Фрустрация

      Очередной день в Хексайде. Банально. Но трепетно. Тревожно и нервно — ждать конца пары, в надежде пересечься с Ней в общем зале. В надежде увидеть Её в столовой, сесть рядом, и, может быть, взять за руку — совершенно обычно, нормально, словно это привычное действие. Я смогу?..       Сжимаю руки так, что костяшки белеют. Где-то в горле першит, но я не обращаю внимания. Оно растет. Закрываю глаза. Этого нет, ничего нет, со мной все в порядке. Я здорова. Запястье медленно немеет. Смеюсь. Странное чувство: я перестала ощущать кисти частями себя. Почему это вообще я. Это — я? Кажется, будто это что-то инородное. Как то, что захватило мое горло, и сжигает сейчас носоглотку. Навязчивое желание разодрать руку, вскрыть, понять, чем же она является. Борюсь. Это просто сон, сон, просто сон. Сон во сне. Звонок. Разрывает уши. Резко встаю, стол шатается. Наверное, выгляжу странно со стороны. Спешу к кабинету зельеварений, следующий урок кончится — и вот я буду в столовой с Ней. Тем временем оно растет. Увеличивается. Пульсирует.       Произрастает внутри меня, все глубже и глубже, занимая трахеи целиком, все ниже и ниже ветвится, падает на дно легких и занимает их целиком. Дышать становится всё труднее. Нет ничего зануднее зельеварений — тем хуже, больше времени наедине с собой и своими мыслями. Все мысли о ней. Эмити, Эмити, Эмити. Горло зудит, будто я проглотила леску с крючком. Захожусь в кашле в третий раз, на меня начинают оборачиваться. Пытаюсь сдерживаться. Зудит. Зудит. Пытаюсь перенести боль на руки. Смотрю на них и мне мерещатся стигматы. Это мои руки?       Никакой гладкости, твердости, совершенства. На краткий миг кажется, что видно клетки эпителия. Качаю головой. Цветные всполохи скачут перед глазами. Деперсонализация. Рука кажется лишней. До самого плеча. Лишней. Неправильной. Это не моя рука, у меня не такая, а лучше б и никакой. Не хочу иметь тело. Не это тело. Не человеческое тело. Эмити. Эмити Блайт. Кто такая Эмити? Скрип. Скрип. Точильный камень белеет. Кровь. Нет, слишком высоко. Нет, не смогу, не хватит сил. Слабость в коленях. Это все? Запрокидываю голову, не в силах смотреть, ни на секунду не прекращая врезать сталь в плоть. Странно, что боли нет. Впрочем, это не мое тело. Левая кисть падает на пол. Стук приводит меня в сознание. Она легче, чем мне казалось. Снимаю жгут, накладываю повязку. Одной рукой трудно. Ни секунды самодовольствия. Мне казалось, что еще чуть-чуть, и вот он — сладкий миг эйфории. Но его нет. Зато жгучая волна пульсирует там, где раньше было запястье.       Качаю головой. Всё по-прежнему: постепенно возвращаются звуки, гул класса, мерное кипение котлов, цвета, в основном серый и желтый, и запахи — дыма, мятного чая и герани с подоконника поблизости. Обе руки на месте. Показалось. Я бы никогда так не сделала, верно? Я бы никогда не отрубила себе руку. Наверное. Продолжаю вглядываться, хмурюсь, и будто случайно опрокидываю химикаты.       Может быть, так проявляется деперсонализация. Или дереализация. Я не знаю, что со мной. Я не знаю.       Я не знаю, что со мной, но готова признать, что я нездорова.       Трое целителей восстанавливали сожжённое запястье, потом бинтовали руку, закладывая под каждый новый слой по амулету. Отмахиваюсь. Пытаюсь отшутиться. Ведьма с розовыми волосами рисует на моей ладони знак, похожий на солнце, и тихо шепчет «на удачу, восстанавливайся». Киваю, пытаясь изобразить улыбку. Получается.       В столовой очень шумно. Слишком шумно и слишком людно. Вся школа дышит и говорит одновременно, словно огромный организм из сотен омерзительных конечностей. Не смотрю на них. Ищу бирюзовые волосы в толпе. Вижу.       Она.       Дыхание вновь перехватывает. Делаю вздох. Едва могу набрать воздуха — легкие ощущаются тяжелее и мельче чем нужно. Будто я тонула. Тонула долго, боролась до последнего, но у самого дна вздохнула воду с илом. И меня спасли. И я дышу, а носоглотка полыхает костром, а где-то в глубине легких — ил, мутная вода и острые камни. Режут, режут, разрывают.       Дышу понемногу, иначе не получается. Сажусь за ближайший пустой стол, стоять невозможно. Нет воздуха. Нет легких. Нет ничего.       От нехватки кислорода сознание проявляется рывками. Мыслю вспышками. Мысль — о ней — чернота. Мысль — чернота — мысль. Вагоны. Как в поездах на Земле. Как в поездах. Квинтэссенцией в этом хаосе боли — имя ее, имя ее на моей руке, на запястье красным маркером, или, может быть, кровью, я не помню, там, под бинтами, где никто не увидит, и чернилами фиолетовыми (ее любимый цвет) на краюшке тетради, над очередным портретом, который я рисовала когда-то украдкой глядя на нее с другого конца зала. Впрочем, как и сейчас.       Собираюсь с силами. Иду. Нарочито веселая, простая. Легкая улыбка на лице, в руке книга. Луз, не переигрывай. — Что с рукой? — сразу же спрашивает она. Увидела. Черт, надо было спрятать руки в карманы. — Это? — беспечно спрашиваю, указывая на перебинтованное запястье. — Слегка обожглась. — Слегка? — она хмурится. — Я вижу силу оберега, Луз Носеда, и это не ожог от свечки. — Вылила что-то себе на руку на зельеварении, — каюсь. — Что-то? — А чёрт его знает. — Растяпа, — она улыбается. Глаза теплеют. А мои резко стекленеют. Пытаюсь справиться и не выходит. — Ты плачешь? Тебе все еще больно? — она в самом деле обеспокоена. — Привести лекарей? — Не надо, — не узнаю собственный голос. Очень хриплый и неприятный. Мой должен быть лучше. — Всё хорошо. Я не от боли. — А от чего? — Потому что всё слишком хорошо, когда ты рядом. Она не понимает. Удрученно качает головой, и я жалею о своих словах. Она еще что-то говорит, но я практически не слышу. Что-то про следующую пару и про долги, про дополнительные занятия и то, что мы не сможем погулять в парке, как она обещала раньше. Не сможем. Я слушаю ее, и мои легкие терзает изнутри сотня игл, а рука пылает. Все силы уходят лишь на то, чтобы не отключиться прямо тут, при ней, разучившись дышать. Она говорит на последок рядовое «до встречи» и уходит, взяв со стола книги, а я цепляюсь за стол в том месте, где недавно еще были ее ладони, и пытаюсь почувствовать тень ее тепла.       Черт возьми, я люблю Эмити Блайт.       В тот момент, когда я, наконец, смогла признаться себе в этом, мои легкие сжало сильнее, чем когда-либо до этого, я раскрыла рот, пытаясь насытиться хоть долей кислорода, но глотку пожирало адское пламя, а от легких, казалось, остался лишь пепел.       Нет, нет, нет. Не могу. Надо подумать. И я пропустила следующую пару. И весь следующий день.       В Совином Доме теплее и ярче, чем в Хексайде, пахнет выпечкой, и внизу, среди книг — пылью и хвоей. Нахожу самый пустой угол и сижу там, час за часом, думая, что мне делать. Триумвират. Сделка с совестью. Я ушла, чтобы принять решение, но, как оказалось, оно уже было принято многим ранее — в конечном счете я ушла лишь корить себя. Выбор же был давно сделан. Карфаген пал. Капитуляция. Карфаген должен быть разрушен. И я снова тону. Я не могу остановиться — мне слишком хорошо. Хорошо. Сладостная боль. Спасибо. Здравствуй. Здравствуй, солнце мое. Сейчас я хрупче жемчуга, нервы мои натянуты струнами греческих арф, рука не слушается, а легкие не дышат. Разматываю бинты. Пальцы коченеют. Некроз. Странно. Со мной происходит что-то неправильное, неправильное настолько, что лучшие целители Хексайда не смогли справиться. Трансцендентность.       Мне чертовски плохо, ведь Она не рядом, и в то же время я упиваюсь своими чувствами, я кротко взращиваю их, я ими живу.       Тут всё не так, как на Земле. Или, возможно, это тоже Земля. Пространство другое? Я не должна быть здесь, это место другое, здесь мне не место. Хотя и с Земли сюда может прийти кто-то, кому здесь будет по-своему, а я тут не живу. Я скорее исследую. Повезло человеку, что родился своим для этого места, ведь тут красиво. Тут хорошо. Тут нет того, что есть там, и ему не понадобится цепляться за нечто, что имело бы силу для успокоения, для любви, не суть важно, что могло бы остаться чужеродностью внутри сущности, исследующей это новое, или снаружи. Но я знаю, к чему эти цветы, и они здесь для себя. Некоторое из того, что паразитирует. И это было в фанфиках. И ни один из красивых пейзажей, появившихся с аллитерациями на суд других, не смог бы повторить непередаваемую гениальность этих мест. Оттого и жалко, что она непередаваема. Жутко.       Справа леса, и они отсюда выглядят, как обычные, за тем лишь исключением, что они более цветные, будто бы всегда осенние, как будто бы перед смертью, готовятся к ней. Там, внизу, они будут медленно разлагаться, атакованные всевозможными организмами, очень мелкими и незначительными. Им будет оставаться только надеяться на то, что растениям стоит сопереживать не более, чем грибам. Всё, что чувствует, что ощущает делает это по-своему, и мне остаётся только молиться, чтобы они были оптимистичными, если дерево хорошее, и бездуховными, если дерево злое. Они падают вниз, где всё не так, как на дереве, и не важно, что именно там, внизу, не похоже не верхнее, это просто другое. А слева озеро. Лох-несское чудовище — монстр озера, такого малоисследованного, таинственного. Вряд ли бы оно стало более приятным, знай мы о нём больше.       Давление. На меня давит, давит отовсюду, и лёгкие болят сильнее всего, пытаясь обеспечить боль новым сосудом. И солнце. Тут есть солнце, на которое смотрит она. Мы под одним солнцем, мы обе паразитируем на нём, но если Эмити осела в мозгу, то я в сердце.       Я обвиваюсь вокруг, пускаю корни в трепещущую мученическую плоть, которая распространяет работу лёгких. Я должна приспособиться к нему, ведь у меня не подходит кровь, и с каждым новым литром разность между второй отрицательной и седьмой положительной, ведь у меня не подходят органы пищеварения, которые переваривают, но не усваивают вещества во мне, ведь всё, что ощущает, ощущает в каких-то пределах того, что может этому всему существовать. И я не представляю, что такое ничего. Я существую. Нет, я не думаю больше, что только ничего может быть мне непонятным. Этот мягкий оранжевый свет, так сильно меня обжигающий и вызывающий пот, этот ветер, который знает, что происходит там, внутри, эти деревья, блистающая рябь воды, пропускающая великолепный свет через себя, это всё на самом деле такое же непонятное, как и пустота, отсутствие существования, отсутствие отсутствия, но тогда почему я ещё здесь? Эмити, почему ты здесь? Почему бы тебе жизнь в мире, откуда пришла я, показалась бы настолько же отрицательной, насколько и кровь, лопающая мои сосуды своим высоким давлением? Тут всё сводится к давлению, и я знаю, где я. И я на дне, всё сходится. И в мозгу она помогает принять ему решение о том, что лёгкие не так уж и нужны. Можно дышать по-другому, но не с лёгкими, ну и сердце тогда, само собой, теряет много в своей значимости.       Рубцы в трепетной плоти иногда сходятся, дрожа, дрожа и странным образом совпадаясь в самых неожиданных местах, они делают сердцу боль, сладкую, приятную, нужную, самую обычную боль, когда есть любовь. Я ведь страдаю за тебя, Эмити? Пожалуйста, пускай с тобой всё будет в порядке. Даже если так нужно, пускай мои мысли вовсе станут не моими, но главное, чтобы она не страдала. В этом и смысл этой боли? Не просто чтобы болело, чтобы не боле у неё больше, чем болит сейчас? Ведь мозг устаёт не слабее. Гиперфиксация на существовании разума таким, чтобы точно знать: листья не захотят расти в чём-то, кроме деревьев. Я адаптируюсь ко всему, но не вся. Не мне и не на сердце так, как Эмити бы сделала. Боль. Хорошая боль, я её запомню. Хорошая боль может быть в рассказах. Хорошая боль не в фанфиках, это совсем другая боль, и эта боль такая сладкая. Больно! Больно! Через все дыхательные пути, какие только существуют в теле, вырываются наружу цветы, прекрасные, великолепные цветы. Мак. Фиоле- больно! Фиолетовая боль. Фиолетовый мак, тонущей вместе с кровью и чем-то менее жидким в воздухе на земле. Неприятно, когда со рта что-то капает. Кровь из носа. Тоже такое себе, очень дискомфортно ощущать это на коже, слишком не так, как нужно. Больно, плохо себя чувствую.       Ложусь, кашляю, докашливаю то, что не вышло сразу, и кашель вызывает рвоту, и там снова кровь, плоть и цветы.