Паршивый мальчишка

      Они спустились по ступеням крыльца спортзала, если можно было так назвать их «студенческий учебно-спортивный центр» с двумя беговыми дорожками и несколькими тренажерами, иногда даже работающими. Лампа над входом отдалялась, и вечерняя темнота малоосвещенной территории общежития сгущалась вокруг троицы.       — Этот новый охранник снова так косился… И дело явно не в моей заднице, а в этом чудиле, — сказала Линда подруге, будто идущий на два шага позади них Вик мог ее не слышать.       — Да ладно, с нашим-то дурашкой скоро привыкнет, как и все остальные, — Тэмми беззлобно хохотнула. — Хотя, я и сама порой его пугаюсь…       — Вот именно. Давай, может, как-то… ну… — Линда перешла на шепот. — Намекнешь ему, а? Что бесполезны его ухлестывания… Ну реально уже напрягает, таскается за нами повсюду… Ни вздохнуть, ни пернуть без него.       Тэмми исчерпывающе глянула на подругу, улыбаясь одними губами, так что на ее щеках появлялись ямочки.       — Пусть таскается, — медленно, с расстановкой, словно вынося приговор, решила она. — А Харви пусть увидит, что на нем свет клином не сошелся. Может, поревнует…       Услышав это имя, Вик, все время активно прислушивавшийся, дернулся, ускорился и, не вынимая рук из карманов, поравнялся с девчонками.       — Чего там говоришь? — он пристально посмотрел на Тэмми, которая только довольно заулыбалась пуще прежнего. Но Линда повернулась к нему и резко ответила за подругу:       — Мы говорим, что нас бесит, как ты пытаешься косить под Харви. Выряжаешься как он, корчишь из себя что-то непонятное… Пойми ты: Тэмми на тебя пофигу. По-фи-гу. Как бы ты там ни пыжился, твои кривляния ничего не изменят. А своим видком дебильным ты только людей вокруг нас распугиваешь.       — Нечего сравнивать меня с этим кретином, — огрызнулся Вик, но не мог проговорить имя Харви, предпочитая заменять его более выразительными синонимами. — И не кошу я под него вообще. Было бы, под что косить, тоже мне, нашелся крутышка… Это он как раз-таки только пыжиться и умеет. А на деле — ссыкло.       — Ой да, конечно. Завидуй молча, — не прекращала Линда, пока Тэмми наблюдала за их перепалкой, довольно краснея. — А Эдвардса он как на паре уделал? Все потом об этом говорили. «Равноправие равноправием, а мужчина должен оставаться мужчиной». Во как! Этот старый хрен Эдвардс аж обосрался. Будет знать, как наших девок феминизмом попрекать… Да я после того выступления Харви даже ее немного понимать начала, — она кивнула на Тэмми.       — Пф, языком-то чесать он мастер… — Вик вскинул голову. — Строит из себя паиньку, вот преподы и прощают ему такие закидоны. А на деле — он трус и предатель, нет у него ничего святого, позорище…       — Да-а, не то, что ты, — протянула Линда. — Ты ведь у нас — эталон, да? Только вот башкой своей фиолетовой нихренашечки не понимаешь, — девушка легонько постучала по его виску, где не было воска, которым он заставлял свои короткие окрашенные волосы стоять торчком. — Можешь беситься, ревновать и косить под Харви сколько угодно, вот только это бесполезно. Бес-по-лез-но. Тэмми ты сильнее не понравишься от этого. Она, вон, дурочка, сказать тебе стесняется, добренькая она, а ей на самом деле только смешно с тебя. Улавливаешь? Не трать наше время. А то на дорожке без твоей тени уже не походить. Сел рядом, уши развесил… А все на нас глазеют. Шел бы лучше со своими дружками-отморозками зависал…       — А ты че за Тэмми вступаешься? — все-таки нашелся Вик, хотя его язык едва ворочался, будто прилипнув к небу. — Тоже мне, тараторка, защитница. Все Тэмми нравится, вон, она хихикает. А я хочу и хожу с вами. Это свободная страна, это моя воля, и хрен вы мне что запретите.       — Ну да, возьмемся уж мы посягать на твою свободу, — демонстративно закатила глаза Линда. — А о нашем личном пространстве в вашем кодексе не упоминается… Да что ты все лыбишь, дурочка? — она толкнула подругу. — Вечно за тебя отдуваться приходится.       Они вошли в корпус, Линда и Тэмми полезли в спортивные сумки за пропусками. Вахтерша сидела где-то в своей коморке, поэтому Вик попросту перепрыгнул через турникет под смех девчонок.       — Да ладно, чего ты к нему пристала? Он забавный, — все-таки заговорила Тэмми, пока они ждали дряхлый, дребезжащий лифт, и уткнулась в телефон. Потом с сияющей улыбкой подняла глаза на подругу, которой тут же все стало ясно.       — Ну?.. — спросила Линда, когда все трое погрузились в лифт. — «Харви», да? «Харви сделал…» что? Или «Харви запостил новую фотку»?       Вик тут же беспардонно заглянул через плечо девушки, на экран ее смартфона. Его сердце замерло и заколотилось с новой силой от переполнившего его раздражения.       — Круче! Короче… Вик, ну имей совесть! — Тэмми мягко отпихнула парня и повернулась к нему лицом, пряча телефон. — Ты не выходишь, что ли? Твой этаж.       — Я тебя провожу, — буркнул Вик, пряча руки в карманы, с надеждой поглядывая на Линду, которая, несмотря на ее вредность, была ему очень даже полезна. Девушка оправдала его ожидания: ей тоже не терпелось узнать новость, взбудоражившую подругу.       — Ну, ну, и чего? — тут же стала допытываться она. — Что же может быть круче? Удиви меня.       — Короче, Харви выбил им с «Лиридонз»… место на благотворительном концерте! — глаза Тэмми светились. — Уже в эти выходные! Сыграют пару песенок…       — Подожди, это на той стремной сходке?.. В парке этом?.. — Линда с презрением кивнула головой в предполагаемом направлении парка. — Рекламки еще внизу висели…       — Ну да, да. И вовсе она не стремная…       — Ну, теперь-то уж конечно, — в голосе девушки слышалась обреченность. Двери лифта открылись, выпуская их в полутемный коридор. — И мы, естественно, пойдем на них глазеть?..       — Естественно, — продолжала сиять Тэмми. — Мы пойдем смотреть увлекательный концерт. Ради искусства, разумеется.       — Ага, искусства. В надежде, что твой неформальный «прынц» так разойдется, что потом трахнет тебя где-нибудь в кустах…       — Да хватит тебе! — Тэмми возмущенно вспыхнула и, остановившись у двери в их блок, все-таки вспомнила, что они не одни. — И не говори так при Вике. Пощади его чувства.       — Вот именно, — поддакнул все слышавший Вик. — Сучка ты, Линда, не бережешь мою нежную психику. Давайте, покеда, барышни.              Вернувшись к лифтам и решив спуститься к себе на третий пешком, Вик притормозил на лестничной площадке. Выглянул в окно. Через дорогу от их так называемого студенческого городка чернел парк, изрядно надоевший ему одним своим существованием. Там, значит… Там, на той старой сцене, посреди поляны с памятником очкастому мужику, когда-то основавшему их университет… Благотворительный концерт. Неплохой способ для раскрутки малоизвестной группы. Хотя, какое там… Этого утырка Харви и так знают все.       Парень добрался до комнаты, которую делил с каким-то мутным типком. Тот вроде как строил из себя ловеласа и вечно куда-то сваливал по вечерам. Наверно, в библиотеку, тайно писать рефераты. Вик скинул с себя косуху, отстегнул позвякивающие цепи, вынул из джинсов тяжелый ремень. Пошел в ванную, пользуясь возможностью, пока ее не заняли соседки по блоку. Там принял душ. Смыл подводку. Его волосы уже прилично отросли, поэтому добрая их половина от корней снова стала природно-русой. Нужно будет исправить это перед выходными.       Влажные волосы он зачесал пальцами назад. И вот Вик почти не отличался от обыкновенного, «стандартного» двадцатилетнего парня. Если, конечно, не брать во внимание пирсинг в ноздре и правой брови, а также целый набор колец в обоих ушах.       На самом деле, он хотел проколоть еще и язык. Как был проколот язык у Харви. И от воспоминания об этом проколотом, влажном языке у себя во рту, с постукивающим по зубам металлическим шариком штанги, его руки предательски покрылись мурашками.              Вик улегся на кровать — единственную по-настоящему его территорию в этом чужом городе — и зашел в Фейсбук. То, что он увидел в телефоне у этой простушки Тэмми, не давало ему покоя. Как и не давало покоя многое другое.       Например, та же Тэмми. Нет, ладно еще она, но эта стервозная Линда, чей IQ был явно повыше подружкиного… Как она-то до сих пор верит, что Вик таскается за ними ради Тэмми?.. Нет, естественно, в Тэмми тоже есть дело. Но не такого характера, как наивно полагают обе девчонки.       С экрана телефона на него смотрел этот говнюк. Новый пост. Со свежей фотографией. С зазывающей надписью. То, о чем и сказала Тэмми. «Концерт». Да уж, концерт, для их шикарной группы. Репетиции которой проходят в убогой квартирке их барабанщика, где Харви с остальной компашкой и обитают.       И где Вик пытался пройти прослушивание на роль бас-гитариста в только зарождающихся «Лиридонз» около года назад.       Когда Харви в той рваной футболке сидел верхом на стуле, облокотившись на спинку. Шипастый ошейник, напульсники в том же духе, пестрые нашивки на кожаном жилете. Глаза подведены, каштановые волосы уложены как два рога — этакий черт во плоти. Сидел, прищурившись, наблюдая за попытками Вика взять простенький рифф трясущимися руками, и только повторял:       — Паршиво, паршиво, паршиво…       А потом, когда он стоял перед Виком, блестя черепушкой-застежкой ремня перед лицом парня и беря его за подбородок, уже твердил:       — Какой паршивый мальчишка…                     Понятное дело, Вик был готов ради него на все. Пусть место в группе досталось другому, тощему и слащавому пареньку, который, очевидно, играл не так «паршиво»… Но Вику это было уже неважно.       Его переполняло восхищение своенравным парнем, с которым они вдруг стали так близки, буквально притянувшись магнитом. Хотя, он не раз замечал, что такое действие Харви оказывает на многих: люди просто очаровываются им, по неизвестной причине. Он не был красавцем, с его брутальной челюстью и бледно-синими, рыбьими глазами, смотрящими одновременно и сквозь тебя, и прямо тебе в душу. Наверно, дело было в чем-то другом. В том, как безоговорочно он верил в то, что говорил. И как сам шел навстречу буквально всем, словно считал, что должен каждого попробовать на вкус. Это был безусловный повод для ревности, но Харви не собирался перетрахивать всех подряд. Он охотно поддерживал контакт с любым, кто подходил к нему, но никого не подпускал слишком близко. Был со всеми и был ни с кем одновременно.       И только Вик был тем самым исключением. Но, чувствуя шаткость своего положения, постоянно слыша это «паршивый мальчика», горя, горя Харви до безумия, он уже спустя неделю понял, что и сам должен соответствовать своему идеалу.       Это желание родилось так же естественно, как потребность дышать. Вик не покладая рук занимался гитарой, чтобы у него перестало выходить одно «паршиво». Внимал каждому слову Харви, углубился в изучение всей панк-культуры, в которой нашел выражение своего собственного Я. Стал красить волосы, экспериментировать с одеждой, сделал пирсинг. Сильнее прочего Харви заценил его проколотый пупок: он счел это очень возбуждающим.       Тогда Вик превзошел самого себя, оказавшись куда терпеливее и настойчивее, чем мог предполагать. Никогда и ни к чему он не прилагал такого усердия, как к попыткам нравиться своему парню. Чтобы перестать быть для него просто «паршивым мальчишкой», который все делает неправильно.       И вдруг услышал от него нечто совсем новое: «Ты не свободен».       — Ты не свободен, — шептал ему возле самых губ Харви вместо того, чтобы поцеловать, когда этого поцелуя хотелось сильнее всего.       Но о какой свободе могла идти речь, когда Вик всецело принадлежал Харви? Он ведь хотел ему принадлежать. Хотел. Это был его осознанный выбор. Свободный. Вот только Харви никак не хотел этого понять. Его прикосновения становились реже, и Вик осознал, что его худший кошмар начинает сбываться.       Допустить этого Вик не мог. Он продолжил расширять границы своего сознания, принимая новые истины, перестал бояться быть собой и самовыражаться. Теперь он мог позволить себе сделать что угодно. Говорить как угодно. Явиться на пару при полном параде, пусть первое время его и пытались выставить консервативные и суеверные преподы. Он пытался, правда пытался прочувствовать свою свободу в полной мере, чтобы доказать ее и Харви. Но мантра: «Ты не свободен», повторялась чаще и чаще, вгоняя Вика в абсолютное замешательство.       Он уже был образцовым панком. Он изо всех сил пытался демонстрировать это своему предводителю. Не уставал доказывать свою преданность Харви и всей идеологии. Он был готов ухаживать. И он ухаживал. Бегал на побегушках, чем, правда, Харви не шибко злоупотреблял, за что ему спасибо. Пытался заботиться о нем, таскал ему то вещи, то еду. Ради похвалы. Ради его странного взгляда. Ради прежней близости. Вик был готов радовать его. Был готов на все, чтобы заслужить благосклонность. Но Харви почему-то лишь отдалялся. И все твердил о свободе.       Его усилий было недостаточно. Вернее, может, их и было достаточно для кого угодно, но только не для Харви, у которого были свои требования к партнеру, известные только ему одному. Зато было ясно другое: Вик недостаточно хорош для него. Недостаточно «панк», недостаточно «свободен»… Неидеален. Потому что мало кто был достоин прикоснуться к совершенству. Когда Харви пел, Вик был готов отдать ему душу. Или, если не ему, то такому же рогатому дьяволу. Отдать душу, чтобы Харви полюбил его.       Ведь не было ничего страшнее оказаться надоевшим. Ненужным. Не оправдавшим ожидания. Вик никак не мог отделаться от этой мысли. Он не смог впечатлить Харви. Он подвел его. Поэтому интерес Харви к нему остыл. Но все попытки сблизиться вновь становились кирпичами в растущей стене между ними.       Не зная, как подступиться к возлюбленному, Вик пошел на самый идиотический поступок из всех, которые когда-либо приходили в его дурную, пропитанную неугомонной романтичностью голову.              Это было в январе. И это было так глупо… Холодным ранним утром, в темноте, Вик добежал до дома Харви. Расположился на скамейке во дворе. И надувал маленьким ручным насосиком три воздушных шарика: радужное сердце, электрогитару и простой, круглый, с эмблемой «Рамоунз». Он боялся, что из-за перепадов температуры с шариками что-то случится, поэтому и решил надуть их прямо на улице, чтобы не рисковать: достать эти шарики, разве что, кроме электрогитары, было не так-то просто. Но главной фишкой всей затеи был элемент неожиданности. Иными словами, сюрприз.       Терпеливо и кропотливо Вик привязывал каждый шарик к решетке у подъезда Харви. На середине процесса его пальцы начали замерзать, но перчатки только мешали ему, лишая ловкости. Тогда еще какие-то проходящие мимо бабульки сначала испугались его, но потом вдруг похвалили. Мол, какой он джентльмен и как повезло его девушке. Как бы не так…       Закончив, Вик быстро пошел прочь, чтобы не попасться никому на глаза, да и успеть на лекцию: ему нравилось учиться, он перевелся на социологию по своей доброй воле, прислушавшись к Харви. Но, впихнув руки в перчатки, Вик понял, что не чувствует пальцев. Ускорив шаг, он начал с усилием их растирать, после чего пальцы начали болеть. Зверски, невыносимо, как не болели даже в детстве после игр в снегу. У парня вдруг начало темнеть в глазах: сказался и холод, и ранний подъем, и отсутствие завтрака, и, наверно, общее нервозное состояние в последние месяцы. Пальцы болели и сгибались с трудом, и сил Вика хватило только на то, чтобы зайти в первый попавшийся круглосуточный магазин и там сползти по стеночке, на грани обморока.       К нему все-таки подошла какая-то женщина. Единственная, не посчитавшая его просто обдолбавшимся панком. Предложила помощь. Вызвала ему такси и отправила в общежитие — в больницу он ехать отказался. Вик провел весь оставшийся день в постели, завернувшись во все одеяла, пытаясь отогреться. Пальцы потом болели несколько дней. Он не отморозил их бесповоротно, до ампутации, чего он смертельно боялся. Но чувствительность в них снизилась, и гитара в его руках уже не могла петь так, как раньше.       Что ему сказал на всю эту историю Харви?       Харви рассмеялся.       — Вот же паршивый мальчишка! Настоящий «отморозок»! Ты как всегда, Виктор-победитель!..       Наверно, он хотел сказать что-то еще. Что-то такое же мерзкое, насмешливое. Вот — его ответ на искренние чувства.       Но Вик больше не стал его слушать. Он просто встал и ушел. Потому что уже не знал, что мог еще сделать. Он был пуст. Опустошен. Выпотрошен. Растоптан.       И только тогда он понял, что значит та самая «свобода». Свобода от привязанностей. Свобода от зависимости. Когда оборвал все общение с Харви и его компанией. Когда попытался забыть о них всех. Но открывшийся ему новый образ жизни остался с ним, впитавшись в него, растворившись в его крови. Он придавал Вику сил. И Вик мог быть тем, кем являлся. Забыв об этом тупом ярлыке, который повесил на него распрекрасный Харви.       Вик больше не был «паршивым мальчишкой», который вечно косячит. Он мог быть кем угодно. Таким же безбашенным панком, как этот самый Харви, пусть и не умел так петь или играть на гитаре…              Нет. Вик был настоящим панком. Настоящим. Вик, а не Харви. Розовые очки влюбленности спали, и Вик наконец-то увидел, что Харви — лишь двуличный трус.       Припирается в универ в джинсиках и рубашечке, волосы прилично причесаны. Этакий пай-мальчик. Болтает с преподами на умные темы. Вик наслышан об этом. Да и все об этом наслышаны. Пара философии или социологии — не пара, если Харви не толкает на ней речь, не вступает в яростные дебаты с любым, кто осмелится… Но, при его репутации, это не выглядит знаком невежества в глазах педагогов. Наоборот, это — его знак отличия, поэтому его выходки всегда сходят ему с рук.       Думает, что может считаться панком на словах. А сам стесняется показать себя, выставить свое Я на обозрение всего мира. Он всегда притворялся. Был собой только тогда, когда это ему удобно. Вот как теперь, на фотографии в безопасном Фейсбуке. Выряжается как на маскарад, как на Хэллоуин… Не понимает, что панк — не костюм, его нельзя просто так снять или надеть. Это — стиль жизни. Но Харви покорно скармливает себя системе. И даже не краснеет перед собратьями. Перед слепыми последователями, которые так же, как Вик, не замечают его двуличия. Не знают, что он предал культуру, о которой так одухотворенно говорит. Это же чистой воды предательство…       Может, поэтому он и отверг Вика? Ему было стыдно находиться рядом с тем, кто не боится быть собой при любых обстоятельствах, в любых местах, который не брезгует своим внешним видом и не считает нужным его прятать?       А Харви оказался лишь сраным слабаком. Только и умеет, что строить из себя умненького. А сам боится выделяться. Боится осуждения общественности. Как этого не видят другие? Его поклонники, для которых он позирует на фотке, зазывая их на концерт? На фотке-то у него и рога, и все те же нашивки, и шипы… Но где они в повседневной жизни? Панк — лишь его сценический образ, привлекающий внимание. Вот и все.       Но почему к нему всех так отчаянно тянет? И эту дурочку Тэмми… Вик ведь неспроста ходит за ней. Так он может знать обо всем, что происходит в жизни Харви, не общаясь с ним напрямую. Изолируя себя от него. Игнорируя его сообщения. Подавляя в себе желание прийти на его зов… Ведь раньше он плевал на свою гордость. И раз за разом прибегал к Харви, хотя где-то в подсознании понимал, что тот лишь использует его…              Теперь же терпению Вика пришел конец. Гордость напрямую ассоциировалась со свободой: в свое время Харви забрал у него и одно, и другое. Только чувства не уходили. Они трансформировались в пылающую ненависть. До первого упоминания о Харви… Они жгли его изнутри, заставляя проклинать себя за месяцы той нездоровой зависимости. Но вместе с тем навевали тоску: в самом начале ведь все было хорошо. Все, кроме него самого. Вик был лишь «паршивым мальчишкой», который так безрассудно пытался нравиться…       И вот ему представилась возможность расставить все точки над i. Увидеться с Харви в последний раз. И во всем разобраться. Услышать правду в лицо. Раз и навсегда выяснить причину, по которой он заслужил такое пренебрежение. Убедиться в том, что Харви — этот двуличный и лживый Харви — считает себя слишком идеальным для отношений. Особенно, с таким отрепьем, с таким «паршивым мальчишкой», как Вик…       Сказать ему: «Больше никогда мне не пиши. Не дразни меня. Не играй со мной. Я хочу тебя забыть». И еще сказать ему: «Спасибо за все». Простить его. И отпустить. Потом послать Тэмми, пожелав ей удачи… А потом… Что будет потом — Вик не знал. Да это и не важно. Важнее — покончить с Харви. С этой болезненной привязанностью, которая не дает ему покоя уже столько месяцев…              Так думал Вик, разглядывая фотографию Харви. Чувствуя слабость во всем теле, дурацкое щекочущее тепло… Вдруг — сверху экрана всплыло уведомление. Сердце кольнуло, замерло.       Всего три слова. Те три слова, которые сейчас Вик хотел увидеть меньше всего. И точно не от этого человека.       «Ты же придешь?».       Вик оставил и это сообщение непрочитанным. Отшвырнул телефон куда-то к ногам, так что тот глухо отпружинил от матраса. Закрыл лицо руками, ненавидя все на свете: и Харви, и себя, и всплывшую на своих губах тупую улыбку.