31 июля 1996
Мне 16. Наконец.
Фиктивно, я свободен. Фиктивно, я могу уйти. Только вряд ли меня отпустит ни Великий Светлый, ни Великий Тёмный. А сейчас что?
Дурсли.
Мерлин, как я устал от их вечных попыток избавиться от ненормальности во мне. Я уже сам готов хоть под аваду Лорда прыгнуть, лишь бы не ломали итак сломанное везде, где только можно тело.
Как и Дамблдор ломает разум.
Отстранённо потираю, ноющий от паршивой погоды, плохо сращённый перелом левой руки, наблюдая за каплями дождя на стекле и на решётках. Вот одна скатилась вниз и теперь ждёт, пока к ней не присоединятся другие, чтобы сбежать ещё ниже.
Тихий стук выбитой фазы и приглушённые дверью ругания дяди Вернона. Щель под дверью перестает светиться, а я всё ещё смотрю на капли. выбило электричество? прелестно, всё равно мне не нравится здешний холодный свет. А может это-таки разбилась одна из ламп в люстре и осколками зацепило Петунию или её мужа, пробило глазницу и кто-нибудь из них сейчас корчится в агонии?
А, нет слышу противный голос тётки, вовсе не искажённый болью. Жаль.
В одной из тяжёлых туч на небе снова мерещится Грим. Эх, Сириус. Ну вот на кой я за тобой пошёл. Вроде уже давно понял, что Волдеморт тот ещё манипулятор, раз даже под гнётом безумия может удержать у себя в подчинении весь цвет магического мирка.
Что-то внутри противно скребётся, воет надрывно и пытается заставить плакать от безысходности перед войной и моей ролью перед ней, но я не буду. Я обещал не плакать в 7 лет, так почему в 16, когда весь мир вокруг рушится, я должен этим обещанием пренебречь?
Закрываю глаза, чтобы они перестали болеть от сухости. Не очень помогает, но так хотя бы можно отвлечься на ощущение песка под веками и абсолютно не думать о том, дло чего почти не могу додуматься в школе, находясь под явным наблюдением
свыше.
Безумный смех Беллатрисы, попытка завладеть моим телом от Волдеморды, битва величайших магов столетия, в котором, слава Мерлину, я почти не участвовал.
Да, хорошо у меня получается не думать.
— Уродец! Эй! — давно привычный, хоть и всё ещё неприятный, голос Дадли слышится со стороны лестницы. Кажется, ко мне идёт мой личный палач. Как жаль, что у него на самом деле нет топора, чтобы закончить это всё. Хотя так ли я хочу сдохнуть, вот в чём вопрос? Вряд ли Смерть - та, кто будет моим избавлением от проблем. Я ведь успешно бегаю от неё который год, вон даже мантия-невидимка есть, вдруг она и под ней меня не увидит? Так что меня скорее заставят и после смерти пахать под дудочку пресловутого Крысолова.
Интересно, а откуда вообще взялось пророчество?
Дверь довольно резко открывается. Они, что, не запирали замки сегодня? Хотя, может, это просто из-за того, что я сам не выхожу почти. И ведь даже не кричу по ночам!
Хотя о чём кричать? Я всё равно виню себя. Должен был винить. Ну что поделаешь, если каждый раз слетают с меня установки Героя. Хоть на Тисовой могу не притворяться, что действительно готов идти на войну в первых рядах. Да кто вообще захочет этого в здравом уме?! Я же ребёнок ещё, по сути своей, мне бы бегать с друзьями по заброшкам, учиться и жить в своё удовольствие, а я только и делаю, что выживаю. Так, ладно, сейчас у нас на повестке дня свиное рыло моего двоюродного братишки, по ошибке, видимо, названного вполне человеческим именем - Дадли.
Он, кстати о свиньях, как-то странно посмотрел на меня, улыбаясь хоть и по-обычному злорадно, но скованно, будто примеряя непривычную для себя самого маску. Хотя какие маски в этом доме? Тут все живые.
— Что надо? — немного хриплю, но даже не пытаюсь прокашляться, наслаждаясь тихими поскрёбываниями маленьких коготков ночных кошмаров в горле. Наверно, это не очень правильно, но кого это волнует, правда? А может и волнует. Да кто их знает, этих.. Этих!
Поросёнок морщится брезгливо, осматривая мою тушку на наличие видимых повреждений, хмыкает удовлетворённо, а я смотрю и в мыслях яркое воспоминание о зоопарке. Только быть удавом что-то не очень мне нравится, так что я теперь понимаю, почему тот тогда так страстно хотел вырваться. Да что ж меня сегодня так тянет на философские рассуждения о прошедшем сквозь пальцы песке времени?
Может это всё виновато малое совершеннолетие? В мире маглов, правда, но не суть важно, думаю.
Тьфу.
— Папа сказал, чтобы ты спускался.
И ушёл. Нет, ну что за пренебрежение всеми правилами приличия?
Объяснить причину вызова Ненормального из его клетки? — Зачем?
Предупредить был ли в руках Дурсля-старшего ремень на момент призыва? — Хрен тебе, никчёмное существо, сам подумай.
А я может думать не хочу, лень мне. М? Ты тоже об этом не подумал?
Вопреки мысленным вопросам, задумался о том, что начинаю вести разговоры с воображаемым Дадли. Он не очень хороший собеседник, поэтому лучше поговорю с ступеньками лестницы, по которым я сейчас спокойно иду. Правда, наверное, не поговорю. Лучше просто буду считать их. А то так и свихнуться легко. Или свихнуть шею, что несколько хуже, хоть и легче. Особенно, если учитывать темноту лестницы.
Вхожу в гостиную, где наблюдаю уже обыденное расположение дяди Вернона на диване и тёти Петунии рядом с подлокотником этого самого дивана.
Тётушка подозрительно обеспокоенно выглядит, в то время, как Свинья-старшая улыбается слишком довольно. Что-то произошло, а я опять не в курсе до последнего? Вот так всегда. Эх, потолок, понимаешь ли ты всю степень несправедливости этого бренного мирка? И я не понимаю.
— Гарри... — вот это что- то новенькое. До семи лет я своё имя не знал, а тут вдруг по имени и ведь как жалобно. Тётя Петуния, вам бы в актрисы, да боюсь такую лошадиную морду не примут. А может найдут другие причины для отказа. Надежда умирает последней. Вот и моя надежда, что случилось что-то не настолько трагичное, что Петуния вдруг вспомнит, что я сын её сестры и, вроде, родная кровь, за меня переживать надо, хоть и дохнет стремительно, но ведь дышит ещё.
— Да. Гарри. — А, нет, всё. Надежда сдохла, готовьте гроб. — Я недавно имел разговор с приятнейшим в своём представлении человеком. Он, великий человек, я считаю, согласился принять тебя в приют ... — дальнейшие слова дяди Вернона как-то расплылись в памяти и упорно не хотели показываться из-за тумана, состоящего из непрерывного потока хаотических размышлений о том, что меня вышвыривают
наконец-таки из дома ненавистных Дурслей. И плевать, куда, плевать, что в сентябре, точно не раньше, меня хватится Великий Светлый, и ведь достанет, у меня будет месяц спокойной жизни, где я смогу
ЖИТЬ.
Жить, жить, жить.
Очнулся я только на последних словах о том, что на самом деле это школа-интернат для детей-инвалидов, и я там буду на условиях отщепенца семьи с шизофренией.
— Хотя ты всё равно такой же уродец, как и все там, так что впишешься в компанию юродивых. — Дурсль-старший удовлетворённо погладил усы, а я уставился на него, как на какое-то там чудо света. Дурачок совсем что ли? Вряд ли в магловском приюте будут маги.
— Мы решили, что завтра ты уже сможешь переехать и. — Петуния вздохнула. — Ты, наверняка, понимаешь, что п-палочкой. — она зажмурилась, будто пытаясь спрятаться от необходимости сказать о магии. — пользоваться тебе нельзя будет. А сову разрешили взять. Вернон просто сказал, что она единственное, что тебя вообще держит от срывов и каких-то атак, я в этом не разбираюсь. Вот. Я всё сказала, иди собирай вещи.
— Могу я вас кое-о-чём попросить? — я спокойно стою на месте, улыбаясь уголками губ. Может, правда, шизофреник? — Сожгите всё от
того мира.
Разворачиваюсь и ухожу к себе, уже не замечая ошарашенных взглядов своих родственников, думая только о том, что мантию-невидимку я-таки захвачу с собой. Негоже таким вещам гореть в руках у маглов. А то вдруг.
А вот палочку. Палочку пусть жгут. На ней наверняка следящие чары министерства. А если и на мантии? Надо сейчас снять с неё всё, что замечу и тогда уж можно будет забирать. А остальные вещи, как знак того что возвращаться я не очень-то и спешу. Вхожу в комнату и, смотря на клетку, понимаю, что Хедвиг улетела на охоту, а мне нужно забрать её. Хотя, вдруг, она сама меня найдёт? Магическая же сова? Магическая.
Вываливаю из шкафа всю более-менее приличную одежду. На всякий случай, кидаю так же несколько тетрадей и ручек, которые в своё время благополучно стащил. Нет. Одолжил и забыл отдать Дадли обратно. А куда мне их сложить-то? Нагло ору, высунувшись из проёма двери о том, чтобы мне дали хотя бы сумку. В лицо нагло прилетает шоппер тёти Петунии. Не слушаю её праведные возмущения на мужа, просто кидаю в него парочку футболок и рубашек с джинсами, радостно повизгивая. Кажется, Дурсли теперь точно уверены, что я шизофреник и избавиться от моего присутствия в данном доме было правильной идеей.
Вещи, ожидаемо, быстро кончились, так как их на самом деле всегда было непозволительно мало. Ну и не суть важно.
Пробегаю сумасшедшим вихрем мимо комнаты Дадли, буквально, слетая вниз с лестницы, с грохотом открываю чулан и я, пока Дурсли не опомнились, хватаю мантию-невидимку и убегаю обратно. Это уже потом я буду задумываться о том, как я открыл чулан, запертый на несколько замков, хотя, думаю, это была стихийная магия, впрочем, как обычно.
Ай, вот и снова я сделал, не подумав. Мантию взял, а палочку, чтобы снять с неё возможные следилки — нет. Ну что за олень?
В голове ехидный голос профессора Снейпа вещает о моей принадлежности к семейству Оленевых, рода, очевидно,
Настоящих Оленей, таких же, как и мой небезызвестный папашечка. А то, что мать, с таким-то раскладом, должна быть
"благородной
" ланью, никого не интересует. Так, в данный момент меня более интересует серебристая ткань на коленях смиренно лежащая. Или парящая? Кто знает.
Рассматриваю ткань везде, где удаётся, осознаю, что на ней нет швов, а края, вот это да, можно было стянуть фибулой, явственно напоминающей мне треугольник. Может ли он быть тем, к чему прилепили следилку? Вряд ли. Особенно учитывая факт, что я даже не замечал её пять лет подряд. Заметил странный блеск где-то ближе к капюшону. Нет, не обычное её полупрозрачное поблёскивание, если его можно таковым назвать, хотя я больше склоняюсь к подозрению, что это магия блестит, а не сама мантия. Вытаскиваю странную булавку с белым камушком на кончике. Даже не пытаюсь понять часть ли она мантии, потому что после её снятия, невидимка как-то больше "течёт" на коленях и я преспокойно выхожу и бросаю булавку обратно в чулан к чемодану, который Дурсли, очевидно, будут доставать завтра.
Не хочется даже задумываться на тему того, как конкретно они будут завтра жечь одежду, сундук и прочее, плохо поджигаемое. Хотя у них же есть бензин? Есть. Вот и всё, надеюсь, что уж до такого очевидного решения задач они додумаются.
Со спокойной душой и сердцем иду снова к себе и, уже падая на кровать, отстранённо понимаю, что дверь не закрыл, а мантия сама легла на плечи, укрывая лучше всякого одеяла. Что ж, Морфей, соскучился по своему самому частому гостю?
***
Описывать моему невольному читателю то, с каким воодушевлением Бывший Избранный на следующее утро смотрел на костёр своей магической части жизни, и то, как Дурсли явно уверились в его сумасшествии, глядя на столь сюрреалистичную картину, меня не прельщает, так что опустим данный момент, а так же отдадим дань терпению Дурсля-старшего, отвезшего непривычно оживлённого племянника к территории интерната, на окраину города, где было несколько новостроек, поэтому среди них Дом выделялся своей явно длинной историей и в некоторой степени потрёпанным видом. А ещё тем, что его не видели люди, проходящие мимо.
Увидев данную реакцию жителей
Расчёсок, подросток несколько озадачено нахмурился и пробормотал что-то о Дырявом котле и Гриммо, но на первый взгляд Дом не был чем-то волшебным, хоть и выглядел несколько
живым запутанно.
В один момент Вернону даже показалось, что он не рад его присутствию, а вот Ненормального приветствует даже с благосклонностью принимая интерес, направленный юным магом на него. Хотя вскоре он вообще забудет о том, что куда-то сдал племянника и даже опытные легилименты не смогут понять, что это было — Обливиэйт ли, а может просто психология, но вмешательство в разум маггла заметит только тот, кого принял Дом, а таковым в магическом мире будет слишком мало, чтобы те заинтересовались возможностью пропажи Избранного в Доме.
Но сейчас речь идёт о кабинете директора, где новый житель Четвёртой комнаты, судя по документам, оказался как-то незаметно и, вдруг, в одиночестве. Спрашивать куда делся дядя не хотелось, да и страшно было вообще говорить, глядя на огромный огнетушитель, висящий прямо над директором, копающемся, как ни в чём не бывало, в куче разных бумаг. Сухой, пятнистый и мохнатый, как поросший лишайником пень, он, обратив внимание на присутствующего здесь, но не до конца, потому что огнетушитель всё-таки нервировал, подростка, шепнул доверительно:
— Не свалится. Там вот такие штыри, — и в доказательство показал свой палец.
Избранный-не-избранный только хлопнул глазами пару раз, улыбнулся и заверил, что теперь не боится, сделав вид, что расслабился, растекаясь в кресле. Только вот при директоре не хотелось расслабляться, потому что видно было, что тот проверял его, что подтвердилось, когда чуть позже ему невинно швырнули в лицо:
— Что, правда, голоса слышишь?
— Я думал, вы видели мою историю болезни. — и спокойно кивает на папку с содержимым, явно описывающим всё, что можно было набрать на него в маггловском мире. Надеясь наивно, что Святой Брутус — это меньшая из зол, которые ему приписали горячо любимые родственники.
— У нас самая буйная здесь — Шестая группа, но там и так слишком много детей, поэтому я решил отправить тебя в Четвёртую, как в самую малочисленную. Ты же не против? — и смотрит так, будто ответ подростка действительно важен. Тот в ответ пожимает плечами, наблюдает за хищной улыбкой директора, улыбаясь в ответ бесхитростно, как и полагается психу, почти не реагирующему на реальный мир.
***
Слава Мерлину, я выжил.
Хорошо, что я не единственный перед кем огнетушитель решил не падать ниц.
Чем-то этот директор даже напомнил мне небезызвестную Скитер, которая является Акулой пера. Улыбочки похожи. Брр.
Зато узнал полезную информацию о том, что в Доме сейчас только некоторые воспитатели, оставшиеся на постоянное место жительство и несколько совсем не двигающихся воспитанников, в то время, как остальные в Доме у моря. Выхожу из кабинета директора, медленно бреду влево, где была лестница. Третий этаж выглядит чистым и довольно опрятным, но я и не удивлён, потому что здесь, кажется, обитают только воспитатели и девушки, в то время, как Четвёртая была на втором этаже где-то в середине левого крыла.
Коридоры на втором этаже везде покрыты надписями на стенах, среди которых проскальзывают и явно бессвязные, и объявления о некоем Блюме в библиотеке, и наставления на путь истинный и странные буква с цифрой —
Р1. Есть несколько обособленных рисунков, некоторые притягивают взгляд и каждый из них хранит в себе какой-то маленький секрет, я это чувствую. Всё-таки цепляюсь глазом не только за рисунки, но и за таинственную надпись за авторством некоего Папы Стервятника. Слышу шелест шепотков, буквально кричащих мне в ухо о том, на что ещё нужно посмотреть, чтобы понять.. Что понять?
Понять Дом, конечно.
Даже не оборачиваюсь, знаю, что никого не увижу, но улыбаюсь и бреду с сумкой на плече, замечая, что возле дверей Шестой комнаты рисунки явно хуже и похабнее, чем в коридоре дальше, поэтому бреду чуть быстрее, останавливаясь прямо напротив самой обычной двери Четвёртой. Даже не обращаю внимание на то, что после объявления диагноза директором стал слышать настоящие голоса, думая, что это будет хорошим прикрытием, если спросят вдруг.
А пока..
Здравствуй, Дом.
