред всплеснул руками: — «Чуть иначе лежит»? Джордж, она теперь совершенно другая! Серебристые волосы — её визитная карточка — исчезли. Вместо них — тёмное каре. Ты вообще понимаешь, что это значит? Оливер не отрывал взгляда от Лилит: — Это значит, что ты наконец сделала то, о чём давно думала. Я рад за тебя. Лилит кивнула, её глаза засветились: — Да. Надоело быть «той самой Малфой с серебристыми волосами». Как будто это единственное, что люди замечают. А теперь… теперь я могу быть просто Лилит. Без ярлыков. Я, до этого молча изучавшая перемены, наконец заговорила: — Лилит, ты выглядишь потрясающе! Это так смело… И так по‑новому. Но при этом ты всё ещё ты. — Ну ладно, теперь я точно буду внимательнее, — в той же шутливой манере добавил Джордж, — Хотя, признаться, ты выглядишь невероятно. Теперь придётся следить, чтобы толпы поклонников не перекрывали нам путь в Большой зал. Лилит шутливо толкнула его плечом: — Не преувеличивай. Просто я наконец‑то чувствую себя собой — настоящей. Оливер с нежностью посмотрел на неё: — Ты и есть настоящая. Всегда была. А сейчас просто показала это всем остальным.

***

Все разошлись по своим делам: Фред и Джордж сказали, что им нужно протестировать свои новые изобретения (не повезло тому, на ком они будут проходить), у Лилит была встреча с Беном, а Гермиона была с мальчиками у Хагрида. Я осталась одна, это случалось крайне редко, но я все же не очень любила эти моменты. Мне было тяжело справиться со своими мыслями, в этой оглушающей тишине, они накрывали меня словно огромная волна, угрожающая уничтожить все на своем пути. Поэтому я решила прогулять по заснеженный просторам и полностью погрузиться в свои мысли. Я смотрела на небо, такое голубое в этот день, такое свободное и независимое. Я вела дневник, специально для таких моментов, когда не знаешь, как справиться с нахлынувшей тревогой. У меня были друзья, но я часто чувствовала себя такой одинокой. В такие моменты особенно начинаешь сомневаться в себе, в своих сила, возможностях и знаниях. Люди тщеславны, и я тщеславна. Как бы я не пыталась это отрицать. Когда вокруг тебя люди, которые тебя любят, очень легко потеряться в этом тщеславии. Когда есть люди, которые соглашаются с тобой и разделяют твою точку зрения, хочется говорить, кричать, делиться. Это тешит твое самолюбие. Тщеславие приводит к нетерпимости, к ненависти. Все больше страданий, все больше страдающих. И все напрасно. Словно короткое замыкание: свет погас. И я здесь, во тьме прозрения. Истина черна. Мы ослеплены своим тщеславием. Только в моменты неудач мы прозреваем и видим, что мы не идеальны, что в каждом из нас есть что-то, что оскверняет нашу душу. Римус всегда мне говорил, что я ещё маленькая, неопытная. Что я ещё не пожила, ещё не почувствовала, ещё не ощутила. Я всегда обижалась, но всегда знала, что он прав. Факт того, что это меня обижает, уже говорит о многом. Лилит тщеславна. В своем стремлении избавиться от того, что больше всего напоминает о её происхождении. Она лишь больше привлекает внимание и придает этому значение. Раньше её замечали за серебро в волосах, теперь — за смелость изменить их. Суть не в том, кем она была. Суть в том, что ей всё ещё важно, чтобы на неё смотрели. И я? Я сижу здесь, в своей тишине, пишу о тщеславии, как будто я выше него. Как будто мои сомнения — это не та же игра, только в обратную сторону. Я не хвастаюсь, я страдаю. Но разве это не тоже способ быть замеченной? Разве мои строки не кричат: «Посмотрите, какая я глубокая, какая проницательная, какая одинокая»? Я засмеялась — коротко, горько, в пустоту. Я закрыла дневник и сунула его в карман. Ветер слегка шевельнул страницы, будто пытался дочитать мои мысли до конца, но я не стала его возвращать. Иногда лучше оставить всё как есть — незавершённым, необдуманным, просто лёгким следом на бумаге. Стояла тишина. Настоящая. Не та, что давит, а та, что просто есть — как пауза между нотами. Я смотрела на следы своих сапог, уходящие вдаль, и думала, что, наверное, не обязательно всё время быть «глубокой». Можно просто идти. Можно просто быть. Можно не пытаться найти смысл в каждом своём чувстве, а просто позволить ему быть — как снегу, который падает, не спрашивая, зачем. Я опустила голову, улыбнулась уголками губ. Наверное, я немного устала от самой себя. От этого вечного анализа, от попыток казаться сильнее, умнее, осознаннее. А ведь, по правде, мне просто хотелось, чтобы кто-то подошёл, сказал что-нибудь глупое и потащил меня куда-нибудь, где много шума, смеха и, желательно, горячего какао. — Эй, философ, ты не потерялась? Или сознательно избегаешь цивилизации? Я обернулась. Фред стоял в паре шагов, в шарфе, который явно был накинут наспех, с пакетиком в руке и ухмылкой, от которой становилось теплее, чем от любого заклинания. — Я не потерялась, — сказала я. — Просто гуляю. — Гуляешь и размышляешь о смысле жизни, пока снег медленно превращает тебя в эскимо? — Он подошёл ближе. — Джордж сказал, что если я найду тебя с открытым дневником — значит, срочная ситуация. Нужен экстренный ввод юмора. — У меня не было открыт дневник, — возразила я. — Был. Я видел. Ты даже не заметила, как я подкрался. Значит, ты была слишком занята тем, как страдать с достоинством. Я фыркнула: — Очень смешно. — А ты знаешь, что у тебя на макушке снег? — Он вдруг протянул руку и стряхнул снежок с моих волос. — Прямо как у старой совы, которая сидит на ветке и думает, почему никто не ценит её мудрость. — Ты вообще знаешь, кто такие совы? — Знаю. Это птицы, которые приносят письма и смотрят на тебя, как ты сейчас — с умным видом и лёгкой грустью. Только мои письма не нужны. Я пришёл лично. Он протянул пакет: — Держи. Горячее какао из кухни. И булочка с корицей. Джордж сказал: «Если не сработает шутка — включай еду». Я выбрал оба варианта. Я взяла пакет. Он был тёплым. — Спасибо. — Не за что. А теперь идём, а то ты скоро начнёшь писать стихи о зиме и одиночестве, и мне придётся спасать тебя от собственной поэзии. Я засмеялась — уже вслух, уже легко. — Ладно, идём. Он вдруг остановился, развернул меня и обнял крепко, по-настоящему — так, что какао чуть не пролилось, а я на секунду перестала думать вообще обо всём. — Вот, — сказал он, отпуская меня. — Экстренная антидепрессия. По инструкции Уизли. Действует мгновенно, побочных эффектов нет, кроме хорошего настроения и лёгкой улыбки. Я прижала пакет к груди, чувствуя, как тепло разливается не только от кружки. — Знаешь, — сказала я, — ты, пожалуй, лучшее, что может случиться с философом в плохом настроении. — Это потому что я не философ, — ухмыльнулся он, беря меня за руку. — Я просто умею находить тех, кто слишком долго гуляет под снегом. Пойдём.