Фрустрация

      Бесполезное зельеварение первее всего. Бесполезное, если не брать в расчет бесконечные варианты отравления химикатами. Вылить на руку всё, что есть. Уничтожить. Обезопасить.       Дежурно улыбаюсь, петляя вдоль рядов, вываливаю на свой стол в дальнем конце потрепанные книги и пергамент — одной рукой, левая по-прежнему не движется. Замотала ее покрепче, чтобы никто не увидел признаки некроза. — Как ты? — вопрос откуда-то из-за спины, отвечаю также в пустоту, не оборачиваясь. Не интересно. Пресный день, но может быть спасен мгновениями в столовой, тогда, когда я скажу ей. Скажу любые слова, и она поймет, наверняка поймет. И возьмет меня за руку. И мои легкие очистятся. Я буду жива.       Я подойду к ней и скажу, что она умная, что я восхищаюсь ей. Что я хочу слушать ее смех каждую секунду. Что хочу держать ее за руку, касаться ее запястий, шеи, поправлять ее волосы, хочу поддерживать ее, смотреть, как она пишет домашнюю работу, как создает Мерзостей, хочу бесконечными часами гулять по серой косе пляжей нашего острова, бродить по рынкам Островов и покупать безделушки, которые бы она хранила до конца жизни. Я скажу ей. Я все скажу.       Внезапно перехватываю взгляд лимонных глаз. Отводит взор. Розовые локоны, кобальтовые цвета. Где-то я ее видела. А, точно, одна из целительниц. Следит за мной? Закусываю губу. Знает про руку? Или про что-то еще? Может, у меня подозрительный вид? Так, Луз, веди себя естественно, расслабься, дыши размерено (этому я так и не научилась). Легкие сегодня ноют как и раньше. В горле — ком и лесок, крючок же упал глубже, с каждым миллиметром раздирая плоть изнутри. Дышать тяжело, но мне удается сделать вид, что все в порядке. Украдкой смотрю на целительницу, а она впивается в меня взглядом, думая, что я не вижу. Отвратительно. Я не хочу думать о ней, я хочу представлять бирюзовые локоны, руку Эмити в своей, ее голову на моем плече, ее дыхание совсем рядом, ее шепот всё ближе и ближе. Хочу.       Звонок. Нарочито долго собираю вещи, жду, когда целительница подойдет и спросит про руку, но она молча уходит. Показалось? Никто не следит за мной. Качаю головой и иду к выходу. Легкие ноют, зато рука совсем не болит: я давно перестала ее ощущать. Глиф с солнцем, который должен был вылечить руку, порвался пополам.       Кабинет Мерзостей. Помню свой недавний экзамен, как если бы он был сейчас. Я создала Мерзость, хорошую Мерзость, добротную, она умела делать всё, что нужно для проходного балла. И делала это хорошо. Я была горда, самолюбие заполняло всё мое естество, я как будто создала тогда не хорошую Мерзость, а себя. Раньше-то никто из тех, кто вылез из-под моих рук, не двигался. Эмити была за меня рада. Улыбалась. И вот она создавала свою Мерзость, и я знала, что она будет отличной. Как Эмити. И да, крепкая, сильная, с тремя глазами, совсем несоответствующая своему названию. Прекрасность. Великолепие. И вдруг она заговорила. Такое было впервые. Как я потом узнала, только самые одарённые ученики могут сделать Мерзости говорящими, и я была так горда ей. Гордость ещё сильнее той, что я испытала за себя, и Эмити это не было нужно, но я радовалась этим ощущениям, ведь это означает, что и другие ей гордятся или завидуют, а это хорошо. Принадлежа к доминантному виду, она не спешит своё превосходство показывать, не стремится к тому, чтобы максимально улучшить свою жизнь за счёт других. Приятные воспоминания. И я до сих пор не верю в одарённость или талант. Ладно, всё равно, когда талант используется просто так. Но когда человек, которого удобно назвать талантливым, называет такого же человека одарённым, уже плохо. Не знаю. Может, это я ошибаюсь, а я наверняка ошибаюсь, но мне не кажется, что Эмити делает таких хорошей мерзостей просто так. Просто оттого, что родилась такой сильной волшебницей. Это было бы несправедливо, ведь она старалась, развивалась, страдала. Изменялась. И Эмити умеет меняться. Очень хорошо умеет меняться, а способность к изменению — лучшая черта у людей (и ведьм тоже). Может, Эмити меня научит, как изменить свои лёгкие таким образом, чтобы мысли о них, вызванные болью, внезапно не вырывали мои мысли у меня, заполняя всё собой. Может, она научит меня, как изменить свои руки так, чтобы они делали только то, что мне хочется, чтобы слово "свои" не звучало так криво и неуместно. Может, она предотвратит перманентность моих глаз, даст и дальше им называться моими. Видеть. Сначала её, потом её, всегда её, я и сейчас её вижу, она и сейчас, и когда глазам станет плохо, будет собой, будет выглядеть собой. Кажется, что мысли знакомые, что в этом направлении сегодня я уже думала, но так только кажется. Что-то шипит, трескается, отмирает. Но это мне уже не кажется. Пожалуйста, Мерзость, будь похожей на меня. — Крик в колоколах, В кислороде снова хром, В пузырьке чужом, Ты не знаешь, Кто сидит в моих ногах. Плёнка — просто чушь, Плёнка между капилляром, Альвеола не с ним ветром, Храни тебя и твой геном, Хранись листом и топором, Крепи тебя моими мыслями, Крепись дождями убитыми. — Что? — Да я просто тебе стихи написала. Ты делаешь меня очень продуктивной, — так много намёков на эти три слова. Так желанные моей речи, но неопределённые для её слуха. Надеюсь, что неопределённые, что ещё не поздно выбить в её ответе одно слово. Как сильно можно запутаться в четырёх простых словах, не длинных и не сложных, как много суматохи. Стоп. — Так, кто тебя сделал? — конечно, она же ещё не знает, чья это Мерзость. И мне нравится, что она всё так быстро понимает, не теряется никогда. Она как будто бы уже всё видела, знает, что там будет. Будто бы уже была там. — Луз, это ты? — стыд всё больше кажется материальным. Нет, она наверняка всё поняла, наверняка поняла стихотворение, поняла меня. Но другие могли не понять. Они все в другой части аудитории, и я специально говорила тише, чтобы они не услышали. Но если слышали? Могут украсть. Могут засмеять. Могут услышать. — Да так, просто решила посвятить тебе стихотворение, — не надо пытаться вызвать жалость. Она заставила посвятить это стихотворение себе. Если бы её не было, то стихотворения не было бы, а оно хорошее. — Оно… такое... красивое, — я верю тебе. Верю тебе, я тебе верю. Мерзость, что с тобой? Моя Мерзость кривится, шатается, горбится, у неё отрастают новые конечности, она кряхтит от боли, стонет от сладости, ведь её плоть — это конфеты, и грудь взрывается изнутри. — Эээ… ты в порядке? — В полнейшем, — улыбаюсь рядом со страдающей Мерзостью. Я могла бы задержаться тут больше, чтобы больше с ней поговорить, но это было странно. Вернее, совсем наоборот. Совсем очевидно. Следующая пара по пророчествам, просто хочу посмотреть, что там будет. Всё равно потом столовая.

***

      Гадальный шар холодный, прижимаю к телу правой рукой и несу к своему столу. Левая больше не в состоянии помогать. Вглядываюсь в шар: пустота.       Пальцы пробегают по холодной глади стекла, но белый смог нутра шара не исчезает. Нужно думать о будущем. Нужно представлять яснее, но все мои мысли занимает только она. Выбросить из головы хотя бы на минуту, запечатлеть один момент и спрятать, спрятать глубже и обращаться к нему по ночам, когда совсем плохо, вспоминать и плакать, плакать и улыбаться, пытаясь дышать, потому что где-то далеко дышит она. Но сейчас — убрать, закрыть в шкаф, а ключ повесить на шею, возле креста, сосредоточиться, сосредоточиться, сосредоточиться. Белый туман темнеет, и я предвкушаю, что мне откроется будущее. — Получается? — снова ведьма с розовыми волосами. Наблюдает. — Нет, пока что не могу сосредоточиться, — вежливо намекаю ей уйти. — Что ты хочешь увидеть в будущем? — спрашивает с интересом, жадно, но я не знаю, что ответить. — Просто хочу узнать, чем кончится. — Боишься? — Конечно: «от дерева познания добра и зла, не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь». — Что? — хмурится. Не понимает, о чем я говорю. Тем лучше. — Ничего.       Снова пытаюсь сосредоточиться. Если представлять время прямой, линейной осью времени, то очень просто перескакивать по ней вперед, но там, откуда я родом, законы науки не делают различия между направлениями, не различая «вперёд» и «назад» во времени. Теория относительности предполагает, что сказать, какое из двух событий лежит на оси времени в прошлом, а какое в будущем, практически невозможно. Все относительно настоящего, важно лишь данное, а значит я могу влиять на будущее. Значит у меня есть шанс. — Что ты сказала? — целительница вновь возникает передо мной. — Про горизонт событий? — Все события относительно настоящего делятся на прошлое, которое мне не подвластно, и будущее, которое я могу менять. И на неопределенное. Как думаешь, флирт с девушкой, которая нравится, это абсолютное будущее, потому что я уже всё решила, или всё-таки неопределённое?       Слишком откровенно. Зачем я это говорю? Ну, она же спрашивает. Зачем спрашивает? Почему следит? Может быть, я и ее выдумала, чтоб было с кем поговорить.       Снова касаюсь шара, и он вновь темнеет, но ничего не показывает. — Итак, теория относительности утверждает, что сказать, какое из двух событий лежит на оси времени в прошлом, а какое в будущем, практически невозможно, за исключением трех временных стрел, задающих четкое направление времени: это космологическая, термодинамическая и психологическая стрелы, — ведьма кивает, но глаза ее упираются в мою забинтованную руку, и я как бы невзначай поворачиваю ее так, чтобы не был виден разорванный глиф. — Две последние тождественны. Память работает так, что записывает лишь прошлое, будущее мы не знаем. Термодинамическая стрела — направление времени, в котором возрастает хаос. Значит будущее — хаос. Потому оно и не подвластно.       Хаос в моей голове, хаос в моих легких, хаос в шаре, дымка которого все темнее и темнее. Она пульсирует и обращается в форму, подобную планетарным туманностям, или светящимся медузам, мерно покачивающимся в толще океана. Наливается цветом, светом, вспышкой, волной сверхновой и разряжается пылью и плазмой, вновь поглощая всё чернотой.       В темноте вновь зарождается цвет, кажется, это нерушимый цикл, конец которого мне не приблизить. Фиолетовый. Нездорово яркий и до безумия притягательный. Он приобретает физическую оболочку, обращаясь в побег анемоны. Нет, не анемоны — ярко-фиолетовый мак. Как те, что срываются с моих губ вместе с кашлем, как те, что так любит Эмити.       Экспансия бесконечной боли. Прорастает хищными побегами по бронхам, и глубже, и ниже, и под самые ребра, уже пробившись сквозь легкие — фиолетовые маки.       Мысли и чувства сближаются. Слишком тесно. Слишком конвергентно. Отпусти, пожалуйста. Я хочу думать о ней, но я не хочу умирать. Отпусти, солнце мое. Отпусти или дай шанс. Закрываю глаза, снова пытаясь не думать о ней. Навязчивая мысль с бирюзовыми волосами. Не думай, не думай, не думай. Знойное, занозное чувство. Но хорошее. Оно хорошее. Нет ничего прекраснее.       Может быть, я смогу. Я справлюсь. Я подойду к ней, и она сама все поймет. Я подойду к ней и скажу, что хочу слушать ее смех каждую секунду, а она обнимает меня, и цветы внутри не будут душить. Не будут питаться моей плотью, не будут пить лимфу, терзать мои легкие до кровавого кашля и лепестков сонных маков.       Соответствуют ли мои желания возможностям?       Фрустрация.