Живи

месяц Весенних Молний 1 КВ

Всадники приближались быстро. Слишком быстро для тех, кто едет на скучное и, что куда важнее, изрядно неприятное мероприятие. Рокэ Алва чуть прищурился — с этого расстояния он уже мог если не рассмотреть лицо, то узнать фигуру или посадку, — и усмехнулся. Не надо эвфемизмов, господин Первый маршал, то есть, простите, господин регент. Мерзкое — вот подходящее слово. Талиг не привык проигрывать, хотя после прокатившегося по Золотым Землям безумия не осталось ни победителей, ни побежденных — только выжившие, и, вероятно, следовало радоваться, что они оказались в их числе. Но радоваться получалось плохо. Возможно, потому что центр Талига до сих пор напоминал разрушенный, развороченный с самого основания муравейник: непрекращающийся похоронный звон, толпы беженцев, которых негде разместить и почти нечем кормить, руины на месте Надоров и Олларии, чумные заставы вдоль Кольца и на границе с новым Кипарийским союзом — «скверная империя Гайифа» канула в небытие, но мориски пока так и не ушли… Впрочем, положение кесарии Дриксен было не многим лучше, хотя точно этого не знал никто. И не потому, что прознатчики вдруг перестали интересоваться деньгами или в Кэналлоа закончилось золото. Просто шпионов не засылают в приют для умалишенных. А именно его сейчас напоминала большая часть Золотых Земель, хотя «конец пути тернистого открывается взору лишь перед шагом самым последним», как говорит Его Высокопреосвященство кардинал талигойский. И этот конец уже виден. По сравнению с тем, что происходило в центре страны и на южной границе, положение на границе северной выглядело радужным просто до неприличия. Да даже по сравнению с тем, чего все они опасались после летних сражений Западной армии, все было куда как неплохо. К Дриксен вернется безлюдное плоскогорье и около трети Южной Марагоны, откуда люди ушли еще осенью. Алва мог бы перечислить по памяти список сданных городов и крепостей — и городов и крепостей возвращенных. Не отбитых, а именно возвращенных — в соответствии с договором, который предстояло подписать через несколько дней. А отбивать летние потери Талигу в настоящий момент было нечем — особенно с учетом морисков. Впрочем, Дриксен нечем было свои приобретения защищать. Потому и пошло в ход компромиссное и, разумеется, временное — хотя временное в их ситуации может затянуться на десяток лет — решение, от которого и у талигойского маршала, и у дриксенского фельдмаршала сводило зубы. Кто-то когда-то определил компромисс как договоренность, которая не устраивает ни одну из сторон. Что ж, в таком случае Талиг с Дриксен и в самом деле достигли компромисса — впервые за Леворукий знает сколько лет. Всадник, скакавший впереди кавалькады, — его Алва узнал, хотя и не ожидал увидеть, — придержал коня, уступая место во главе колонны другому. И правильно: ты здесь не старший, старый друг, а формальности сейчас придется соблюдать. Хотя уж кто-кто, а Ротгер Вальдес всегда посылал в Закат все формальности вкупе с этикетом и Уставом. Алва и сам был бы не прочь это сделать, но — нельзя. Не на этих переговорах, провались они в Закат. Здесь нет победителей и побежденных, нет явных преимуществ и очевидных итогов отгремевших битв. Есть только измученные Изломом Эпох люди и перемирие, хрупкое, как недавно схватившийся лед. Одно неверное движение — и ты провалишься в темные воды новой войны. Но эту роскошь никто не мог себе позволить. Обеим сторонам нужен мир. Обеим сторонам нужна передышка, хотя бы короткая. Она и будет короткой. Но это — не сегодня и даже не через полгода. Время собирать камни. — Соберано. — Антонио Бреве остановился в нескольких шагах и приложил руку к шляпе. — Не ожидал вас здесь увидеть. — Когда мои поступки перестанут удивлять, я подам в отставку, — привычно откликнулся Алва. — Приветствую, господа. Вы несколько рано. Бреве почему-то смутился и покосился на Вальдеса, молчаливо рассматривающего возвышающиеся за холмом штандарты. Это было странно. Вальдесу полагалось с места в карьер начать балагурить, например, ввернуть что-нибудь легкомысленное о том, что с поста регента в отставку не подашь, или как-то прокомментировать поспешное путешествие — и все бы улыбнулись, по большей части сознанием, а не губами, но даже так не по-весеннему хмурый день стал бы немного светлее. Но Вальдес молчал. — Мы решили посмотреть весь спектакль, — наконец нашелся Бреве. — Это может быть полезно, — Алва криво усмехнулся и заставил себя отвести взгляд. Первый адмирал Талига не захотел участвовать в этом балагане — конечно, в письмах Альмейда выражался сдержаннее, но они слишком давно и слишком хорошо знали друг друга, — и прислал вместо себя адмирала второго. Что ж, его право, хотя Алва до последнего надеялся увидеть вместо Бреве если не Рамона, но хотя бы Себастьяна Берлингу. Своевольного, дерзкого, прямолинейного — да все они были такими, «горстка нахалов», угнавших «Каммористу». И пусть время стерло острые углы, отшлифовало шероховатости, не погасило, но спрятало под землю огонь — все равно такими они и остались. А может, просто воскресали при каждой встрече, воскресали в памяти и в жестах, отражаясь в глазах друг друга как в двух установленных напротив зеркалах. И что-то менялось в окружающем мире, словно на черно-белую картину начинали накладывать краски. Здесь и сейчас возвращенные цвета пришлись бы кстати, да вот только у Алвы нет права ничего желать. И у него нет права ни на что надеяться — даже на такую малость, как своевременная встреча со старым другом. Потому что неизвестно, чем отзовутся его желания, неизвестно, какую шутку выкинут древние силы, мироздание и Леворукий, который — ну кто бы сомневался — предпочитает сам решать, когда и кого забрать у своего должника. — Действо предстоит не самое приятное, но с большой волной лучше встретиться лицом к лицу, — счел нужным уточнить Бреве. — Девятый вал ждет нас на другой границе, адмирал. — Алва посмотрел на юг, туда, где за много хорн от Марагоны раскинулось кишащее морисками Померанцевое море. — Хотя, по сути, вы правы. — Он и сам находился здесь по той же причине. Лионель и Марсель в один голос настаивали на его личном присутствии на этих переговорах, но Алва уступил не по политическим, церемониальным или мистическим соображениям, а потому что просто счел необходимым посмотреть в глаза неприятной действительности. Посмотреть и запомнить — холмистую равнину Марагоны, поля, заросшие лиловыми цветами полевника, дальние кроны лесов и небольшую речушку, по которой еще много лет будет проходить новая граница. — Что ж, господа, едем. Вам предстоит присутствовать на сегодняшней встрече с кесарем Дриксен.

* * *

— На этой гравюре недостает шестопера, — с улыбкой заметил Вальдес. Похоже, поездка до лагеря излечила его от внезапного приступа молчаливости. — Росио, выпиши из Бергмарк барона Ульриха-Бертольда. — Ты сам не знаешь, на что нарываешься, — с удовольствием подхватил игру Алва. В черных глазах отражался его собственный взгляд и одевалась парусами у причала «Каммориста», и, вероятно, за этот подарок судьбы тоже придется заплатить, но будь он снова проклят, если платить будет Ротгер. И потом, некоторым вещам — собственной юности, что переливается всеми цветами радуги в знакомых глазах, — просто невозможно сопротивляться. — Потому и нарываюсь. В конце концов, я столько слышал об этой легендарной личности, а познакомиться до сих пор не довелось. Если уж он ужасает даже тебя… — Ужасает, — подтвердил Алва. — Барон как стихийное бедствие — от него можно спастись только бегством. И не стоит призывать его к себе на голову. Вальдес скорчил серьезную физиономию и привычно переиначил: — Чту слово соберано, ожидаю возвращения соберано, уповаю на прощение соберано. — Что роднит тебя с большей частью добрых олларианцев, так это искренность, с которой ты произносишь эти слова. — Увы мне, грешному, — без особого сожаления в голосе откликнулся Вальдес. — Но тогда давай разграбим какой-нибудь древний арсенал. Это зрелище вопиет. — Заметив недоуменный взгляд Бреве, он счел нужным пояснить: — Такое ощущение, что мы на рыцарском турнире. Алва усмехнулся, как и думалось при встрече — сознанием, а не губами. Верное наблюдение, но в присутствии Вальдеса это казалось скорее забавным, чем противным. Лагерь шумел, отовсюду доносились знакомые по бесчисленным кампаниям звуки: ржание лошадей, звон клинков и натужное «Эх!» — кто-то упражнялся с оружием, а кто-то и просто голыми руками, — стук оловянной посуды, смех, шутки и сплетни. И если закрыть глаза, то можно представить, будто только что отгремели последние бои, только что закончен последний переход и талигойцы с дриксенцами встретились чуть ли не прямо с марша, чтобы выработать условия прекращения огня. Вот только их сражения закончились полгода назад, а воздух вокруг рябил от украшений на руках офицеров и расшитых золотом штандартов, которых не встретишь в действующей армии. Сражения закончились полгода назад — и мирное соглашение, большинство пунктов которого было давным-давно согласовано, пусть и неофициально, пристало бы подписать в столице. Но переговоры проходили на границе, в полувоенном, полудекоративном лагере, действительно напоминающем арену ушедших в прошлое рыцарских турниров. То ли талигойцы и дриксенцы равно не хотели показывать противнику свой тыл — дороги Золотых Земель еще хранили свидетельства Изломного безумия, — то ли и в самом деле просто ударились в суеверия. Первый год нового Круга, канун Летнего Излома, текущая вода — только костяного дерева не хватает, хотя оно в данном случае не обязательно. А было бы забавно… Алва покосился на Вальдеса. Вот уж кто точно встречался с «теми, кто радуется» чаще любого живущего на этой земле. И вряд ли ему нужны для этого костяные деревья. Но вместо игривого вопроса про кэцхен — а разговор располагал именно к такому — Алва официальным тоном заметил: — Вальдес, Альмейда не уведомлял о вашем прибытии. — Вероятно, в тот момент альмиранте о нем не знал, — легкомысленно пояснил Вальдес. — Вице-адмирал Вальдес назначил себя моим попутчиком явочным порядком, — со сдержанным неодобрением добавил Бреве, и Алва укрепился в своих подозрениях: что-то было не так. — Почему бы и нет, — отмахнулся Вальдес. Он, прищурившись, всматривался в противоположный берег — над дриксенским лагерем вместо привычного лебедя реяли крылатые морские змеи. — С тех пор, как мне по жребию выпало торчать на берегу и отвлекать внимание господ из адмиралтейства, пока вы развлекались на «Каммористе», я ничего не оставляю на волю случая. За без малого двадцать лет шутка обросла длинной бородой — куда там бакранским старейшинам, — и все же неизменно вызывала улыбку. Алва и сейчас охотно улыбнулся воспоминаниям, но снова только мысленно, вслух же отметил: — Присутствие Бешеного может настроить дриксенцев на подозрительный лад. Ваша репутация, господин вице-адмирал, не располагает к ведению переговоров. Алва, повинуясь привычке, сделал паузу. Он слишком хорошо знал Вальдеса, и тот, хоть наверняка и прекрасно понял смысл отповеди, не мог не вставить: «Как и ваша». Но Вальдес молчал. — О сюрпризах подобного рода извольте впредь предупреждать заранее, — завершил монолог Алва. Хотя, говоря по чести, Бешеный, несмотря на свою репутацию — а скорее, благодаря своей репутации, — был талигойской козырной картой, и его поведение не столько злило, сколько беспокоило. Самовольный приезд — да кошки бы с ним, но эти внезапные приступы не свойственной Вальдесу задумчивости были в каком-то смысле пострашнее всех бесноватых вместе взятых. Вальдес снова никак не отреагировал на слова Алвы. Он прекратил изучать противоположный берег и теперь внимательно рассматривал приближающуюся группу всадников. Дриксенцы прибыли на несколько минут раньше — для них просто вопиющая поспешность. Кесарь Иоганн, его зять и канцлер герцог Фельсенбург и еще двое: юноша в мундире флота — судя по волевым чертам лица, отпрыск оного Фельсенбурга, — и высокий худощавый мужчина со сдержанными скупыми движениями. Ледяной Олаф. Что ж, кесарь Дриксен тоже решил включить в текущее действие моряков. Все правильно. Когда-нибудь — через пять, шесть, восемь лет — именно они начнут масштабную игру. Когда-нибудь первые выстрелы раздадутся именно в море. Алва на полкорпуса опередил своих сопровождающих, кесарь Иоганн сделал то же самое. — Талиг приветствует кесаря Дриксен. Обмениваясь с дриксенцем церемониальными приветствиями, Алва краем глаза наблюдал за Вальдесом. Спокойное, чуть насмешливое выражение лица, наклон головы, легкая, едва заметная взору улыбка, прищур глаз — все было таким, как всегда. Когда-то сам Алва в точно такой же позе стоял позади Первого маршала Рудольфа Ноймаринена. Теперь ленивую скуку играющей с мышью сытой кошки изображал Вальдес, хотя он-то как раз делал это неосознанно. Вроде бы все правильно, но… Но Алва чувствовал, буквально кожей, что Вальдес, каким бы беспечным он ни выглядел, напряжен, как перетянутая струна.

* * *

— Мой маршал! — широкоплечий ноймар размером с хорошего медведя отдал честь — четко, как на параде, — и звонко щелкнул каблуками. Церемониймейстер был бы доволен. Что ж, еще неделя этих переговоров, и торские офицеры по приезде в столицу перестанут вызывать его нарекания. Какая ирония. — Вольно, теньент. Герцог Ноймаринен у себя? Ноймар ощутимо вздрогнул, но не так, как выглянувший в этот самый момент из палатки Людвиг. Хотя его реакцию посторонние люди бы не заметили, но посторонних поблизости не было. Бывший маркиз Ноймар, а ныне герцог Ноймаринен отличался завидной выдержкой — северная кровь, помноженная на кровь королевскую, как бы иные ни сомневались в наследственности Олларов, — но пользовался этим своим качеством только тогда, когда считал необходимым. Сейчас это и в самом деле было необходимо, и Людвиг держал лицо и держал удар — каждую минуту каждого дня. Герцогская цепь давит, даже если тебя готовили к этому с рождения, но постепенно спина становится все более прямой, а посадка головы — все более твердой. И только запертый в колодки необходимости и чужих надежд позвоночник теряет гибкость. Скоро окончательно уйдут в прошлое шутки, доведшие Людвига до четырех десятков дуэлей и подарившие четыре десятка друзей, и улыбку, прямую и открытую, сменят усмешки и волчий оскал. Так бывает со всеми, но стоит поблагодарить мироздание хотя бы за то, что не всех вымораживает изнутри такой долг, как тот, что до сих пор не оплатил герцог Алва. — Герцог, — Алва нарочно ударил по больному — и Людвига, и самого себя, — и даже не потому, что счел это нужным. Просто слишком резко, слишком яростно подняло голову желание подставить плечо, протянуть руку. Помочь, словно их с Людвигом дружба не издохла много лет назад под ударами его собственного ножа. — Если вы свободны, прошу составить мне компанию. Герцог Ноймаринен окинул стальным взглядом самого Алву, державшийся чуть в отдалении кэналлийский эскорт, знаком приказал седлать лошадь и скрылся в палатке. Разговор они начали, уже выехав из лагеря. Открытое на много хорн вокруг пространство лилового поля располагало к деловой беседе значительно больше, нежели стройные ряды палаток, между которых то тут, то там мелькали чужие мундиры. Излом не стер, но подретушировал казавшиеся незыблемыми границы, и если маршалы, генералы и адмиралы не могли себе позволить не смотреть на несколько лет вперед, туда, где уже просматривалось окончание этого еще не подписанного мира, то младшие офицеры, сведенные с вечными врагами недавним совместным противостоянием штормам, смерчам, оползням и бесноватым, жили сегодняшним днем. Днем, в котором еще не потускнели воспоминания о месяцах, когда все они, независимо от мундиров, были просто людьми, пойманными в водоворот закрученного бурей, слетевшего с оси мира. Алва и Людвиг говорили об агмаренских перевалах, о том, что там уже сделано, и о том, что там нужно будет сделать в первую очередь после того, как переговоры окончатся, — а каждая новая утрясенная с дриксенцами мелкая деталь соглашения добавляла новый пункт и в этот список. Людвиг, возглавлявший оборону перевалов и во время этой войны, и много лет до того, знал горы лучше, чем родовой замок, и помнил наперечет все уязвимые места, но сейчас большая часть его сознания была не в Агмарене, а в Ноймаринен и Придде. Оно и понятно: заменить пожизненного Проэмперадора Придды герцога Рудольфа Ноймаринена непросто, и в одиночку Людвиг с этим не справится. Бургомистры, губернаторы, коменданты — списки ротаций не снились Алве ночами только потому, что он привычно почти не спал. Много лет назад Рудольф и Сильвестр казались колоссами, крепостной стеной, под прикрытием которой резвилась молодежь, но постепенно время это изменило, и неизбежные Изломные споры и ссоры пусть и прошли болезненно, но не стали громом среди ясного неба. Алва и Лионель в глубине души смирились с необходимостью взвалить на себя Талиг задолго до того, как это произошло на самом деле, но вот о Придде и Ноймаринен они забыли. Провинции, управляемые железной самостоятельной рукой, — зачем о них думать, если там никогда не было проблем, с которыми бы не справился Проэмперадор? Как-то неожиданно так получилось, что Рудольф, несмотря на все награды, чины, длинную историю военных и политических побед, все-таки оказался из тех людей, чью истинную ценность понимаешь только тогда, когда их теряешь. Очередная шутка мироздания. Как и то, что умер Рудольф естественной смертью — и на богатом потерями Изломе это почему-то казалось особенно вероломным ударом. Говорят, что если долго не позволять себе чувствовать, рано или поздно нечто внутри дрогнет и не отзовется. Алва дорого бы дал за то, чтобы это и в самом деле оказалось правдой. Мироздание и Леворукий любят пошутить: из всех отпущенных человеку эмоций Алва безоглядно мог себе позволить лишь ненависть да скорбь. Ушедшие — уже ушли, им нет дела до проклятий, до пуль, что раз за разом летят мимо — и попадают в тех, кто рядом, — до игр, в которых стрелка с черепом раз за разом выпадает на ближайшее к тебе поле. Друзья, братья, любимые, даже Моро — последнему из рода Борраска, смертному, отмеченному и спасенному Леворуким, нельзя привязываться ни к кому, даже к лошадям. Но нечто внутри до сих пор время от времени дрожит и отзывается — своевольно, непрошено — на чье-то слово, чей-то взгляд, чью-то улыбку. А через год, два, десять остается только хрустальный бокал да вино, вылитое в ненасытную пасть камина, — ушедший, провожающий и Четверо. Рудольфа он тоже проводил. Но Людвигу об этом знать необязательно. Никому не надо знать о том, что кэналлийский демон до сих пор не в силах полностью подчинить своей воле собственное сердце. Людвиг, прервавшись на середине предложения, сделал знак рукой, и одновременно с этим выгнули шеи кони — оба были обучены по-морисски и предупреждали всадников о присутствии других лошадей. А через секунду показались и те самые «другие лошади». Алва опустил пистолет, который все-таки успел инстинктивно выхватить из ольстры, — в оружии не было никакой необходимости. Мерно колыхалась уже по-летнему высокая трава, будто навстречу пролетающему ветру тянулись волны. В стороне на приличном расстоянии на самом краю поля мирно паслись хорошо знакомый буланый мориск и смутно знакомый серый в яблоках. Буланый время от времени прядал ушами, бил копытом и фыркал, хотя последнего на расстоянии не было слышно, — он явно был знаком с соседом значительно короче, чем Алва. Привычная картина: Моро «приветствовал» знакомых лошадей точно так же, как, впрочем, и многие мориски. Алва молча кивнул головой, предлагая Людвигу возобновить движение в другом направлении. Если бы хозяин был ранен или хуже, мориск бы не стоял спокойно на краю поля с зацепленными за луку седла поводьями — подобное не в их характере. Нет, Вальдес — а буланый принадлежал именно ему — в порядке. Скорее всего, даже лучше, чем просто в порядке. Алва знал, как это бывает. Неспешная беседа течет своим чередом, но вдруг кто-то из двоих наклоняется в седле, делает первое движение — и окружающий мир летит в Закат. Остаются только торопливые прикосновения, поцелуи-укусы, заглушенные чужими губами стоны, пальцы, до синяков сжимающие кожу, пьянящие запахи трав и страсти — и щемящее, почти болезненное ощущение остроты бытия. В жизни Алвы этому давно уже нет места, но это не повод ненавидеть тех, кто может позволить своему сердцу биться с силой, способной разбить грудную клетку. Что ж, шкатулка открывалась просто: поспешный самовольный приезд, странная задумчивость, напряжение во всем теле — у поведения Вальдеса была самая банальная и самая неожиданная причина. Но кто сказал, что если мир вдруг перестанет сходить с ума и начнет возвращаться в нормальное русло, то Бешеный последует сему благому примеру? Пусть. Кто бы это ни был — офицер Западной армии или столичный гвардеец, — чем бы это ни было — простой интрижкой или историей более серьезной, — пусть. Живи, Ротгер. С тобой не повязаны древние силы, у тебя нет долгов Леворукому, твоя любовь не обернется смертью — и чужой столько же, сколько твоей собственной. Так живи. — Рокэ? — Едем, Людвиг. — Ты уверен? — уточнил тот чуть насмешливо и тут же осекся. Людвиг говорил друзьям «ты», а сослуживцам, подчиненным, соратникам — «вы», как и сам Алва. Эту привычку они переняли у одного и того же учителя. Но, видимо, проступило на его лице что-то такое, что перечеркнуло прошедшие четырнадцать лет, и Людвиг снова увидел перед собой человека, которого знал когда-то. Человека, которого называл другом. Но его друг убит на Винной улице, а выживший — решил, что друзей у него нет и не будет. Правда, кое-кто с этим решением не согласился. Лионель, Эмиль, Рамон, Ротгер, Себастьян и еще несколько, увенчанные угрем пролезающим в любые двери Марселем, не к ночи будь он помянут, — но Людвиг всегда был слишком открыт и честен для таких запутанных и жестоких игр. А потому и куда более уязвим. Так что — все к лучшему в этом лучшем из подлунных миров. Не срывайтесь на «ты», бывший маркиз Ноймар, а ныне герцог Ноймаринен. Когда речь идет о Рокэ Алве, подобные мелочи сильно укорачивают жизнь.

* * *

Сразу по возвращении Алва направился к адмиралам. Это Вальдес при первой же возможности удрал на свидание, а Бреве давным-давно засел за протоколы, письма, депеши и рескрипты и уже успел уведомить, что жаждет поделиться своими соображениями. Впрочем, Алва никоим образом не возражал эти соображения выслушать. Моряки расположились на дальнем краю лагеря, поближе к воде, какой бы неубедительной та ни была. Бреве сидел возле своей палатки, вытянув длинные ноги, и делал вид, что изучает упомянутые рескрипты, а на самом деле развивал у себя косоглазие: одним глазом он дисциплинированно пытался смотреть бумаги, а другим наблюдал за Вальдесом и его собеседником. Но еще раньше, чем Алва обратил внимание на гостя, он заметил привязанного рядом серого в яблоках жеребца, которого видел пару часов назад на краю лилового поля. А рассмотрев его хозяина, понял, почему конь показался тогда смутно знакомым. Именно на нем приезжал один из спутников кесаря Дриксен. Адмирал Кальдмеер, Ледяной Олаф. Приговоренный Неистовым Придурком, бежавший, вернувшийся и, разумеется, принятый новым правителем с распростертыми объятиями. Говорили, что лучшего морского военачальника у кесарии нет и вряд ли скоро появится. Говорили, что и после Хексбергского сражения, и после инцидента в Устричном море Олаф Кальдмеер жил в доме Вальдеса скорее на положении гостя, чем военнопленного. Говорили, что, несмотря на явную — Бешеный и Ледяной — противоположность нравов и определенное несходство характеров, Кальдмеер оказался для Вальдеса тем человеком, которого с веселой злостью на устройство мироздания аттестуют словами «он мог бы стать прекрасным другом, если бы не родился врагом». Талигойцы вообще немало говорили про Кальдмеера, с самого дня его приезда, и, хотя вряд ли офицеры Западной армии могли читать по лицу Вальдеса так же легко, как сам Алва, если тот и позапрошлой зимой смотрел на дриксенца такими же глазами, — можно было не гадать, почему. — Соберано! Бреве то ли поприветствовал Алву, то ли предупредил Вальдеса о его появлении. Последнее, впрочем, было лишним: тот и бровью не повел, только чуть повернулся и наклонил голову. В черных глазах танцевали смешливые огни, на губах играла легкая, летящая улыбка, и в этот раз даже не нужны были никакие отражения — Вальдес и так казался тем самым своевольным дерзким мальчишкой, что вместе с Альмейдой прокладывал курс и вычислял места, в которых можно отыскать «Императрикс». Алва обратился к гостю: — Господин Кальдмеер, приветствую вас… гм, на земле Талига. — Благодарю, герцог, — тот несколько скованно поклонился, но взгляд серо-голубых глаз был мягче, чем помнилось Алве по предыдущим встречам: словно внезапно разошлись облака, и на холодной стали заиграли солнечные блики. Хотя еще год назад подобное вряд ли пришло бы кому-то в голову, ни кесарь Иоганн, ни сам Алва не запрещали такие визиты: Излом ушел, но сплетенные им нити остались, и резко их рвать не казалось разумным. Холмы и поля Марагоны еще помнили сражения с «бесноватыми», помнили «китовников» и дриксенский авангард, впервые вставший почти бок о бок с извечными противниками — ради борьбы с извечными врагами. Когда-нибудь время притушит воспоминания, сами собой истлеют протянувшиеся в обе стороны нити, и все, что останется и дриксенцам, и талигойцам, — та самая веселая злость на устройство мироздания «он мог бы стать прекрасным другом, если бы не родился врагом». Но это — потом, в преддверии новых сражений, а пока всем нужен мир, и потому неизбежно возникающее после совместного боя чувство сопричастности было кстати. По крайней мере, так думалось месяц назад. Возможно, зря.