Среди нас

Пятьдесят-один лежит в кресле второго пилота, глядя на бескрайний космос. До Котерры двое суток пути, и — хотя Пятьдесят-один осточертели эти переборки — он все же рад передышке. Нужно как следует все обдумать, спланировать, подготовиться к любому развитию событий. Немного отдохнуть. Обычно они с Восемьдесят-семь путешествуют на маленьком корабле, и странно осознавать, что сейчас в полном их распоряжении такое большое судно. Он планировал избавиться от тел Браун и Блу, как и от большей части содержимого грузового трюма — но практичный подход Восемьдесят-семь возобладал. Если уж угонять корабль, сказал тот, то зачем бросать ценный груз? У Пятьдесят-один, конечно, есть сомнения в ценности этого самого груза, но он вынужден признать, что суперкарго виднее, что именно лежит у них в трюме. Интересно, можно ли их теперь считать пиратами? Что до тел, они могут пригодиться в расследовании. Которое Пятьдесят-один обязательно устроит, как только завершит текущие дела и немного придёт в себя. Мысль, что кто-то проводил настолько безумные опыты, выбивает из равновесия — эмбрионы ценны, верно, это самое главное для колонии… однако то, что жертвой экспериментов стал Гэвин… Гнев слегка притуплен обезболивающими — но только слегка. Гэвин рассказывал чудовищные вещи о произошедшем — о том, что с ним делали… — Гэвин? — зовёт Пятьдесят-один. Гэвин в кресле первого пилота деловито щелкает тумблерами. На спор с контрабандистом, вспоминает Пятьдесят-один, надо же… Он невольно улыбается — это смешно, и мило, и очень похоже на Гэвина. — Да? — откликается Гэвин. — Кон? Кон — это звучит очень странно, но Пятьдесят-один нравится. Он даже начал привыкать к человеческому имени и надеется, что Восемьдесят-семь тоже привыкнет. Если будет к чему привыкать. — Осталась ещё одна шлюпка, — говорит Пятьдесят-один, — и она исправна. Несколько секунд на мостике царит тишина — пока до Гэвина и Восемьдесят-семь доходит, что Пятьдесят-один сказал. Восемьдесят-семь соображает быстрее. — Нет! — он вскакивает. — Нет, он не может вот так уйти! А как же мы? Он сердится, но Пятьдесят-один видит в его глазах страх. Страх за себя — и уж точно страх за Пятьдесят-один. Восемьдесят-семь всегда таким был, всегда беспокоился о Пятьдесят-один больше, чем следовало. Иногда это романтично, иногда ужасно раздражает. Сейчас его хочется обнять. — Это не нам решать, Восемьдесят-семь, — говорит он. Нельзя заставить себя полюбить, как бы ни грустно было это признавать. Или просто дело в том, что он слишком влюблен в Гэвина, чтобы заставлять. — Мы чересчур многого требуем, пойми, мы… Он едва не прикусывает язык, когда Гэвин рывком поворачивает его кресло к себе — и наклоняется, легонько тыкая Пятьдесят-один пальцем в грудь. — Помолчи, умник, — говорит он. — Я сам скажу, много ты от меня требуешь или вполне нормально. — Но я просто… Гэвин задирает тот самый палец и машет им перед лицом Пятьдесят-один. — Кто сказал, что от меня можно так легко избавиться? И к тому же, мне обещали ответы, я помню. И я их получу. А еще, — Гэвин внезапно ухмыляется, — я собираюсь трахнуть тебя, когда ты поправишься. А его, — и он тыкает пальцем в Восемьдесят-семь, — может, прямо сейчас. — Ты час назад возмущался, — не может промолчать Пятьдесят-один. Но Гэвин только закатывает глаза. — Это я так флиртую, — хмыкает он. — Набиваю себе цену, понял? На лице у него улыбка, но глаза очень серьезные. Такие серьезные, что Пятьдесят-один задерживает дыхание. — Понял, — отвечает он.