Я твои руки, ты моё сердце

Белое солнце Эшерии занимает четверть неба. Ковёр рыжих барханов тянется до далёкой горной гряды и там обрывается. Если хорошо откалибровать зрение – можно в подробностях увидеть, как из песка начинают вырастать горы, но Маркус уже насмотрелся на песок, на горы, на небо и даже на солнце. – Ты на мне дыру взглядом протрёшь. Маркус моргает – половина обзора темнеет на секунду, скрытая веком, а вторая половина транслируется прямо в мозг, процессор фильтрует моргание, картинка ни на миг не прерывается – и растягивает полные губы в дружелюбной белозубой усмешке. – Терпи. Здесь не так-то много интересных объектов. Андерсон привычно закатывает глаза. – На что ты только тратишь мощности своего импланта. Комплимент падает в пустоту. Не первый раз. Андерсон допущен к сменам всего неделю назад, и Маркус всю неделю планомерно изводится, изо всех сил подкатывая к новому флегматичному напарнику. Вчера терпение лопнуло, он подсмотрел его медкарту – в супер-зрении есть свои плюсы – узнал, что тириум-10 держит либидо Андерсона на полном и абсолютном нуле, но подкатывать не прекратил. Слишком уж хочется увидеть хоть какие-то эмоции на отрешённом, спокойном лице, которое больше похоже на застывшую фарфоровую маску. Даже если эти эмоции – раздражение и гнев. К тому же, на него самого тот же тириум-10 действует ровно наоборот, выкручивает на максимум желание безыскусно потрахаться, и за время одиночных дежурств Маркус умудряется вздрочнуть даже на флагшток с эмблемой «Иерихона». Как-то вызывающе тот торчит, нацелившись на огромное солнце умирающей планеты. Подрочить на то, как искажается красивое лицо Андерсона, отображая эмоции, – задача явно попроще. Он понимает, что это взбесившиеся гормоны, принимает, учится жить с рандомно меняющимся настроением, постоянным ощущением жаркого клубка под яйцами и всегда привставшим членом, привыкает механически дрочить не меньше трёх раз в день. И, конечно, это гормоны заставляют его раскладывать на оттенки цвет глаз нового напарника. Сто девяносто пять. Ровно столько Маркус насчитал сегодня. Новый глаз позволяет ещё и не такие фокусы: любой имплант, созданный доктором Камски, даёт шанс проявить себя на поле боя, и из исследовательского госпиталя «Иерихон» уезжают либо в могилу, либо на войну. Маркусу везёт, глаз приживается неплохо. Рано или поздно, но микросхемы окончательно врастут в мозг, перестанут сбоить, изводить приступами жесточайшей мигрени, и он покинет «Иерихон», потому что видит дальше, чем видят люди, видит в темноте, в рентгеновском спектре... Кстати, про спектр. Маркус с удовольствием активирует режим и опять пялится на прозрачного напарника. В рентгеновском спектре Андерсон выглядит не менее интересно – очередное чудо Элайджи Камски, новейшая разработка, проект RK800. У Коннора Андерсона нет рук. Живых, тёплых, человеческих рук. Зато есть титановые протезы. Из-под комбеза видны только чёрные, блестящие ладони, но волшебный глаз Маркуса видит всё. Металлические шестерни и поршни, тщательно спрятанные в пазах тириумные трубки, штыри в плечевой кости, компенсаторы в лопатках, диски в позвонках – титановые руки весят столько, что человеческий скелет не выдержит тяжести, поэтому Камски виртуозно вшил экзоскелет в живое тело. Зато вооружается Андерсон не штурмовой плазменной винтовкой, а сразу двумя фотонными пушками. Маркус знает, что пушки такого калибра ставят на орбитальные крейсеры. Андерсон, кстати, не отворачивается, будто ждёт ответа. Маркус отключает рентген и улыбается. – Ты красивый. Вот теперь напарнику точно следует чуть-чуть морщить лицо и отворачиваться – как всю неделю до этого, но он не морщится и не отворачивается. Смотрит, и под его взглядом Маркусу впервые становится не по себе. На красивом, спокойном лице почти не отражаются эмоции, Андерсон с одинаковым безмятежным выражением обкатывает протезы на полигоне и закрывает глаза в кессонной капсуле, засыпая под действием обезболивающих лекарств. Раньше Маркусу доставался максимум один-другой скользящий равнодушный взгляд; они живут в одном боксе, рассчитанном на троих инвалидов, – то есть, это Маркус так говорит, «инвалиды», а в документации значится пафосное «экспериментальная боевая единица с ограниченным спектром возможностей» – и теперь Андерсон как будто его в самом деле видит, выделяет из предметов обстановки. Неприятное почему-то чувство, тревожащее. Он даже тянется за винтовкой, просто так, почувствовать тёплый приклад под пальцами и расслабиться, оружие всё равно заряжено нейротоксином против пустынных червей и человеку вреда не причинит. – А дальше? – В смысле? – Маркус замирает, так и не дотянувшись до оружия. Андерсон до сих пор ничего у него не спрашивал. Вообще ничего не говорил, ограничиваясь коротким кивком, заменяющим приветствие и прощание. У него красивый голос, неудивительно, учитывая красивое всё – лицо, тело, протезы. – Что дальше? Принесёшь мне витаминизированный пончик из столовки, выведешь на прогулку в час личного времени и ночью пролезешь в мою капсулу? – А что, – Маркус расслабляется, перестаёт тянуться к прикладу и широко, искренне улыбается, подобные перспективы его действительно веселят. – Ты был бы не против? – Программу можно сократить сразу до последней базы. Фактическое предложение секса затуманивает мозги, Маркуса буквально срывает с места. Между ними расстояния всего ничего, пара шагов, и он вжимает Андерсона в грубую кладку стены аванпоста, жадно обхватывает плечи, сжимает пальцы, чувствует под тканью твёрдый металл и скользит ладонями на бока, стискивает тёплое и живое. Член рвётся из штанов, низ живота скручивает болезненным напряжением. Он совершенно случайно поднимает глаза, врезавшись взглядом в равнодушное лицо. На него будто ведро холодной воды выплескивается, марево безумия слегка отпускает, и Маркус со свистом втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, заставляя себя разжать руки. Андерсон над ним издевается, не иначе. Дразнит. Физически он сильнее, его протезы могут выжать человеческое тело, как тряпку. – Сукин ты сын, – шепчет Маркус, с трудом делая шаг назад. Андерсон нехорошо щурится и со стуком опускает фотонные пушки на бетонное покрытие пола. – Продолжай, – приказывает он, в голосе звенит стылый металл. Твою мать. Маркус задавливает в себе желание уйти в перекат и подхватить винтовку. – Нахрена? – негромко спрашивает он, не сводя внимательного взгляда с отрешённого лица. – Ты же не возбуждён, не хочешь. Удержаться и не потрогать – невозможно, он кладёт ладонь на чужой пах, сжимает в пальцах мягкий член сквозь одежду. – А нахрена ты ко мне подкатываешь? – спрашивает Андерсон в ответ, и Маркусу внезапно становится стыдно. – Ты же знаешь, как тириум-10 на меня действует. О своей импотенции он говорит так же спокойно, как и смотрит – на лице почти ничего не дрожит, не меняется, только уголок губ чуть скашивает в сторону и вниз, и носогубные складки резче выделяются. Ответить нечего. – А ведь я всё ещё живой, – в ровном голосе явственно прорезается горечь, будто в целом Андерсоне только голос способен на эмоции. – Мне всего тридцать три и последний год меня касались только медицинские манипуляторы. Поэтому расстегни на мне комбез, Маркус Манфред. По-хорошему. Маркус расстёгивает. Это несложно, с магнитными застёжками может справиться даже безрукий. Серая форменная ткань расходится, обнажая бледную кожу с затейливым узором родинок, маленькие соски тут же твердеют – гаснущее солнце Эшерии почти не греет и прохладный воздух от души лижет оголённый торс. Андерсон не носит белья под комбезом и хорошо сложен – жилистый, выносливый, Маркус сперва прикипает взглядом к белой коже, чувствуя, как болезненно пульсирует член в ставших слишком тесными штанах, а потом кладёт руку ему на грудь. Пальцы обжигает теплом. Андерсон какой-то ненормально горячий, контраст его бледной кожи и собственной тёмной ладони завораживает, от места соприкосновения расползаются мурашки, приподнимают тонкие пушковые волоски. Маркус с трудом отводит взгляд от его груди, смотрит в лицо – всё такое же ровное и спокойное, и мстительно двигает рукой, вжимая пальцы в горячую гладкую кожу, скользит ладонью вниз, от ключиц до впалого живота. Андерсон прерывисто вздыхает, у него чуть сдвигаются брови, образовывая маленькую складочку на лбу, и дрожат ресницы, и до Маркуса внезапно доходит. – У тебя паралич лицевых мышц? – Да, – выдыхает Андерсон, подаваясь всем телом навстречу гладящей ладони, титановыми пальцами впивается в стену. С шорохом сыплется каменная крошка. – Ну, слава богу, – бормочет Маркус, жадно тиская худые бока. – Я думал, ты просто красивый отмороженный говнюк, высокомерная ледышка, снежная королева с таким надменным фарфоровым лицом... – Заткнись. Маркус покладисто затыкается. Прижимается покрепче, обхватывает тонкую талию двумя руками, едва не кончает, чувствуя так близко чужое тепло, вжимается лицом в жилистую шею. Андерсон ещё раз вздыхает и откидывает голову, позволяя впиться в кожу губами, на вкус он горячий и чуть солоноватый. Маркуса ведёт. – Может обнимешь меня? – Плохая идея. Я едва не снял себе скальп, в попытке пригладить волосы, и сломал руку инструктору, отвечая на рукопожатие. Андерсон подаётся навстречу, позволяя расстегнуть комбез в паху. – Побуду твоими руками, – магнитная застёжка комбеза расходится полностью, обнажая ягодицы, и Маркус с удовольствием их лапает, аккуратные и маленькие. Андерсон вообще на ощупь оказывается чёртовски приятным, а его повышенная температура только подстёгивает собственный жар. Он с трудом отрывает ладонь от ладной задницы, торопливо нащупывает в кармане тюбик с заживляющей мазью. В маленьком военном госпитале смазку днём с огнём не найти, но врачи знают, как на организм действует тириум-10, и сквозь пальцы смотрят на перерасход скользкой, жирной мази в личных аптечках подопечных. Маркус на ощупь сворачивает тюбику крышку, выдавливает изрядно на пальцы и тянется обратно, к обжигающе горячей коже, вжимает пальцы в узкое, плотно сжатое отверстие. Лицо Андерсона всё такое же невозмутимое, только зрачки почти закрывают радужку и шумное дыхание сбивается. Маркус с сожалением думает о том, что придётся развернуть его и уткнуть лицом в стену, чтобы выебать, на что-то другое выдержки не хватит, он и так едва в штаны не спускает от того, как неохотно тянется на пальцах тугая задница. А смотреть ему в лицо маниакально хочется. Машинное зрение неохотно адаптируется к новой задаче, но уже подмечает микромимику, дрожь ресниц, выступившую каплю пота на виске – Андерсон оказывается совсем не ледышкой, просто нужно знать, куда смотреть. Придерживая жилистое бедро, он вставляет уже два пальца, сгибает их, нащупывая простату – скорее по привычке, чем стремясь доставить удовольствие, и безмерно удивляется, когда Андерсон громко ахает и откидывает голову, стукнувшись затылком о стену. – Ты чувствуешь? – Маркус снова сгибает пальцы, проворачивает внутри, давит, сосредоточившись на бледном лице, чтобы не слышать грохот крови в ушах. – Да, – хрипит Андерсон, член у него не встаёт, но к щекам приливает кровь, краснеют пухлые губы, и он выглядит так, будто его уже со вкусом выебали. – Расстегнись. И пинает замешкавшегося Маркуса коленом, понукая отодвинуться, подпрыгивает, цепляясь руками за стену над головой, обхватывает ногами за пояс. Колени слегка подгибаются – Маркус сильный, но титановый экзоскелет весит столько, что скорее пупок развяжется, чем получится поднять худощавого Андерсона полностью на руки. – Удержишься? – он торопливо расстёгивает застёжки собственного комбеза, ткань пропиталась выделившейся смазкой, скользит в пальцах. – Руки не затекут, – фыркает Андерсон и чуть-чуть оттягивает уголок рта в сторону. Улыбается. Каменно-твёрдый член вываливается из комбеза, упирается в гладкие ягодицы, Маркус придерживает его одной рукой, второй поудобнее перехватывает влажную от пота поясницу Андерсона, приставляет головку к анусу, надавливает. Узкий вход неохотно пропускает большую головку, и он думает, что зря торопится, надо больше времени уделять подготовке, хер у него дай боже и вставлять нужно осторожно... Андерсон резко прогибается в спине, и член вламывается в тесное и горячее нутро почти до половины. – Сука, – одними губами выдыхает Маркус под короткий рваный стон. С трудом отрывается от вида раскрасневшегося лица, бросает опасливый взгляд вниз, но на первый взгляд всё в порядке, на второй тоже. Он даже замечает поджавшиеся яйца Андерсона, видимо, что-то в его организме всё ещё работает, реагирует на стимуляцию. Маркус не уверен, раньше не доводилось трахаться с теми, кому тириум-10 угнетает либидо. – Ты там уснул? – недовольно спрашивает Андерсон хриплым, и от того невероятно сексуальным, голосом. – Тебе не больно? Тугая задница так сжимается вокруг пульсирующего члена, что он шевельнуться боится, хотя лобок сводят напряжённые спазмы и яйца тянет. Андерсон молчит, только дышит неровно и с трудом. Ладно. – Не двигайся. Маркус ощупывает скользкими пальцами анус, растянутый вокруг хера, втирает остатки мази в тонкие стенки, массирует округлившиеся тяжёлые яйца, гладит напряжённый живот, сжимает в пальцах горошину соска. Андерсон понемногу расслабляется, дыхание выравнивается, он перестаёт так спазматически сжимать его внутри. Маркус на пробу двигает бёдрами, вталкиваясь в невозможно узкую задницу до упора, стонет, не сдержавшись, – Андерсон стонет с ним в унисон, – неторопливо двигается обратно. Медленно наружу, медленно внутрь – он заставляет себя двигаться по чуть-чуть, растрахивает его короткими, аккуратными движениями, игнорируя пот, заливающий глаза, тяжёлый стук сердца, отдающийся в висках, напряжённую дрожь в ногах. Андерсон привыкает. Перестаёт зажиматься, ёрзает в руках, пытаясь двигаться навстречу медленным толчкам. Стонет. – Я же сказал, – Маркус с трудом вдыхает густой вязкий воздух, сгустившийся вокруг них обоих. – Не двигайся. Андерсон всхлипывает, кусает губу. Тяжело дёргает головой, стряхивая капли пота. Разогревшаяся мазь становится такой тягуче-скользкой, что Маркус тоже не выдерживает, толкается внутрь, в раскалённую дырку, без жалости, потом без паузы наружу. Шлёпает, сталкиваясь, влажная кожа. Он трахает его глубоко и сладко, не отводя взгляда от лица, зачем-то запоминает, как дрожат зрачки, как Андерсон облизывает пересохшие губы. Во рту выделяется слюна от желания впиться в искусанные губы жёстким поцелуем, но он знает, что это всего лишь гормоны, поэтому только сглатывает и ускоряется – оргазм совсем рядом, и Маркус хочет успеть как можно больше всадить Андерсону. Набухшая простата хорошо ощущается головкой члена, он продавливает её каждый раз, как вталкивается внутрь, и на очередной толчок Андерсон резко сжимается всем телом, трясётся – Маркус его едва не роняет, тугие шёлковые стенки так плотно стискивают хер внутри, что это почти больно. Из мягкого, невозбуждённого члена выливается несколько мутных, вязких капель, но Маркус не видит – он по самые яйца вколачивается в горячую тесную задницу и кончает, едва не теряя сознание. Перед глазами левая половина мира расплывается, правая – кристально ясная. От этой двойственности в висках начинает тяжело покалывать, Маркус морщится, утирает вспотевшее лицо о плечо и моргает, уставившись на собственные пальцы, судорожно стиснувшие чужие бедренные косточки. Ослабляет хватку, отодвигается – член с липким звуком выскальзывает из растраханного, припухшего ануса. Маркус держит в руках тело, которое минуту назад неистово выебал, и зачарованно смотрит, как покрасневшее, натёртое отверстие неторопливо смыкается, роняя белёсые капли спермы. В голове тоже неистово пусто. Потом он поднимает голову и смотрит Андерсону в лицо. Выебанный Андерсон всё ещё неподвижен фасадом, но растерял невозмутимый вид. Глаза сверкают больше обычного, ресницы слиплись и потемнели от влаги, румянец на щеках расцвёл неровными пятнами, искусанные, припухшие, приоткрытые губы манят, и Маркус пялится на них тоже. Он бы хотел увидеть его до вот этого всего. До того, как паралич сковал лицо неестественной неподвижностью. До титановых штырей в костях. До тириума-10 в крови. Андерсон, наверняка, был той ещё горячей штучкой. – Ты так на меня смотришь, – говорит Андерсон. Голос у него тягучий, ленивый, шершавый. – Это гормоны, – честно признаётся Маркус и разжимает пальцы, позволяя отодвинуться, встать на ноги. Пыль и каменная крошка сыплется со стены Андерсону в волосы, когда он опускает руки, и Маркус тянется ладонью – вытряхнуть мусор из растрепавшихся густых волос. – А ты, оказывается, ничего так, Андерсон. Руку убирать не хочется. Хочется снова прижаться, почувствовать его горячую кожу своей. Трахнуть ещё раз, прямо сейчас, медленно и лениво, обнимаясь и целуясь. – Коннор. – Ладно. Маркус. В карих глазах Коннора – черти и заходящее солнце Эшерии. В сердце Маркуса – смятение. «Это гормоны», – думает он, приводя себя в порядок. Залпом выпивает половину фляжки, вода тёплая и чуть кисловатая от растворённых в ней витаминов, но на языке всё равно остаётся солоноватый привкус чужой кожи. Это всё гормоны.