Мелодия

      Ветер тревожит занавески, заставляя их колыхаться словно полупрозрачные, зажелтевшие, уже почти мертвые лепестки ромашек по августу. Свет, проникая через затертую ткань, ложится на убранство комнаты неровными очертаниями, будто погружая в чай, и под определенным углом подсвечивает пылинки, летающие в воздухе, составляя снегопад. Тихо летит бумажка из угла комнаты — Фёдор пытается создать мелодию. Иногда бывает так паршиво, что тело перестает поддаваться разуму и без команды идёт отдыхать, плюхаясь на что то мягкое или твердое — тут уж как повезет. Главное лечь и забыться.       Буквально два дня назад у Достоевского было именно такое ощущение. Оно приходит к нему часто, и он уже знает, как с ним бороться, но даже выработанный план, отточенный до малейших деталей не спасает. И вот, пришло время музыки — Фёдор всегда любил классику — она успокаивала, приводила в порядок ум, убирала смятение и негодование, оставляя только холодную и готовую к великим свершениям голову. Ему это нравилось. Он играл на виолончели. Каждый звук, каждое движение изогнутой в плавном действии кисти, каждая вибрация струны вызывали в нем неумолимый, неконтролируемый трепет. Хотелось ещё больше глубины, чувственности, звука, чтоб аж до слез, чтоб выворачивало все то, что так долго копилось и тщательно скрывалось в глубине сознания и памяти. Возможность слышать, как стонет инструмент столь изящный в формах и сильный, мощный в звучании, давала Фёдору шанс почувствовать грусть, страх перед суровым гортанным выдохом виолончели, слепое восхищение фактом существования чего то такого, что может принести Достоевскому удовольствие и покой, возможно недолгий, но такой нужный во времена войны.       И вот он сидит за письменным потертым временем столом и пишет. Пишет мелодию. Пишет такую, чтобы освободиться. Он не слушает чужих исполнений — они портят ощущения. Ему по душе создавать, творить самому, находя в этом процессе отпущение сознания на периферию мира, туда где оно будет никем не тронуто, не потревожено и сможет полноценно восстановиться, ведь постоянная мозговая активность в виде выдумывания и проработки планов очень сильно выматывает, даже такого, казалось бы, всемогущего человека, как Фёдор. Но сочинить что то «такое» никак не выходит. Не получается. Что то мешает, но непонятно что. Фёдор поднимает голову и оглядывается: в комнате кроме него никого нет, все на своих местах, лишь стакан с кофе почему то стоит на подоконнике.       — М? Чего это он там…       Фёдор встаёт и быстрым, широким шагом направляется к окну, заглядывает и сразу же отшатывается, будто пораженный молнией прямо в лоб. Свет. Он слишком яркий. Отвратительно.       — Лучше задерну шторы, а то мало ли… Хотя, погодите.       Достоевский открывает форточку и высовывает голову наружу. Он видит людей, идущих семью этажами ниже по вытоптанной в снегу, уже порядком посеревшей дорожке. Вот женщина споткнулась и упала прямо в сугроб. Дети слоняющиеся рядом громко прыснули смехом, а падшая начала на них браниться и читать нравоучения о уважении к старшим, но дети только показали ей языки и разбежались кто-куда.       Фёдор скомкано улыбнулся. Правильно тогда ему сказали: «Они не такие скучные создания, как тебе кажется».