Паршивый мальчишка

      Ожидающие концерта зрители представляли собой весьма любопытную, разношерстную толпу. В основном это были студенты, проживающие в общежитии через дорогу. Отдельной кучкой выделялись немногочисленные поклонники «Лиридонз» — их было несложно заметить.       Вик же стоял от них поодаль, незаметно отойдя от своих спутниц. Тэмми этого даже не заметила — так поглощена была пялянием на сцену. К удивлению, по другую сторону от группы панков собралась компания бабушек, очевидно, прельстившихся громким заголовком «благотворительный концерт». Кому была посвящена эта самая «благотворительность» — Вик не вникал. Его нога сама собой начинала нервно постукивать.       Ведущая концерт волонтерша скромно, но с достойной похвалы четкостью долго что-то вещала в микрофон, пока Вик шерстил глазами другую толпу, позади сцены. Разумеется, ярких участников «Лиридонз» было хорошо видно и издалека, как и их фанатов, но вот разглядеть среди них Харви Вику не удавалось. К тому же, рядом с ним настойчиво бродило туда-сюда некое странное создание — ростом Вику по плечо, а то и по пояс, коротконогое и хромающее. Из-за натянутого чуть ли не до носа капюшона нельзя было разглядеть его лица, так же как и сделать вывод о его половой и возрастной принадлежности. От его назойливого мельтешения даже бесстрашному Вику сделалось некомфортно, и он отошел подальше, встав на траву, под деревом, где ему уже никто не мешал.       После лаконичного представления на сцену поднялась девчонка и исполнила быструю композицию на скрипке, что вышло энергично и даже недурно. Бабушки-то точно были в восторге. Затем скрипачку сменила какая-то пародия на группу. Гитарист триста лет настраивал аппаратуру, заставив зрителей заскучать. Их лидер пытался отпускать какие-то банальные шуточки, но это не особо помогало. Из кучки нетерпеливых панков доносились гневные покрики и даже ругательства, на что тут же начали реагировать бабушки недовольным шиканьем. К счастью, непутевый гитарист уладил все технические неполадки до того, как между ними разразилась гражданская война.       Единственным плюсом выступления этой недо-группы было то, что оно оказалось недолгим. И, под рев толпы панков и особенно пронзительный визг женской половины аудитории, на сцену взошли «Лиридонз».       Рогатая фигура Харви невольно приковывала к себе внимание. По крайней мере, свой взгляд Вик от нее оторвать не мог. С подведенными глазами Харви выглядел еще невероятнее, рваные джинсы чертовски выразительно подчеркивали его длинные ноги, а его руки так любовно держали гитару, что в голову невольно напрашивались совсем другие мысли, никак не помогающие поддерживать решительный настрой.       Конечно, сейчас, в кругу «своих», этот козел с рогами мог позволить себе быть «собой». Фальшивым «собой». Своим кожаным жилетом с нашивками в виде эмблем панк-рок групп, значков анархии и разнообразных флагов ЛГБТ, своими шипами и высокими ботинками осквернять всю их культуру. Культуру настоящих панков…       Но тут Харви заговорил. Поприветствовал собравшихся, дождался, когда ответные возгласы кучки фанатов стихли, и объявил, что для начала они исполнят кавер на «Рамоунз». Сердце Вика трепетало, гоняя по всему телу неприятное волнение. Нет, все должно было быть не так, не такой реакции от себя он ожидал…       Название не нужно было даже объявлять, Вик и так прекрасно знал любимую песню Харви. «Я верю в чудеса»*.       Барабанные палочки взмыли, ударили, гитары тут же заполнили мелодией все пространство. Кажется, старенький хит пришелся по вкусу даже бабушкам, которые начали оживленно притаптывать в такт музыке. Сам Харви тоже играл на гитаре. Играл легко, но четко, улыбаясь, медленно обводя взглядом публику. Его тело, переполняемое энергией, двигалось само собой, но в этом движении совершенно не было нездорового надрыва. Наоборот, лицо парня оставалось спокойным. Он подался к микрофону и запел. Запел так, как мог петь когда угодно и где угодно. Как он любил петь в перерывах между парами, особенно спускаясь по лестнице, так что его голос разлетался эхом. Как он пел в постели, иногда даже в процессе, задыхаясь от ритма, но улыбаясь, улыбаясь…       Колени Вика дрожали, как и подрагивало все тело, так что ему пришлось привалиться к дереву. Он любил его. Все еще любил… и чертовски ненавидел за это. Прежде всего – себя…       – Я верю в чудеса, — пел Харви, и Вик поймал себя на том, что проговаривает вместе с ним каждое слово. Проклиная, злясь, ненавидя… но пропуская песню через себя, позволяя гитарным риффам вклиниваться в ритм его сердца, отдаваясь в груди. Позволяя телу дышать музыкой. Переполняться чарующим голосом, в котором он утопал по вечерам, стоя на балконе общаги, разговаривая с парнем по телефону и улыбаясь темноте, как последний дурак…       –Я верю в лучший мир для меня и тебя.       Вика прожгло насквозь: взгляд Харви остановился на нем. Харви нашел его. Даже там, в углу, под деревом. Их глаза встретились. И Харви улыбался.       –Я верю в чудеса.       –Я верю в лучший мир для меня и тебя, — шепотом подпел ему Вик, с волнующим, бессильным чувством в груди осознавая, что не может ему противостоять. Повержено улыбнулся в ответ. Щеки горели, глаза щипали. Харви отвел взгляд, но лишь для того, чтобы, оглядев публику, снова обратиться к Вику.              Я закрываю глаза и представляю, как все могло бы быть.       Будущее — здесь и сейчас,       Еще не поздно все изменить!       Еще не поздно все изменить, да!              «Еще не поздно все изменить…»       К восторженному гулу панков добавились довольные овации бабушек, когда последняя гитарная нота отзвучала, и дрожащие струны замерли. Вик же так и стоял, не в силах шевельнуться, чувствуя себя зомби. Безмозглым — уж точно…       Это состояние, похожее на предельное опьянение, когда все внимание сосредоточено только на том, чтобы заставлять тело удерживать вертикальное положение, не покидало его до самого конца выступления. Ждать завершения всего шоу он был абсолютно не намерен, поэтому решительно пошел между деревьями, в обход подбираясь к обратной стороне сцены.              Взбудораженные «Лиридонз» находились чуть поодаль от прочих участников, убирая инструменты и обмениваясь громкими впечатлениями о концерте. Смазливый бас-гитарист, тот самый, дрищеватый, занявший место Вика, пытался выжить в толпе обступивших его разукрашенных девиц.       Харви повернул свою рогатую башку на приближающиеся быстрые шаги и улыбнулся.       — А вот и наш Виктор-победитель!.. Ты…       Он не успел договорить, потому что Вик с размаху врезал ему по морде.       — Напелся, козлина?! — прорычал он и хотел ударить снова, однако на этот раз Харви увернулся, перехватил его руку, но потерял равновесие и плюхнулся на траву, утягивая Вика за собой.       Товарищи Харви тут же бросили поклонниц и ринулись было на подмогу, но их рогатый предводитель невозмутимо поднял руку.       — Не надо, мы сами разберемся.       И, так и лежа на траве, повернул спокойное лицо к нависшему над ним Вику.       — Я тебя ненавижу, — сердце колотилось неистово, язык деревенел и грозил начать заплетаться, кровь вскипала, лицо горело, но Вик нашел в себе силы продолжить говорить, глядя прямо в эти бледно-синие подведенные глаза, ровно смотрящие на него из-под темных ресниц. — Ненавижу! Неужели ты так и не наигрался?! Нравится меня мучить, да?! Ублюдок! Я…       Руки Харви смачно опустились ему на задницу, так что Вик тупо застыл, оборвавшись на полуслове.       — Ну наконец-то, — Харви заулыбался. — Наконец-то я узнаю того паршивого мальчишку, который мне так нравился.       — Нравился?.. — не веря в услышанное, повторил Вик. Все мысли в голове, как и звуки вокруг него, моментально затихли. «В смысле — нравился?..»       — А ты как думал?.. — теплая ладонь Харви уже легла ему на шею, притягивая к себе. Вик, все еще не понимая ровным счетом нихрена, но уже не видя смысла сопротивляться, покорно наклонился и блаженно закрыл глаза, когда его губы встретились с губами Харви. Где-то на фоне все еще играла музыка, под которую тонкий женский голосок пел какую-то очень жизнеутверждающую попсу. Женский голосок…       — Харви!.. — воскликнул совсем другой женский голосок, хорошо знакомый им обоим, так что парни разом обернулись.       Глаза Тэмми от шока и устрашающе-гигантских накладных ресниц буквально заняли собой половину ее и без того маленького лица. Неизменно стоящая рядом с ней Линда лишь фыркнула и демонстративно развела руки, обращаясь к подруге:       — Что я тебе говорила, ну?..              Частые фонари хорошо освещали аллею вдоль края парка, тогда как в самом парке среди деревьев было видно лишь одну черноту. На безоблачном небе уже поблескивали первые звезды.       — Так вот, значит, какого ты обо мне был мнения… — вдохнул Харви. Неся чехол с гитарой за спиной, он все так же обнимал Вика за плечи. Парни неторопливо брели, плотно прижавшись друг к другу. К ним навстречу, вдалеке, неровно шагал силуэт — очередной прохожий, который наверняка тоже едва не свернет себе шею, пока будет пялиться на них.       — Мне казалось, ты так внимательно меня слушал, — продолжал вещать Харви. Вик смиренно внимал, глядя под ноги и то и дело пиная встречные камешки. — Но, видимо, ты не особо вникал между строк… Знаешь, что такое современный «панк»? Это — оставаться собой в мире хайпа. В мире, где на тебя косо посмотрят и повесят ярлык, а потом будут критиковать еще сильнее, когда ты выйдешь за рамки этого ярлыка. Не соответствовать ожиданиям — вот она, свобода. Выглядеть и вести себя так, как хочешь ты внутри, а не как того требуют какие-то правила. От прежнего панка почти ничего не осталось. Знаешь, что делают они сейчас? Это — тупое подражание. Показуха. «Если ты панк, то ты обязан быть грубым, упоротым и непременно с зеленым ирокезом. Хамить всем и обливать башку пивом. Иначе — ты уже не панк». Понимаешь? Нашу идеологию, направленную на борьбу с рамками, саму вогнали в рамки. Мы стали жертвой того, против чего боролись наши предшественники. Панк стал хайпом. Пусть и в узких кругах, но все же… Это — больше не состояние души, а внешние побрякушки и агрессивное отношение ко всему… Только вот спроси их, против чего они борются. Они не ответят.       Парни поравнялись с идущим на них силуэтом, в котором Вик узнал то самое непонятное существо, трущееся рядом с ним во время концерта. Оно с трудом переставляло короткие ноги, прихрамывая, бросило на парней невозмутимый взгляд маленьких блестящих глазок из-под капюшона и продолжило свой путь.       — Вот он — настоящий панк, — заявил Харви, махнув головой вслед прохожему. — Срать он хотел на всех. Такой, какой он есть. Улавливаешь?       — Да, — тихо выдохнул Вик и всунул руки в карманы.       — Панк — это не образ. Панк — это стиль жизни. То, что внутри. Да, мне нравятся рубашки и галстуки. Они с джинсами смотрятся хорошо, согласись? Мне неудобно сидеть на парах в шипах. А укладка мнется под шапкой. Зимой-то я не люблю мерзнуть, я ношу шапку. Я же не такой отморозок, как ты, — он посмеялся и по-доброму потрепал парня по плечу. — Но я-то остаюсь собой. Если я не могу быть собой без кожанки и цепей — что изменится, если я их надену? Я буду циркачом. И все. Показуха. Но при этом я не потерплю, если кто-то перечит вещам, в которые я верю. Если над кем-то издеваются, посягают на свободу… Или если этот говнюк профессор Эдвардс с подленьким хихиканьем говорит девчонкам самим передвинуть стол, раз уж они «придумали свой феминизм»…       — «Равноправие равноправием, а мужчина должен оставаться мужчиной», — кивая, проговорил Вик. — Твои фразочки уже разбирают на цитаты…       Он взглянул на Харви, который замолк и легко улыбался, будто бы даже смущенно.       — Мне это не нужно, — все-таки ответил он. — Я просто не могу молчать, понимаешь? Сейчас все молчат. Молчат и надеются, что за них скажет кто-то другой. Кто-то заступится, кто-то все решит… Кто, как не мы?.. Мы, чье кредо — бороться против системы, ущемляющей нашу свободу? А? Чем наши ирокезы исправят дело? Да ничем. Только вызовут агрессию. Нет, если я захочу, я хоть дерьмо себе на голову намажу и ткнусь им в нос профессору Эдвардсу. Если захочу. А я не хочу. Просто не вижу в этом смысла. Лучше поставлю под сомнение его мужественность. Это ведь помогло, так?       — Так. Тэмми после этого от тебя без ума. Как и многие другие… — заметил Вик, пытаясь утаить нотки ревности. — Даже Линда такими темпами скоро на тебя западет…       — Эта лесбиянка?.. Сомневаюсь. У нее сейчас там все пути открыты… — он хмыкнул, посмотрел на фонари. — Не люблю людей обижать, правда. Тех, кто этого не заслуживает, как Тэмми…       — Да ты нормально все Тэмми объяснил, не переживай. Ты ж в этом мастер… — Вик тоже поднял голову, отмечая, как мистически фонарь подсвечивает оказавшиеся прямо возле лампы ветки растущего рядом дерева.       — Мастер чесать языком? Или обижать людей?       Вик пожал плечами, и несколько секунд они шли в тишине, только машины редко прокатывались мимо них по той самой дороге, разделяющей парк и общежитие.       — Знаешь, ты ведь был самым панковским панком из всех, кого я встречал, — с теплой улыбкой вдруг сообщил Харви, и Вик изумленно покосился на него.       — Чего?..       — Да. Пришел тогда к нам на прослушивание, «объявление увидел». Такой ботаненок в рубашечке и с электрогитарой… Это было нечто. Я еще тогда подумал: вот он — панк, который еще сам об этом не знает. Сидит, трясется и играет так паршиво…       — Я ненавидел себя за это. За твое «паршиво». И не хотел быть только «паршивым мальчишкой»…       — Но это было лучшим в тебе! — Харви выпустил парня из объятий и повернулся к нему, переполненный все той же восторженной верой, с какой он общался со своей панковской паствой. — Эта неидеальность. Нешаблонность. Срать ты хотел на всех! Над тобой могли смеяться, а ты об этом даже не думал. То, как ты вечно говорил не к месту, во все врезался, все ронял… «Виктор — победитель по жизни». Ты был так… органичен, чтоб тебя!.. Мне хотелось смотреть на тебя. На моего паршивого мальчишку, который вечно косячит и не парится…       — А я хотел быть идеальным для тебя, — вырвалось из Вика само собой, так легко, как порой бывает легко расплакаться после долгого сдерживания эмоций. — Мне казалось, что я тебе не нравлюсь… Я пытался сделать хоть что-то правильно, но тебе всего было мало.       — Вовсе нет, — Харви нахмурился, потом вдруг погрустнел. — Я видел, как ты загорелся моими идеями. Видел, как ты преображаешься. Тебе идет твой вид, вот только потом… за ним я перестал видеть моего мальчишку, понимаешь? Ты так пытался подражать мне… Я это видел. Это все видели. И это желание уже шло не из твоей души. Подражание — это не панк, понимаешь? Ты потерял свою свободу. Перестал быть собой. Все время строил из себя что-то… кого-то непонятного. Кого-то, кого я уже не знал. Вплоть до того твоего отмороженного во всех смыслах сюрприза с шариками. Да для меня в жизни такого не делали! Такой невероятной, непонятной, милой ерунды… Тогда-то я и понял, что мой маленький паршивец вернулся! А ты после этого ушел… — он тоскливо пожал плечами.       Сердце Вика барабанило как сумасшедшее, пронзая грудь болью, неприятно пульсируя где-то в шее.       — Почему же ты мне этого не сказал?! — почти закричал он, так что выгуливающий собаку мужик неподалеку от них аж вздрогнул и ошарашенно уставился на парней вместе со своей овчаркой. — Я думал, что тебе это не нравится! Сказал бы мне сразу, что все время это твое «паршиво» было комплиментом! Я не понимал, чего ты от меня хочешь!       — Да ты сам не знал, чего ты от себя хочешь, — с предельным спокойствием изрек Харви. — Ты стал одержим мной. Что бы я тебе ни сказал, ты бы понял меня как-то по-своему. Я же никогда тебя не попрекал. Никогда. Мне нравилось в тебе все. Пока это еще был ты. Ты, которого нельзя было всунуть ни в какие рамки… Поэтому я и говорил тебе про свободу… Надеялся, ты поймешь меня, оставишь этот маскарад, позволишь себе быть естественным. Вот только все было бесполезно. Это же как рулетка: я просто уже не знал, на что спровоцирую тебя новым советом. Я не хотел сделать все еще хуже, сломать тебя… или типа того.       — Херня какая-то, — констатировал очевидный факт Вик. Голова грозилась вот-вот разорваться от переполнивших ее негодований.       — Ну, зато теперь-то ты свободен, — как бы между делом сообщил Харви и, украдкой глянув на парня, примирительно провел пальцем по его торчащему из кармана запястью.       — Да неужели?       — Ну да. Ты надавал мне по щам…       Несмотря на желание сохранять отстраненность, Вик все же усмехнулся.       — Это — показатель?       — Конечно. Раньше бы ты на это не осмелился. А теперь я вижу, что вернулся мой паршивый мальчишка, над которым никто не властен. Который сам себе на уме, и срать он хотел на то, что подумают о нем другие. И, в том числе, что подумает о нем козлина Харви со своими рогами, да?       — Да, — улыбаясь, Вик вынул руку из кармана, переплетая пальцы с пальцами Харви.       Весенние ночи давно не были такими теплыми. Обычно низкое небо стало чистым и звездным, а в душе будто светило свое собственное, маленькое солнышко.       — Кстати, ты проколол язык? — вдруг поинтересовался Харви. — Ты вроде собирался…       — Неа.       — А будешь?       — Нет, — Вик с вызовом посмотрел ему в лицо. — Не хочу. Мне и так хорошо.       Харви в ответ довольно улыбнулся и показал Вику язык, так что шарик пирсинга блеснул в свете фонаря. Какое-то время они молчали и поочередно пинали камень, попавшийся им на дороге. Потом Вик, сжираемый холодящим волнением, все-таки спросил:       — И что будет дальше?..       — Дальше… — тут Харви потянул его за собой к скамейке, на ходу снимая гитару с плеч. — А дальше ты сыграешь для меня.       — Что? На гитаре? Без усилителя?..       — Ну да. Но она все равно бренчит, — Харви уже поставил груз на скамейку и выуживал гитару из чехла. — Нет, если ты не хочешь, я не настаиваю. Сам что-нибудь сыграю…       — Нет, я хочу. Просто я уже давно не играл, да и пальцы меня плохо слушаются…       Харви же залез с ногами на скамейку и сел на спинку, после чего обратил серьезный взгляд к парню.       — А тебе не насрать ли?.. Или что, не хочешь меня разочаровать?       — Да ты мне весь мозг выел за последние полгода! — Вик выхватил у него гитару и уселся рядом. — Чтоб я еще раз попытался тебя «не разочаровать»… Не дождешься. Я свободен. И от тебя — в том числе.       — Вот он — мой паршивый мальчишка, — улыбаясь, Харви смотрел на Вика горящими глазами. Так, как и в самом деле смотрел на него всегда. Никогда — с упреком. Но всегда — с теплом. И с чем-то, что можно было даже назвать любовью. — А теперь — сыграй-ка мне свой самый паршивый рифф!