Я твои руки, ты моё сердце

Больно. Голова раскалывается. Разламывается на куски, правая половина лица пылает, боль ввинчивается раскалённым сверлом куда-то под глазницу и выше, к затылку. Маркус жмурится так сильно, что веки немеют – глаза открывать страшно и бесполезно. Левый ничего не видит за мутной пеленой слёз, правый искрит помехами, картинка мигает, рассыпается, рябит. Виски сдавливает невидимым обручем, он иногда наскребает в себе сил и дотягивается, царапает висок, пытается сбросить эту больную тяжесть. Маркуса лихорадит. Он тяжело дышит, хватает стерильный воздух бокса обмётанными губами. Перекатывает гудящую голову по влажной ортопедической подушке. Нужно потерпеть, это не первый раз. Ему ещё повезло – приступы длятся всего день-другой. У Ральфа, который живёт в этом же боксе, глаз отказывается приживаться совсем. Конечно, Ральфом занимался не доктор Камски, на проект RK200 не у каждого солдата найдётся достаточно кредитов, а дешёвая замена от «Киберлайф» WR600 приживается намного хуже. Температура поднимается до критических значений. Автоматический диагност пищит, активируя манипулятор с лекарством, и, пока активные вещества растворяются в крови и разносятся по организму, – Маркус, забывшись, говорит вслух со своим умершим папой. Карл Манфред – не родной отец, но Маркус его любил. И чувствовал, что его любят тоже. Поэтому, когда Карла не стало, он не стал оспаривать завещание и подавать в суд на Лео Манфреда. Ушёл, оставив галерею искусств, мастерскую и дом, в котором знал каждый уголок. С ним осталась только платиновая страховка. Она же спасла ему жизнь. Спасла ему глаз. Позволила остаться в госпитале до полного выздоровления. От лекарств голова становится гулкой и пустой. Боль выцветает, тает. Клонит в сон. Маркус болтается между сном и явью, чувствуя, что он не один. Мысленно благодарит отца. Почти не слышит тихий шёпот, губы в губы: – Вставай, Маркус. Мне без тебя тяжело. Ты мои руки, помнишь? Наутро от мигрени не остаётся следа. Имплант не сбоит. Из соседней капсулы ему подмигивает Коннор, и Маркус ему улыбается – тепло, солнечно, счастливо. Так улыбаются самому дорогому, что только есть в сердце. Отдохнувшее тело хочет активности и секса, взгляд Коннора горячит кровь. Он под одеялом обхватывает член. На пробу двигает рукой. Коннор одобрительно щурится, облизывает губы. Стекло капсулы можно затемнить для приватности, но Маркус не хочет. Плевать, кто ещё может увидеть, главное – что видит Коннор и не отворачивается. Смотрит, жадно и голодно, будто скучал. По телу прокатываются тёплые сладкие волны. Разбиваются где-то под черепом, взрываются сладкой оргазменной вспышкой. Маркус даже не жмурится. Коннор внимательно смотрит. Умопомрачительно хочется его к себе под бок. Да и вообще к себе, всего целиком. На гормоны это не похоже, но Маркус только что кончил и слишком счастлив, чтобы об этом думать. Он и не думает. Он нашаривает салфетки и приводит себя в порядок, встаёт, принимает ионный душ, завтракает, отмечается у дежурного, записывается на смену, ставя свою подпись рядом с чётким отпечатком пальца, заменяющему Коннору подпись... Трахает Коннора. В душевой кабинке, по-быстрому, торопливо, утоляя первый голод, так, будто они месяц не виделись. На бетонном полу аванпоста, медленно, лениво, подстелив одеяло и подложив валик из одежды под бледную поясницу, сбрызнутую родинками. Лежит спиной на газоне в госпитальном саду, смотрит, как Коннор размеренно движется, насаживаясь на член, придерживает его подрагивающие бёдра, и упирается пятками в землю, подаваясь вперёд, в узкую горячую тесноту. Коннор сладко вздрагивает каждый раз, когда член ударяет в простату. Коннор жмурится. Тихо, едва слышно, стонет. Жадно ловит каждую капельку удовольствия – так, будто уже принял собственную импотенцию, смирился, и тут Маркус открыл ему дивный новый мир. Маркус хотел бы, чтобы это в самом деле было так. На самом деле, это всё, конечно же, гормоны. «Это они», – уверен Маркус, убирая прядку, падающую Коннору на лоб. «Гормоны», – убеждает он себя, просыпаясь и первым делом отыскивая глазами Коннора. «Тириум-10», – напоминает себе, посылая перед сном воздушный поцелуй Коннору. Коннор в ответ рисует пальцем сердечко на стекле кессонной капсулы. На прочнейшем плексигласовом покрытии остаются царапины. Маркус потом долго смотрит на эти царапины с каким-то смешанным чувством, в груди что-то ноет, скупо шевелится. Иметь металлические руки – совсем не здорово. Они тяжёлые и холодные. Титановые пальцы держат с одинаковой силой фотонную пушку, ложку, живую человеческую ладонь. Ложки и ладони не выдерживают, ломаются. На одежде Коннора все застёжки магнитные, на обуви тоже. На голове вечно чёрти что, потому что ни одна расчёска не выдерживает хватки титановых пальцев, а титановых расчёсок не делают. В его капсуле у изголовья фиксирующее кольцо – оно держит протезы, пока он спит, потому что как-то ночью Коннор сломал себе два ребра, импульсивно двинув рукой во сне. Металлические руки могут болеть так же, как обычные, из плоти и крови. Фантомные боли. Маркус знает, у самого иногда чешется и свербит искусственный глаз, и поэтому не удивляется, просыпаясь ночью от сдавленного стона из соседней капсулы. Обычно в боксе по ночам царит тишина – капсулы затемняются, не пропускают ни звука, герметично закрываются на замок изнутри, и открыть их может только дежурный врач или сам обитатель капсулы. Но последние пару недель – сумасшедших недель, наполненных страстным, одержимым сексом – ни Маркус, ни Коннор капсулу не запирают. И не затемняют. Маркус видит, что Коннор сидит в своей капсуле, сгорбившись, и откидывает одеяло, встаёт. На осторожный стук Коннор вздрагивает, дёргается, одна рука врезается в стекло – оно гудит, но выдерживает, а потом отъезжает в сторону. – Я разбудил? – шёпотом спрашивает Коннор. – Извини. Не говоря ни слова, Маркус садится ему за спину, обнимает за плечи и притягивает к себе. Коннор сперва расслабленно откидывается на него спиной, – он такой тяжёлый, что трудно дышать, – но потом вспоминает про вес имплантов и распределяет нагрузку. На широком плече его тяжёлая растрёпанная голова смотрится органично и уютно, Маркус приглаживает взъерошенные волосы. Наблюдать за ними может только бесстрастный глазок камеры и Ральф. С камерой Маркус умеет договариваться, у микросхем в его голове много недокументированных возможностей, которые в последующих моделях обрезали. Ральфу всё равно, даже если они будут трахаться посреди бокса, у Ральфа не приживается глаз, половина лица сочится кровью и тириумом, он уже ни с кем не разговаривает, только невнятно шепчет какую-то ерунду. Он медленно сходит с ума от боли и температуры, – если уже не, Маркус цинично уверен, что WR600 не приживётся, и Ральф умрёт, унесёт с собой в могилу всё, что подсмотрит. Поэтому Маркус без опаски целует горячего Коннора за ухом. Зарывается носом в густые волосы. Обхватывает пальцами титановое запястье. Под щекой – тёплая живая скула, под пальцами – холодный мёртвый металл. – Болит? – Нет, – Коннор качает головой. – Это... Другое. Чувство, будто я долго сжимаю кулак. Ногти впиваются в кожу, до боли, но... Он смотрит на протез так, будто вид собственной кисти убедит мозг в том, что никакой боли быть не должно, на самом деле металлическая конечность раскрыта, пальцы растопырены насколько возможно. Металл чуть поблескивает в густом полумраке. Маркус накрывает его ладонь своей. Другой рукой дотягивается до коробки диагноста и вытаскивает из креплений шнур. У всех имплантов есть свой процессор. В теле каждого пациента есть отладочный разъём. У самого Маркуса он в четвёртом позвонке. У Коннора – под самым черепом. Один конец шнура Маркус втыкает себе, другой – ему. Он подключался к другим процессорам только один раз, на стенде, в лаборатории доктора Камски, но уверен, что всё получится. И, когда видит правым глазом ровные строчки кода, – честно восхищается мастерством Камски. Он закрывает живой глаз и напрямую передаёт картинку из своей головы в чужую – раскрытая титановая чёрная ладонь и смуглые пальцы на ней. В кожу впиваются острые грани шарнирных сочленений, когда он гладит металл круговым движением – Коннор вздрагивает, будто в самом деле чувствует. Маркус не думает, что это действительно так, но если это поможет отвлечься, то уже хорошо. – Что ты ещё умеешь? – тихо спрашивает Коннор. Он в самом деле расслабляется, обмякает, придавливает собой сильнее. – Военная тайна, – усмехается Маркус и с трудом отстраняется, с сожалением убирает шнур на место. Ему нравится чувствовать экзоскелет Коннора, наблюдать за работой импланта, его любовник идеален в любом состоянии: живом человеческом и мёртвом машинном. Слово «любовник» царапает грудь изнутри. Маркус задерживается, смотрит, как он вкладывает ладони в фиксирующее кольцо у изголовья, вытягивается в капсуле, животом вниз. Смотрит на треугольную спину, маленькую аппетитную задницу, длинные ноги, прикрытые одеялом. И снова тянется руками, совсем не для того, чтобы подтянуть одеяло повыше. Коннор что-то одобрительно выдыхает. Ему нравится, когда широкие ладони осторожно проводят по лопаткам, не касаясь чувствительных шрамов, оставшихся на коже после вживления дисков в позвоночник. Нравится, как эти пальцы вминаются в ямочки на пояснице, сжимают ягодицы. Ему всегда нравится, когда Маркус его трогает. «Мне это только кажется», – напоминает себе Маркус, но автоматически наносит мазь на пальцы и вдавливает их в жаркую, податливую глубину расслабленного тела. Они уже столько раз трахались, что вместо пальцев можно вставлять сразу член, но ему всё равно до одури нравится трогать Коннора изнутри. Видеть, как он напрягается – не от боли, видеть, как прорисовываются мышцы на напряжённой спине, видеть, как Коннор раскрывается, разводит бёдра, выгибается навстречу проникновению, прикусывает губу. Такой опасный, неприступный, бесстрастный снаружи. Отзывчивый, мягкий и чувствительный внутри. Маркус толкается в него пальцами, вставляет по самые костяшки. Оттягивает ягодицу второй рукой, чтобы видеть в мельчайших деталях – имплант запишет в цифровую память картинку и влажный звук, с которым пальцы вбиваются внутрь. Член реагирует, тяжелеет, сочится смазкой, но Маркус не хочет трогать себя – только его. Впервые чужое удовольствие оказывается интереснее собственного. Если бы у Коннора стояло – он бы ему с удовольствием отсосал. Или даже отдался прямо здесь, у гладкого бока кессонной капсулы. Но у него есть только маленький бугорок простаты под пальцами, и он чёткими, выверенными движениями доводит Коннора до сухого, короткого оргазма. По крайней мере, выглядит это именно так – напряжение, дрожь, задушенный тихий стон и последующее ленивое расслабление. – Ты правда кончаешь? – спрашивает он, не торопясь убирать пальцы. – Не знаю, – хрипло отзывается Коннор, у него после секса всегда такой голос, что Маркус хочет засунуть язык ему в глотку и вылизать изнутри. – Наверное. Я забыл, какой бывает оргазм. – Повернись. В боксе тепло, но после обжигающе-горячего плена шёлковых стенок пальцы мёрзнут. Коннор переворачивается на спину, и он сжимает его член, пачкая пальцы каплями мутной липкой жидкости. – А так? – Ничего необычного, – Коннор пожимает плечами, и это забавно выглядит, потому что руки у него вытянуты над головой и цепляются за фиксирующее кольцо. – Внутри намного чувствительнее. Маркус, что ты... Маркус толкается внутрь, в податливый припухший анус, и Коннор вздрагивает, чуть приоткрывает рот – влажный край покрасневших губ, белая кромка зубов. Маркус наклоняется, прижимается губами к губам и толкается – языком и пальцами внутрь, ртом ловит удивлённый полустон, всем прижавшимся телом – короткую дрожь. Давно надо было его поцеловать. Если бы он знал, как это сладко – впился бы в нежные губы ещё в тот самый первый раз, когда трахал у стены на аванпосте. Второй раз довести Коннора до пика получается ещё быстрее, чем в первый. Маркус чувствует его напряжение, чувствует, как его руку зажимают сильные бёдра, чувствует спазмы – пальцами глубоко внутри, прижавшейся грудью, Коннор ему едва не прикусывает язык, но он как-то иррационально счастлив, хотя налившийся член пульсирует и ноет, и мышцы в паху болезненно напрягаются. – Ты сегодня особенно странный, – сонно сообщает вымотавшийся Коннор, с трудом удерживая глаза открытыми. – Это же твои гормоны, да? – Нет, – честно отвечает Маркус, накрывает его одеялом и целует влажный висок. – Спи. И в своей капсуле кончает за пару движений руки на члене, задыхаясь от пронзительного чувства, распирающего грудь. Точно не гормоны. Неа. Наутро Ральфа переводят в реанимацию, а к ним заселяют Саймона. Щуря живой глаз, Маркус калибрует зрение и читает загружаемую на информационный дисплей медкарту. У Саймона тоже искусственный глаз – подсажен давно и полностью прижился – нет рук и ног, и он замечает чужой интерес, подмигивает под писк диагноста. В другой раз Маркус бы с удовольствием подмигнул в ответ, а после познакомился поближе, но на него наваливаются задумчивость и апатия, и не проходят даже на посту. Эшерия – полупустая, отсталая планета в глухом тылу Содружества. Тут нет врагов или важного стратегического производства, и пробраться на территорию госпиталя могут только песчаные черви, но на дежурства боеспособных пациентов ставят вовсе не из-за этих тварей. Лишняя тренировка, дополнительные испытания имплантов, проверка на выносливость и работоспособность – поэтому Маркус без зазрения совести пользуется отсутствием прямого наблюдения. Трахает Коннора посреди охранного пункта южного аванпоста. Сжимает пальцы на металлическом предплечье и выступающей бедренной косточке, удерживая Коннора на тонкой подстилке с защитным рисунком. Титан чуть шершавый, влажные от пота пальцы с него не соскальзывают, а с тонкой бледной кожи – постоянно, и Маркус перехватывает его поудобнее за оба плеча. Размеренно двигается между приглашающе раздвинутых ног, почти целиком доставая член и вставляя обратно, тщательно соблюдая нужный угол. Коннор под ним сладко вздрагивает каждый раз, как твёрдый, крепкий член упирается в простату, давит, а потом медленно проскальзывает глубже, растягивая чувствительные стенки. Целует припухшие от непривычных ласк губы. Мажет между ними языком, понукая раскрыться, проскальзывает внутрь, трётся о нёбо. Коннор задыхается, ему совершенно точно не хватает воздуха, титановые пальцы впиваются в бетонное покрытие, оставляя глубокие борозды, но голову не отворачивает. Кончает глубоко внутри. Не всем это нравится, но в самый первый раз Маркус как-то не успел вытащить вовремя, а все последующие Коннор ни разу не протестовал, хотя если он хоть раз попросит – Маркус подчинится, несмотря на то, что кончать вот так, вжавшись по самые яйца в горячее тело, ему до одури нравится. – Ты точно сегодня странный, – обычно Коннор после секса расслабленный и мягкий, но не сейчас, карие глаза смотрят серьёзно и цепко. – Всё хорошо? – Да, – говорит Маркус и густая Коннорова бровь приподнимается на миллиметр, выражая скепсис. – Нет. Он отодвигается, член выскальзывает из растраханной задницы, но Коннор только поднимает голову, даже не подумав закрыться. – Что ты будешь делать после войны? Вот теперь Коннора пронимает. Он приподнимается на локтях, сводит колени, ступнёй упирается в рельефную смуглую грудь. – Война никогда не закончится. – Закончится, – Маркус совершенно точно это знает. Внутри него самого не так давно закончилась одна война. Коннор прикусывает губу, его взгляд тяжелеет, и между бровей залегает тонкая морщинка. Тема разговора ему совершенно точно не нравится. – Я не очень-то хочу об этом думать, – с трудом признаётся он. – Я бесполезный в быту. Беспомощный. Здесь я хотя бы пушку могу держать без опаски сломать. Я вижу, к чему ты клонишь, Маркус, но… Не хочу быть обузой. В конце концов, это ты мои руки, а я… – Ты моё сердце, – упрямо перебивает Маркус, перекладывает изящную ногу себе на плечо и прижимается щекой к выступающей косточке на лодыжке. – Так что? Коннор сперва бледнеет. Потом краснеет. – Я подумаю об этом, – глухо говорит он, прячет глаза, убирает ноги с широких Маркусовых плеч, весь как-то отодвигается, закрывается. – Потом. Когда война закончится. Маркусу этого достаточно, и он наклоняется, ловит ладонями скуластое лицо, целует упрямо сжатые нежные губы. Коннор какое-то время не двигается, но потом сдаётся – шумно выдыхает и отвечает с таким пылом, что Маркус берёт его ещё раз. В блок возвращаются уставшие, вымотанные и физически, и морально. Ужинают, час личного времени перед отбоем проводят в саду; обычно трахаются в каком-нибудь укромном уголке, но сегодня просто сидят, обнявшись, и уютно молчат. Целуются – без страсти, но с какой-то особенной, решительной нежностью. А наутро узнают, что война закончилась.