Среди нас

— Это не я, — твердит Сайен, ее голос шипит и прерывается в динамике, — я нашла ее уже мертвой! Двенадцать облизывает губы. Она понятия не имеет, говорит Сайен правду или нет — ее вообще не беспокоит правда. Что ее беспокоит — так это взгляд Восемьдесят-семь, который он время от времени на нее бросает. Будто пытается вспомнить, не видел ли где-то ее лица. Они никогда лично не встречались, в этом Двенадцать уверена, но он мог видеть ее лицо. Он может ее узнать. Тогда ее миссии конец. Двенадцать вся ежится, втягивает плечи под его внимательным, испытующим взглядом. — И нож ты взяла просто подержать? — сиплым голосом спрашивает капитан, и Двенадцать морщится — от него разит алкоголем. Люди вокруг, похоже, этого не замечают. — А наклонилась к ней, конечно, чтобы проверить, как она себя чувствует? — Да! — кричит Сайен. Двенадцать перестает слушать. Грузовой трюм совсем рядом, и среди сложенных штабелями, надежно закрепленных ящиков, цистерн и контейнеров прячется бокс с грузом. То, что внутри, зовет ее, заставляет закрывать глаза и вслушиваться, и держать себя в руках с каждой минутой все сложнее. Двенадцать кусает губы почти до крови, пытаясь прийти в себя, и привычно злится. Она думает, что если — когда — начнется голосование, она проголосует «за». За то, чтобы выкинуть эту стерву за борт. Ведь не так уж и важно, кто убил Йеллоу и Пинка. Гораздо важнее — кто убил Лайм и Орандж. Двенадцать не хочет продолжить серию собой. Могла ли это быть Сайен? Двенадцать не уверена, что такое возможно. Мог бы это быть Рэд? Раньше она с такой же уверенностью ответила бы «нет», но после того, что она видела на Котерре… Котерра — даже само слово, произнесенное шепотом в голове, — вызывает боль и чувство потери, пустоты внутри, но Двенадцать привычно задвигает его куда подальше. И сглатывает под очередным пронзительным взглядом Восемьдесят-семь. Могли ли это быть Восемьдесят-семь и Пятьдесят-один, или один из них, — убить Лайм, убить Орандж? Если бы они знали то, что знает Двенадцать, они могли бы захотеть убить. И пусть убийство невозможно, но они из бойцов, о них разное говорят. Что они могут удаляться от колонии, что могут заводить больше одного партнера, что могут убивать… Сплетни могут оказаться и не сплетнями вовсе. Двенадцать складывает руки на груди, думая, что за все происходящее вполне могут казнить ее. Весь ее героический план, казавшийся таким ясным на Котерре, теперь представляется все более и более зыбким. Наивным. Глупым. Надо было пойти к Пятьдесят-один, надо было не лгать, когда ей задавали вопросы. Рассказать правду про Семьдесят-три, признаться и просить о сотрудничестве. О разрешении хотя бы поучаствовать в возвращении груза. Гордыня помешала ей, а может, трусость, а может ужас и ощущение позора, который Двенадцать пыталась искупить. Это она должна все исправить — она, ведь это ее вина, и Двенадцать смотрит на окошко шлюза, за которым Сайен с красным лицом все еще что-то доказывает, — и чувствует опустошение. Двенадцать наплевать, сколько людей еще зарежут или выкинут в космос — после Котерры в ней не осталось эмпатии. Она должна вернуть груз, должна, должна, это все, что имеет значение.