Живи

месяц Весенних Молний 1 КВ

— На первый взгляд кесарь Иоганн кажется разумнее кесаря Готфрида, — сдержанно заметил Бреве. — Но кесарь, как бы его ни звали, по-прежнему зависит от придворного гусятника, — с чувством возразил Вальдес. И уже другим, насмешливым тоном добавил: — Точнее, теперь уже серпентария*. Какие удачные у дриксов нынче знамена, не правда ли, Росио? В последние дни настроение Вальдеса менялось по сорок раз на дню и всегда совершенно непредсказуемо. То он привычно сыпал шутками, иногда невинными, иногда — вот как сейчас — хлесткими, и дразнил любого подвернувшегося под руку, начиная самим Алвой и заканчивая армейскими коноводами; то вдруг погружался в себя, выпадал из реальности на несколько долгих минут, а потом молчал все то время, что требовалось, дабы снова сориентироваться в окружающей действительности; то внезапно, без какого-либо повода или чьего бы то ни было приказа, снимал любимую маску, и его взгляд становился жестким и темным, а голос — почти по-бергерски серьезным. Выявить в этих метаморфозах какую-то закономерность не получалось, но не сказать чтобы Алва особо тщательно пытался. — Знамена бывают разные, — ответил он на вопрос Вальдеса. — Какие-то подходят своим обладателям больше, какие-то — меньше, но люди имеют обыкновение исправлять подобные упущения если не углем, то словом. Впрочем, остроты неудачные бывают не менее живучи, чем удачные, особенно если у иных… гм, остряков нет другой возможности ранить противника. Однако геральдический символизм не стоит недооценивать. Всякое случается, а наши воды в последние годы изобилуют мелями. Бреве возвел глаза к потолку, но этим и ограничился — он вообще был удивительно сдержан для марикьяре. Вальдес же удивленно приподнял брови, и его мышцы — под тонкой батистовой рубашкой заметно — немного напряглись, словно инстинкты еще не донесли до сознания никакой тревожной информации, но уже на всякий случай подготовили к неожиданностям тело. Алва беззвучно выругался и перевел взгляд на бокал с «Кровью». Вальдес слишком хорошо его знает и, разумеется, видит — по тону голоса, по оттенкам интонации, по чему-то, что сам Алва не может ни отследить, ни убрать из своей манеры, — что происходит нечто необычное. Это давно превратилось в один из законов мироздания и забылось, как забываются все само собой разумеющиеся вещи, — ведь не будешь же ты, в самом деле, каждый раз, составляя план кампании, напоминать себе, что солнце встает на востоке. Четырнадцать лет назад Вальдес, хотя не он один, тоже все понял правильно — и смахнул карты со стола, не позволив закончить игру. И с тех пор играть друг против друга им не доводилось. И даже в голову не приходило, что такое может случиться. А зря, потому что — всякое случается. Сначала выпало играть против Сильвестра, потом — против Рудольфа, а теперь, возможно, настало время сесть за политический вьехаррон и со старым другом. И забыть о том, что в воздухе висит незримым призраком «Каммориста» — в конце концов, Алве, спасибо Леворукому, случалось забывать и не такое. Вот только Вальдес отродясь не раскладывал политические пасьянсы. Но все когда-нибудь происходит в первый раз. — Переоценивать геральдический символизм тоже не стоит, — сам себе возразил Вальдес, но на этот раз тон его голоса был серьезен. — Гуси могли сменить оперение, но сущность их по-настоящему змеиной станет еще не скоро. Если вообще станет. — Во всяком случае, более змеиной, чем прежде, — уточнил Бреве. — Хотя, — он покосился на Вальдеса, скривился, словно проглотил лимон, но все же закончил: — Если бы дриксы питали склонность к аллегориям, имя Ледяного давно бы стало синонимом дриксенской порядочности. Вальдес устало потер переносицу. С минуту адмиралы играли в гляделки, а потом на их лицах появились одинаковые усмешки: оба явно вспомнили о каком-то не известном Алве событии. — Олаф у них один, — пожал плечами Вальдес. — Впрочем, фридрихов и бермессеров, спасибо Излому, тоже не осталось, но нам это скорее помешает, чем поможет. Как говорит наш друг Варотти, хорошо, когда вражеский адмирал дурак… Фраза в продолжении не нуждалась, и все же Вальдес скомкал окончание так, словно собирался развить мысль, но в последний момент передумал. Хорошо, когда вражеский адмирал дурак, и плохо, когда вражеский адмирал — что? Алва не был уверен, что хочет знать ответ на этот вопрос, хотя он уже получил его непрошенным: даже не наткнись они с Людвигом тогда в поле на мирно пасшуюся парочку лошадей, то, как Вальдес смотрел на Кальдмеера, сказало бы Алве все. Этот огонь ни с чем не спутаешь, и не важно, смотрят так на тебя или на кого-то другого. Если чье имя и вошло в поговорку по обе стороны границы, то это именно имя Вальдеса — Бешеный, сумасшедший, закатная тварь, кэналлийский сумасброд, — но уж кто-кто, а Алва отлично знал, насколько обманчивыми бывают подчас такие репутации. И Вальдес, каким бы сумасшедшим он ни был, не мог… Не мог — что? Потерять голову? Да запросто. Вальдес не умел жить вполсилы. Напротив: дышать полной грудью, рискуя опьянеть от переизбытка свежего воздуха или заработать мышечный спазм, который не позволит сделать следующий вдох; прыгать с обрыва в незнакомые волны навстречу ветру, не думая о том, что в воде могут быть скалы и мели, — именно таким он был когда-то, и таким же оставался по сей день. И к кошкам стирающее острые углы и шлифующее шероховатости время. И все же, Кальдмеер — это слишком даже для Бешеного. И рядом с дриксенским, и рядом с талигойским адмиралом всегда стоит смерть, но чем ближе они будут подходить друг к другу, тем плотнее эти две незримые тени будут срастаться, стирая разницу между необходимым уточнением: «своя» и «чужая». И эта милая «мелочь» способна в один миг разбить, разорвать в клочья связь и более прочную, нежели простое взаимное влечение, каким бы сильным оно ни было. А если что-то останется — ты добьешь это «что-то» сам. Алва — точно так же, как и тогда, в поле, — знал, как это бывает. Вальдес и Бреве продолжали неспешно переговариваться, перечисляя имена и чины, названия городов и кораблей, а Алва продолжал слушать, время от времени вставляя короткие реплики. Иронизировать он больше не пытался: Вальдес слишком хорошо его знает и может слишком многое понять. От задуманного Алву тошнило, но к морской болезни ему не привыкать, а вот к мысли, что он подставляет, проверяет старого друга, еще придется привыкнуть. Если что-то из того, что Вальдес узнал за последние дни от самого Алвы, от Людвига и даже от Бреве — хотя двое последних пока не знали, что им осторожно скормили весьма далекие от действительности байки, — всплывет на переговорах… Все будет очень мерзко, но хотя бы понятно: ведь, в конце концов, близкие должника Леворукого не всегда умирают до срока — иногда они просто предают. А вот если нет… Говоря по чести, Алва, каким бы странным это ни казалось, и сам не мог решить, какой исход не устраивает его сильнее. Потому что, если нет — то мироздание, похоже, опять вознамерилось слететь с оси.

* * *

— Вьенто**. Здесь, в «адмиральской ставке», как в минуты просветления шутил Вальдес, услышать кэналлийский с таким чудовищным акцентом было настолько невероятно, что Алва сбился с шага и остановился, инстинктивно по слуху занимая позицию, где неведомый «знаток» его, скорее всего, не увидит. — Лучше зовите меня Мануэлем, — рассмеялся Вальдес. И в первый момент Алва отметил только, что именно этот тембр он не слышал уже очень давно: смех Вальдеса много лет назад утратил прежнюю легкость и приобрел тяжелые, почти не заметные для чужого слуха ироничные нотки. Но теперь все вернулось — на короткое мгновение, разумеется, не больше, и все же даже этих «коротких мгновений» не было столько лет, что Алва на какую-то долю секунды не мог сосредоточиться ни на чем другом. И только потом окончательно узнал голос. А заодно и неведомого «знатока». — Позвольте предположить, — слава Леворукому, Кальдмеер перешел на талиг. — Это имя просто невозможно произнести неправильно. — Во всяком случае, очень трудно. Когда речь идет о вас, я бы не употреблял слово «невозможно». — Из здесь присутствующих подобная аттестация больше подходит вам. — Алва не видел лица Кальдмеера, но каким-то образом услышал в его голосе — голосе почти незнакомого человека — мягкую улыбку. — Я бы счел это комплиментом, но, зная вас, это, скорее, оскорбление, — Вальдес снова рассмеялся, на этот раз с привычными горько-ироничными нотками. — Констатация факта, — Кальдмеер четко подчеркнул оба слова, как будто намекал на что-то — очередное не известное Алве событие, — и добавил: — Вьенто. На грани уловимого зашуршала ткань — Алва предпочел не задумываться о происхождении этих звуков. Вальдес молчал. Он больше не возражал против чудовищного северного произношения. А против самого прозвища — в тоне Кальдмеера была четко слышна заглавная буква — он не возражал тем более. Летящие, переливающиеся звуки, — и акцент каким-то странным, чужеродным, но не лишенным притягательности образом только подчеркивал и силу, и свободу, и стремительность, и своеобразную нежность этого знакомого с детства слова. Росио, Рамэ, Карлито, Тоньо, Бастиан — кэналлийские имена преобразовывались легко, естественно и очень точно, заменяя прицепившейся уменьшительной формой тысячи прозвищ. Строгое северное имя «Ротгер» не сокращалось никак, хотя марикьяре много лет не оставляли попыток. Но — то ли проблема действительно была в языке, то ли в самом Вальдесе — все они потерпели поражение. И только когда Вальдес вернулся из своего первого после истории с «Каммористой» плавания, матросы «Франциска Великого», тогда еще только-только построенного корабля, восхищенно и немного испуганно шептали ему в спину: «Бешеный», — и обходили шестнадцатой дорогой. Породившая это слово ярость — на то, что не был с ними, на то, что не отвел удары от тех, кто не вернулся, — прошла, выплеснулась беспощадным смерчем на головы каданских пиратов, а прозвище — прозвище осталось. Моряки верят, что название корабля — не только его имя, но и его судьба. И, в соответствии с этим поверьем, имя «Бешеный» стало судьбой Вальдеса. Но почему-то до этого момента Алва не замечал — а может быть, этого не замечал и сам Вальдес, — что резкое, сильное, опасное «Бешеный» куда стремительнее и беспощаднее всесильного времени стирало из голоса и из смеха легкие, летящие над волнами ноты. Как будто у выкованного хорошим оружейником клинка внезапно не пропал, но чуть сместился баланс. Как жесткое «Ворон» уравновешивалось мягким «Росио», так и шквальному «Бешеный» был нужен какой-то противовес. — Когда-то я проклинал ваше упрямство, — Вальдес почему-то понизил голос почти до шепота, — но теперь я рад видеть, что оно к вам вернулось. — Я просто нахватался от вас дурных привычек, — пояснил Кальдмеер. — Намекаете на мою нечестивость? — Напротив. На вашу варварскую веру. — Так меня еще не оскорбляли, — с веселым любопытством откликнулся Вальдес. — И во что же, по-вашему, я могу верить? — Например, в то, Вьенто, что, рухнув с обрыва в пропасть, можно расправить крылья и взлететь. Вальдес снова рассмеялся — приглушенно, но с той же почти забытой легкостью в голосе, а его ответа Алва уже не услышал: он тихо вышел из своего укрытия, обогнул палатку, в тени которой расположились Вальдес с Кальдмеером, и направился к себе. В его ушах пел ветер.

* * *

Через несколько дней Алва столкнулся с Вальдесом у палатки Бреве. — Тоньо умчался к Ноймаринену, — сообщил тот вместо приветствия. — Не смог проглотить без подливы ваше с кесарем последнее достижение. Алва только усмехнулся: последний из согласованных на сегодня пункт договора и не мог прийтись морякам по нраву, но безопасность перевалов сейчас имела бо́льшее значение. — Последний черновик договора? — Алва кивнул на стопку бумаг в руках Вальдеса. Тот пожал плечами: — Считай, что у меня проснулась несуществующая совесть, — он сделал знак рукой, приглашая Алву зайти к нему в палатку. — Я все-таки не в отпуске, хотя для изучения этого моря чернил Тоньо мог бы и выпросить у Рамэ Берто. — Вряд ли стоит перекладывать такие вопросы на адъютантов. — Договор полетит в Закат сразу же, как только хоть одна из сторон сможет себе это позволить, — озвучил очевидное Вальдес. — Так какая разница, что вы там накарябаете? — Счастье, что тебя не слышат супрем и экстерриор. Вальдес резко тряхнул головой, словно прогоняя сонливость, хотя скорее он нуждался в хорошем порыве ветра, чтобы разогнать очередные черные тучи внезапного приступа злости. — Ты прав. — Он бросил бумаги на стол и разлил по бокалам вино. После первого глотка его настроение немного улучшилось: по крайней мере, Вальдес усмехнулся каким-то своим мыслям и заметил: — Кроме того, Берто-то как раз никогда не испытывал особой тяги к чтению. — Вероятно, кто-то из твоих знакомых все-таки отличается подобным пристрастием, — заметил Алва. Вальдес чуть вздрогнул, как будто только сейчас понял, что произнес последнюю фразу вслух, но все же пояснил: — Адъютант Олафа, фок Фельсенбург, еще позапрошлой зимой лишил невинности мою библиотеку. Алва пропустил гиперболу мимо ушей, зато отметил это спокойное, само собой разумеющееся «Олаф». Как будто не было ничего естественнее того, что Вальдес звал дриксенского адмирала по имени. В беспечность подобного рода верилось с трудом, что же до лицедейства… Как Алве было невероятно трудно обмануть Вальдеса, так и Вальдесу было бы невероятно трудно обмануть Алву: они слишком хорошо друг друга знали. И это была та самая очевидная истина, которую как раз не мешало бы напоминать себе почаще. Хотя бы для того, чтобы не тратить время на изобретение не нужных сложных схем и планов и составление витиеватых легенд. Между бровей Вальдеса пролегли мрачные тени, и носогубные складки стали чуть резче, словно он уже не один день изводил себя чем-то неведомым, но смотрел он на Алву спокойным, открытым взглядом. Взглядом человека, которому нечего скрывать. — Все же, преданные адъютанты — незаменимая в хозяйстве вещь, — усмехнулся Вальдес. — Хотя некоторые слишком добропорядочны, чтобы этим правильно пользоваться. — Не уверен, что я хочу знать, что ты понимаешь под «правильно», — Алва сам не понял, зачем попытался перевести все в шутку. Несмотря на двусмысленность — явно невольную, — веселья в голосе Вальдеса не было ни на суан. — Ничего непристойного. Просто…. иные оправдывают свои новые гербы быстрее, чем можно было бы себе представить. Алва сложил два и два, получил четыре и в первый момент усомнился в незыблемости законов математики. Значит, серпентарий взялся за написание доносов. Что ж, и в самом деле быстро: доброжелатели Кальдмеера могли бы подождать еще несколько дней до окончания переговоров — сейчас скандал не нужен никому, да и избытка времени тоже не наблюдается, — а еще лучше — до неизбежного в скором будущем повышения «преданного адъютанта» с влиятельной родней и избытком инициативы. Но странным было, разумеется, не это, а очевидное беспокойство Вальдеса, как будто не он и не Кальдмеер много дней — а точнее, много месяцев, — ходили по краю пропасти. Бешеный мог быть сумасбродом или сумасшедшим, но он никогда не был дураком. — Такое случается. — Алва перехватил взгляд Вальдеса — черные глаза привычно вытаскивали на поверхность давно похороненную, усыпленную, но так и не убитую бесшабашность, открытость, свойственную лишь юности, которая отказывается признавать, что рано или поздно ей придется научиться что-то скрывать не только от врагов. — Но в этом лучшем из подлунных миров такое случается слишком часто, чтобы счесть это за неожиданность. Вальдес потер переносицу — этот уже однажды замеченный Алвой жест раньше не был ему свойственен, — снова усмехнулся, на этот раз — с выражением какой-то веселой обреченности, и процитировал: — Мы море переходим вброд, и лишь влюбленный мыслит здраво. После тумана короткого разговора с использованием исключительно полунамеков и обобщений, это сильное слово прозвучало как грохот взорвавшейся бомбы — и ударило под дых. Алва с трудом перевел дыхание. — Ты увлекся изящной словесностью? — Вот это и в самом деле ужасное подозрение! — насмешливым тоном воскликнул Вальдес, но его взгляд оставался серьезным. И все таким же открытым. Он все понял. И — как и четырнадцать лет назад — он все понял правильно. — Нам не привыкать, — тихо откликнулся Алва Вальдес протянул ему свой бокал. Бергерское поверье: допить за кем-то вино — узнать его мысли, а Вальдес, как бы он ни любил подшучивать над своим происхождением, был наполовину бергером. — Тот, кто написал: «не доверять друзьям позорнее, чем быть ими обманутым», никогда не отвечал ни за кого, кроме себя. Алва, чувствуя подступающую тошноту, заставил себя удивленно приподнять бровь: — У серпентария появился шанс? Вальдес снова помрачнел, и в его глазах сверкнули молнии: — Если бы дриксы питали склонность к аллегориям, — повторил он слова Бреве, — имя Ледяного давно бы стало синонимом дриксенской порядочности. А я не претендую. — Возможно, стоит, — лишь наполовину шутя, ответил Алва и поднялся. Брошенный Вальдесом ранее канат вызвал новый приступ морской болезни. Хватит с него долгов и Леворукому. — Я тебя оставлю. Вальдес улыбнулся, мягко и понимающе, чуть наклонил голову и приподнял в подобии салюта вновь наполненный бокал: — Живи! Слишком многозначительный тон для ритуальной фразы, но марикьяре, как, впрочем, и бергеры, и не пользуются древними алатскими здравицами. — Ротгер? — В жизни и в самом деле не так много неожиданностей. Даже если в игру, как на Изломе, — Вальдес выделил последние слова голосом, и сразу стало ясно, что Излом тут ни при чем, — вступают древние силы. Рано или поздно удается найти закономерность даже в самой запутанной тарабарщине. — И это радует, не так ли? — Алва произнес это таким тоном, что любой бы понял: лучше не продолжать. Разумеется, Вальдес понял. И, разумеется, это его не остановило. — Если бы некий… скажем, коллекционер антиков боялся лишиться своих сокровищ и ради сохранности закопал бы их где-нибудь в лесу, разве он не потерял бы возможность наслаждаться красотой этих антиков? И разве это не был бы верный способ лишиться того, чем он так дорожил? Они никогда раньше об этом не говорили, даже в такой иносказательной манере. Это знание было молчаливым — Вальдес каким-то непостижимым образом понял если не все, то многое, и Алва понял, что он понял, — но этой весной мир снова вознамерился слететь с оси, и Алва, вместо того чтобы послать зарвавшегося, а заодно и заигравшегося с огнем друга к кошкам, неожиданно для себя озвучил то, что для него давно стало не просто очевидной истиной, а одной из констант мироздания: — Но антики остались бы целы. Вальдес помолчал несколько секунд. Он смотрел прямо перед собой слегка расфокусированным взглядом, как будто всматривался вглубь себя, а потом ответил ровным, абсолютно лишенным интонаций тоном, словно не мог решить, как ему относиться к собственным словам: — Что ж, я уже говорил: я не претендую.

* * *

Поздним вечером того же дня Алва снова наткнулся на Кальдмеера — на этот раз в одиночестве созерцающего восходящую луну у палатки Вальдеса. Пока Алва, стоя в тени служившего коновязью дерева, размышлял над тем, подойти к нему или не стоит, с противоположной стороны вынырнул Вальдес. — Я хотел убедиться, что кесарь Иоганн и в самом деле достаточно разумен, чтобы не верить хоть честной паранойе, хоть нечестной ненависти, — пояснил он. — К счастью для Дриксен, пока это похоже на правду. Кальдмеер подошел ближе, и Вальдес сделал несколько шагов ему навстречу. Теперь они встали так, что покинуть место действие незамеченным для Алвы стало невозможно — разве что вплавь через светящуюся лунной дорожкой реку. — Если вы убьете дриксенских прознатчиков, — Кальдмеер усмехнулся, но как-то невесело, — это серьезно повредит перемирию. — Тем хуже для перемирия, — предсказуемо отрезал Вальдес. — Кроме того, если на талигойской территории сейчас поймают дриксенских прознатчиков, это тоже серьезно повредит перемирию. Но, как я уже отметил, кесарь Иоганн, к счастью для Дриксен, достаточно разумен. — Мы ведь однажды уже выяснили, что я могу о себе позаботиться не только в море. — И с потрясающим результатом! — Вальдес выделил эпитет голосом и весь подался вперед, словно не мог сдержать внезапно вскипевшее давнее бешенство. — Вьенто… Ярость Вальдеса потухла стремительно, словно опущенный в воду факел. — Я никогда не мог понять смысл словосочетания «чрезмерный риск». Но говорят, что учиться никогда не поздно. — В вашем случае, я не уверен, что найдется подходящий ментор, — улыбнулся Кальдмеер. — В конце концов, я смысл этого словосочетания всегда понимал очень хорошо. Но в некоторых обстоятельствах и в самом деле не существует чрезмерных рисков. — Иные, — Вальдес усмехнулся собственным словам, и Кальдмеер приподнял брови, но на этот раз именно Алва смысл усмешки понял очень хорошо, — выбирают отказаться от… сокровища, если это обеспечит его сохранность. — Что ж, — Кальдмеер подошел к Вальдесу вплотную и осторожно коснулся его лица, — в таком случае, я рад, что вы не из их числа. Как только двое скрылись за пологом, Алва, чувствуя себя каким-то унаром, вышел из своего укрытия, намереваясь как можно быстрее ретироваться, но взглянул на стены палатки и только витиевато выругался сквозь зубы. Моряки иногда забывали о том, что необходимо приглушать свет, Алва это помнил еще по «Каммористе». И теперь на льняных стенах давал представление театр теней — и любой проходящий мимо мог стать благодарным зрителем. Впрочем, пока поблизости никого не наблюдалось: час уже поздний, да и расположился Вальдес на отшибе талигойского лагеря. Одна из теней — судя по росту, Вальдес, — переместилась ближе к источнику света и забытому на столе колпаку, — ну слава Леворукому, вспомнил! — но ее перехватили уверенные руки. Алва отвернулся, не желая знать никаких подробностей. В отдалении послышались голоса. Не кэналлийский — талиг. Скорее всего, патруль, возобновленный Людвигом с неделю назад скорее из соображений бергерской педантичности, чем из реальной предосторожности. Алва быстро прикинул время: Вальдес образумится минуты через четыре, вряд ли раньше, а патрульные или кто там, судя по звукам, будут тут минуты через две. Он снова выругался, мысленно послал старого друга — и себя заодно — к кошкам и отправился осуществлять отвлекающий маневр. Этих сумасшедших придется… Алва даже мысленно не смог бы произнести слово «защитить», но и непроизнесенное оно легкой дымкой повисло над палаткой, где этой ночью, как и многими другими ночами уходящей весны, будут смеяться и заниматься… любовью?