Карма

      Шорох откровенно мешающей одежды, которую яростно стягивают с себя по пути в ванную, громкий звук лязганья пряжек брюк о кафельную плитку, шумные шаги и тяжёлое, сбившееся дыхание — всё, чем наполняется эта комната в считанные мгновения.       — Выглядишь нетерпеливым, мальчик мой, — подмечает Тошинори с ухмылкой, когда Изуку практически рычит, грубо хватая своими пальцами его за подбородок и собственнически вертя из стороны в сторону, что кажется нелепым из-за разницы в росте. Но Яги это более чем устраивает, особенно если его осыпают восхитительными комплиментами.       — Как я могу быть другим, если ты настолько потрясающий? — риторический вопрос, не нуждающийся в ответе. Вместо него — колено протискивается между длинных ног, задевая пах и практически впечатывая Тошинори в стену, вызывая волну мурашек. Контраст тепла, огня возбуждения в самом низу живота — под тканью боксеров, и холод плитки.       Яги смотрит на Мидорию лукаво. Сегодня его мальчик особенно разгорячённый. Но если это то, что ему действительно нужно, Тошинори готов сполна отдать всю свою страсть. Поэтому всё, на что наставника хватает — запрокинуть голову, подставляя шею под короткие поцелуи-засосы, которые завтра будет трудно спрятать под воротником рубашки.        «Плевать», — безрассудно думает он, когда Изуку специально трётся своим пахом об ногу Яги, желая куда большего трения. Но вместо этого очередной укус остаётся на плече.       Мидория прикусывает тонкую кожу намного сильнее, чем до этого. По-прежнему прекрасно. Настолько, что Тошинори даже не пытается скрыть стон, срывающийся с покрасневших от недавних грубых поцелуев губ. Они блестят пошло, лихорадочно, как и сами глаза наставника.       Изуку облизывается хитро. Его язык — горячий. И, казалось бы, повсюду: на пробу очерчивает линию от ушей до груди, от неё — к соскам, замирая с опасным огнём в глазах, которым Яги вполне может обжечься. Ведь пальцы, сжимающие кончик возбуждённого и нежного соска, слегка оттягивающие его, — одно из самых прекрасных ощущений на свете для чувствительного и голодного до прикосновений Тошинори.       Стоны срываются с губ безвольно, а где-то в самой глубине сознания мелькает последняя здравая мысль.       — Ммм… — Яги издаёт сдавленный звук удовольствия, — ты точно знаешь, что мама не зайдёт в ближайшее время домой?       Мидория даже не собирается отрываться от сосков, облизывая шершавым языком каждый, не поднимая свой взгляд.       В этот день помешать им мог только что если метеорит, на который Изуку наверняка махнул бы рукой, чтобы тот летел куда подальше. У Мидории есть занятие поинтереснее.       — Она вернётся завтра, — пожимает плечами Изуку.       Без особых предупреждений Мидория бесцеремонно хватает Тошинори за плечо, заставляя мужчину опускаться на колени. Конечно же, попутно он проверяет, не причинил ли Яги боль.       Но нет.       С весёлым фырканьем — Тошинори нравится, когда Изуку так доминирует, а после секса по обыкновению нелепо краснеет, мямля себе что-то под нос, будто бы не он несколькими часами ранее вбивал Яги в стену школьного туалета; длинные пальцы просовываются под резнику нижнего белья Мидории, приспуская совсем немного.       Однако достаточно, чтобы ловко смочить пальцы слюной, через пару секунд уже размазывая её по твёрдому члену, массируя ладонями томно: от головки к самому основанию, исследуя каждую венку или неровность.        — Чёрт, — раздражённо шипит Изуку. Крем находится как никогда вовремя.       Потому что Мидория не готов на что-то неторопливое и нежное. Только не сегодня, когда день выдался по-настоящему паршивым.       Яги вздрагивает от ощущения одного скользкого пальца около своего входа, но послушно позволяет протолкнуть член поглубже в глотку. Во рту будто бы горячий шёлк, от которого Тошинори прикрывает глаза, вбирая плоть чуточку сильнее и наслаждаясь пальцем, проскользнувшим сквозь тугое колечко мышц.       Не то чтобы Яги был мазохистом, но боль, смешанная с удовольствием и страстью, чудесна.       Стон Изуку катится по Тошинори лавиной возбуждения. Смазка с собственного члена уже давно просачивается сквозь боксеры, но Яги едва ли обращает на это внимание.       Он двигается нарочито медленно, постепенно ускоряясь по мере того, как пальцы двигаются в нём, сжимаясь и разжимаясь, задевая всё больше чувствительных пучков внутри, а от небольшого перемещения Яги, когда тот поудобнее устраивается на полу, наслаждение приходит с большей силой, вызывая крупную дрожь по всему телу и пошлый звук протеста.       Потому что Тошинори не успевает отследить момент, когда его усаживают на стиральную машинку, раздвигая ноги и оставляя непонятную пустоту, быстро восполняемую чем-то другим, более крупным, чем просто пальцы. И действительно приятно обжигающим внутренности.       Яги в буквальном смысле давится собственными стонами и по-кошачьи выгибает спину, до побеления в пальцах хватаясь за плечи Мидории, явно решившего сегодня не особо щадить. К счастью для самого наставника.       Член юноши входит полностью, а Тошинори в это время уже превращается в полнейший беспорядок, оставляющий на спине преемника неглубокие царапины. Однако же, Изуку и впрямь может доставить удовольствие. В чём Яги убеждается с каждым толчком — нельзя сказать, что у него и до этого были сомнения…       И, прежде чем они кончат почти одновременно, Все за Одного вздыхает обречённо, роняя из рук чемодан со своими вещами. На это никто даже не обращает внимание.       В конце концов, он прикрывает рукой то, что ранее было его глазами.       «Мой сын хотя бы сверху», — проносится в его голове. Как бальзам на душу.       Карма — злобная сука…