Среди нас

Ей кажется, она сходит с ума. Нет, не так — ей не кажется, она сходит с ума в этом железном гробу каждую секунду своего существования. Отражения в зеркалах, в иллюминаторах, в гладких металлических кожухах приборов показывают улыбающуюся женщину с мягкими чертами лица и длинными волосами, но она ощупывает свое лицо руками — и чувствует только болезненный оскал, а короткие, криво обрезанные пряди волос скрипят под пальцами, как сухая трава. Алиса любила играть на заднем дворе. Раньше. Она бродит по бесконечным коридорам, похожим на лабиринт, чувствуя себя призраком, маленьким полупрозрачным привидением с забавным хвостом, и иногда странное желание просочиться через стену или взмыть к потолку охватывает ее целиком. Потом стена встречается с ее лбом и вновь оказывается трагически твердой. Алиса посмеялась бы над такой причудой. Но Алисы нет, а она сама заблудилась в лабиринтах своего разума, потеряв надежду попасть к выходу. Ее цель, ее мечта — найти его, наконец-то найти его, достать, — осела на кончике ножа, и радостный смех Алисы до сих пор звучит в ее ушах с того момента, как она вонзила лезвие в его жирное брюхо. А потом прямо в его сердце. Наверное, он думал, его никогда не накажут. Он может просто сбежать и скрыться, оставив все эти тела, все свои игрушки, и раствориться в глубинах космоса, затеряться в бесконечности. Но его наказали — она наказала. Отомстила за то, что он сделал с ее девочкой. Она… она внезапно останавливается и оглядывается, пытаясь вспомнить, о чем думала только что и где находится, и указатели со стрелками впереди ускользают от ее понимания, будто надписи на незнакомом языке. Это корабль, она села на него, чтобы добраться до него — добраться до Златко, и она добралась, но дальше все подернуто туманом. Кажется, кого-то убили. Возможно, убила она. Ее не беспокоит эта мысль, когда она снова идет вперед, прижимая к себе тряпичного зайца, и Алиса на дне ее разума говорит и говорит, рассказывает свои милые детские тайны, смеется и грустит, и надеется на скорую встречу. Порой очень сложно помнить, что Алисы больше нет. Порой это помнить невозможно. — Мамочка? — голос раздается сзади, и она оборачивается, пока сердце подскакивает в самое горло и застревает там. Она не видит Алису — никогда. Она оборачивается и видит его. На его губах покрытая кровавой пеной усмешка, зубы красные и влажно блестят в тусклом свете, и вся рубашка впереди покрыта красно-черными пятнами. Она знает — она сама оставила эти пятна, когда втыкала нож снова, и снова, и снова в его бездыханное тело. Он мертвец, но он стоит тут и улыбается, его потухшие глаза смотрят на нее без выражения, а в руках нож — тот самый нож, — но ей совсем не страшно. Ей не страшно и совсем не больно, когда нож входит в ее тело. — Пора домой, мамочка, — пищит он противным голосом, словно пытается изобразить маленькую девочку, — пора домой, мамочка, — теперь это голос Алисы, — пора домой… Свет меркнет — а следом меркнет она.