Среди нас

Двенадцать проводит рукой по гладкой поверхности стола: ровное освещение медотсека и глянец мебели успокаивает ее взбаламученные нервы. Напоминает о доме. Она молчит, а доктор Грин не торопит ее, занятый своими делами — переставляет пробирки в анализаторе (что он анализирует, они ведь не брали никаких проб?), рассматривает табло сканера. Доктора как будто совсем не волнует происходящее на этом зачумленном корабле. И Двенадцать, следящая за каждым движением, его тоже не волнует. Это очень зря. — В последнее время вы много общаетесь с Блэком, доктор, — говорит она, старательно изображая равнодушие. Она совсем запуталась. Грин не застывает, его размеренные движения ни на мгновение не ускоряются и не замедляются, но Двенадцать чувствует, как его пульс вздрагивает, чтобы тут же успокоиться. — Разве? — произносит он задумчиво, — возможно, дорогуша. У нас возникла медицинская необходимость в общении. У Блэка не может быть никакой «медицинской необходимости», но Двенадцать хмурится. В последние пару дней Блэк выглядит… странно. Либо это какой-то план (против нее? может, она давно раскрыта и только тешит себя иллюзией анонимности?), либо смерть Орандж и Лайм действительно на нем, и они успели… повредить его перед гибелью? Это не должно ее беспокоить, ведь он боец и может — должен — уметь позаботиться и о себе, и о других. Но он из ее улья. У их вида жесткие правила, они не могут убивать своих, разве только ради самообороны… Двенадцать моргает, когда новая мысль, ужасающе очевидная мысль, приходит ей в голову. У Орандж и Лайм у самих были причины попытаться убить Пятьдесят-один, разве нет? Или Восемьдесят-семь, у которого хранится второй ключ от контейнера с грузом, и разве тогда кто-то из них не попытался бы защитить и себя, и груз? С трепетом в душе Двенадцать вспоминает, как металась по космопорту и прилежащим городским улицам, снова и снова мимо одних и тех же вывесок, неспособная даже прочесть, что на них написано: в голове билось «как, как, как?», пока груз звал ее — три тысячи эмбрионов, три тысячи тоненьких, но настойчивых голосов, — и надежда на реабилитацию тоже звала, и как она могла не прислушиваться к этому зову? И тогда она встретила Орандж и Лайм — она даже не знает их настоящих имен. Они обещали помочь ей с грузом, как великодушно с их стороны. Двенадцать чувствует себя такой дурой, что все меркнет перед глазами. Когда она вышла на след груза, ничего другого не имело значения — только отчаянная жажда загладить свою вину, все исправить, и помощь Орандж и Лайм казалась подарком небес. Они даже согласились на ее весьма скромную плату… И она молчала, ничего не сказала Пятьдесят-один, купаясь в своих фантазиях даже тогда, когда стало понятно, что дело дрянь! А теперь половина экипажа мертва, груз под угрозой, и в конце путешествия его не ждет ничего хорошего, а у тех, кто мог бы его защитить, возникают «медицинские необходимости». Она просто дура. — Что с Блэком, доктор? — шепчет она, чувствуя, как проступают щупальца, видя, как ее изменившееся лицо отражается в черных зрачках Грина, — что с ним? Доктор совсем не испуган. — Это конфиденциальная информация, — говорит он, — но что-то мне подсказывает, — улыбка у него такая же зубастая, как у одного из них, — что мы можем найти общий язык.