miracles go to hell

у дженни до безумия холодные руки, что могут посоревноваться даже с температурой металла колец на тонких и изящных пальцах. лисе никогда не нравились эти массивные украшения, но та плевать хотела на её мнение, и надевала их всё больше и больше. лалиса восхищалась её длинными, объективно шёлковыми тёмными волосами, и теперь у ким сожжённые холодным блондом передние пряди резкого каре. она пьёт много кофе и энергетиков, почти что безрассудно вливая в себя их попеременно, ведь жизненный потенциал черпать больше неоткуда, а жить, пускай даже по инерции, всё равно хочется. дженни просто привыкла так думать. в особенности, когда дэдлайны по сдаче сессии горят, воспламеняются постепенно исчезающим терпением, а ночи бессмысленно сменяются днём, но материала для изучения меньше не становится. ким и учить, собственно, особо не пытается, но вид делает. сейчас с учёбой всё относительно хорошо, и это доказывает третья по счёту порция виски с колой в руках у дженни, оглушающие биты в ушах и факт того, что с университета её всё ещё не выгнали — наверняка очередная заслуга манобан. ещё у неё антрацитовые глаза, чёрно-белая одежда и строгий взгляд, о который можно порезаться. если не мелочиться, то можно даже пополам от такого развалиться — лиса может научить и наглядно показать на себе, как это. ей к такому не привыкать. хотя бы потому, что дженни — это сплошное наказание за какой-то огромный и непоправимый грех в прошлой жизни, утерянный смысл существования в одной тощей фигурке и извечные оскорбления в спину, что сопровождаются тем самым колючим взглядом, которому лалиса никогда и никак не могла противостоять. «ничтожность, ничтожна, ничтожные, ничтожно» — самые популярные слова в диапазоне редких, но явно не самых приятных обращений ким к лисе; но она привыкла радоваться и этому. когда-то, возможно, она получала от дженни гораздо больше, возможно, в разы лучше и приятнее, слаще — это время давно прошло, и никто из них двоих даже не сможет вспомнить, было ли это на самом деле. лиса хотела бы беречь эти воспоминания, трепетно и обеспокоенно, каждый ледяной вечер ворошить прошлое, раздирать старые раны в кровавое месиво, чтобы создать иллюзию былой почти призрачной нежности, но это слишком затратно в плане жизненной энергии, а лиса — не воображаемый банкомат, и таких духовных средств у неё и подавно нет. мизерное количество запасов для жизни тихо посмеивается с таких грандиозных мечтаний. в целом, больше в жизни манобан нет ничего грандиозного: лалиса спокойная, мягкая и ранимая, словно тающее утро на кончиках сгоревшей под солнцем травы, влюблённая в запах тонких и резких ангрекум и самую чуточку в дженни. по правде, это даже сложно называть влюблённостью, потому что одержимость ею не покрыть, как не спрятать под прозрачной вуалью гору стальной арматуры, что ярко блестит в холодных лучах света. лиса верит, что прятать получается, ведь она — маленькое и наивное солнышко, сияющее из последних сил, и свет у неё совсем не холодный; ещё лалиса — это кристально чистый ручей, что постепенно усыхает, но своей резвостью явно отрицает это. она ведь совсем немного упряма, что выражалось раньше всегда в «— нет, дженни, мы не будем делать это», или же в «— нет, дженни, ради бога, оставь джихо в покое». нет — слово запретное, заточенное тупым ножом, с уймой царапин от этого и в целом потрёпанным видом. дженни — синоним ко всему запретному, что слишком парадоксально, но это в её духе. в ким жестокости больше, чем в глазах одичалого тигра, и мощности, наверное, тоже. она чрезмерно уверенна в себе, в каждом действии, насколько глупым оно бы не было — лиса всегда хотела быть чуточку похожей на неё. все стремятся к своему идеалу, пускай тот и не идеал вовсе — не имеет ничего, кроме как разбитого зеркала флегматичности, расписанных кровью крыльев ангела и дырявой гордости, что коряво залатана агрессией. благодаря всему этому свободой в их былых отношениях и не пахло, но лиса никогда и не была птичкой, чтобы нуждаться в ней, пускай и умела летать — высоко, под самыми звёздами и крышесносно быстро — крылья ведь всегда можно было привязать, приклеить всем известным воском к выпирающим лопаткам, только если дженни любезно давала повод. падать было больно. у лисы сейчас тёплого цвета персиковый блеск на губах, и в этот вечер она выглядит слишком ярко: каждая звёздочка всегда сияет лучше всего перед смертью — негласное правило. она меланхолично пьёт мультифруктовый сок с добавлением какого-то алкоголя, чьё изощрённое название она так и не смогла запомнить, и блёстки с её губ остаются в бокале, на самом краюшке стекла — дженни может видеть это с огромного расстояния. она наблюдает, следит в деталях за каждым малейшим движением, даже несмотря на то, что вокруг лалисы — целая толпа людей, её однокурсников, каждого из которых тянет к яркому солнцу, и они не делают ровным счётом ничего, чтобы противостоять своим желаниям. манобан и не останавливает: разрешает обнимать себя за тонкую-тонкую талию, трепать по чёрным, не слишком мягким волосам, и по-дружески сжимать в приступах умиления её пухлые щёки. лиса разрешает всем и всё, дженни от такой картины сводит судорогой челюсти. в окружении лалисы всё слишком обыденно, нудно даже, и это холодно, но привычно. она не обделена вниманием, пускай это и не её вечеринка — ёнчоль, парень с их потока, что празднует здесь свой день рождения, крутится где-то со своей девушкой, и, наверное, поэтому вокруг манобан сейчас так много людей. зато возле неё нет дженни. уже давно. только боль, тоска и отчаяние вперемешку с безысходностью никуда почему-то не делись. но лалиса знает, что, пускай её рядом и нет, ким сейчас смотрит на неё своим проницательным, обжигающим взглядом, чувствует это слегка сгорбленной под давлением непосильной ноши спиной, но не смеет даже оборачиваться, чтобы посмотреть в ответ. у неё от этого ощущения подрагивают колени, ведь это всегда волнительно, хоть и безысходно, бессмысленно. не смотреть, не подходить, не трогать, не произносить имя вслух, не вспоминать ни о чём — главные правила, выдвинутые со стороны дженни, которые она сама в открытую нарушает, а манобан лишь делает вид, что придерживается. дженни сложнее — думает лиса — для дженни любые взаимодействия с внешним миром, что выводят из зоны комфорта, всегда были сложными. обвалившееся на голову чёрное небо с обугленными краями тоже наверняка оказалось сложным, вплоть до невозможности. лиса ведь внимательная и всегда может узнать всё и про всех. ким — не исключение. даже сейчас манобан, кажется, сквозь оглушающую музыку, пьяный хохот и невыносимую плотность воздуха, слышит шорох до боли знакомой ткани — дженни затягивает на себе ворот чёрного безразмерного худи сильнее, чем требуется, до нехватки воздуха, будто от этого раздетой лисе станет теплее. очевидно же, что не станет. кто-то из друзей манобан, по всей видимости, думает об этом же, обнимает её голые плечи, что едва прикрыты шлейками токсично-яркого оранжевого кроп-топа, прижимает к себе совсем ненадолго — дело нескольких секунд — внутри дженни сублимируется горячущая магма, что приравнивается к маленькой смерти. крохотной даже, но весьма ощутимой для обеих. лиса тоже чувствует это слишком ясно, ощущая себя потерянной в свеже-зелёном лугу ланью, за которой охотится скрытый в траве хищник. он выжидает непонятно чего, не приближается, но давит своим присутствием слишком сильно, омрачает до невозможности; лучше бы он как можно скорее впился клыками в тонкую шею, нежели тянул до последнего. у дженни же есть в запасе целая вечность, мешочек лунной пыли из раздолбанного молотком лунного камня их парной цепочки, нулевое терпение и призрачная боль, что осталась от былой настоящей. она подождёт ещё. поэтому ким продолжает смотреть колюче, осуждающе прямиком из вязкой темноты, и от этого взгляда разлетаются мелкие льдинки. сердце лалисы же разлетается на крохотные лепестки розовой гортензии, и она устала уже его обратно сшивать. желания не осталось, да и сил тоже. и манобан не выдерживает, резко разворачивается на барном стуле и впивается взглядом прямиком в дженни, которая заранее отогнала от себя всех своих знакомых, чтобы остаться в самом тёмном углу помещения одной. в её глазах — беспросветная темнота, и лиса клянётся себе ни в коем случае не опускать свой взгляд ниже, на губы. потому что тогда она точно не выдержит, сломается и разлетится над японским морем тонким потоком сгоревшего дотла заката, и солнечное утро ей будет только сниться. определённо так. но и эту клятву манобан не сдерживает, и в этих покусанных, слегка опухших губах лиса видит свой личный ад. она до сих пор помнит, насколько они мягкие, почти что невесомые, сахарные и тёплые — теплее и слаще было только какао, что стремительно остывало в морозное зимнее утро, и которое дженни умела варить, наверное, лучше всех. умеет и сейчас, только уже не для лисы. манобан неосознанно встаёт со стула, и крики её друзей о том, чтобы вернулась, не значат для неё ничего. но и они затихают, как только замечают, к кому лалиса идёт — всё сразу становится ясно и вновь-таки обыденно, и абсолютно все забывают о вероятности того, что сейчас может произойти. это слишком привычно: точно все уже знают, что между этими двумя чёрный котяра к чертям перезал своими когтями все шёлковые красные нити связи. лучше бы они были из титана, или их вообще не существовало вовсе — так было бы гораздо проще. чудес не бывает. они идут к чёрту, нахуй прямиком из жизни и дженни, и лисы, только вот последняя в них отчаянно верит, а первая плюётся и проклинает. они не осуществляются никогда, не превращаются в реальность, и жизнь дженни доказывает ей это прямо сейчас: её ходячая мечта, от которой ким пытается бежать, уйти и никогда не встречаться, причём, пытается слишком провально, быстрым шагом приближается к ней. они обе утопают в темноте, в прямом и переносном смысле, и дженни только по одной походке знает: манобан настроена слишком решительно. чудес не бывает: у лалисы такой болью горят глаза, разжигаемые ненавистью в омутах напротив, что это сочетание с трудом получается выдержать даже воздуху — тот едва ли не трещит, лопается пузырьками безысходности прямо тут. оглушительно громко. — оставайся на расстоянии. я за себя не ручаюсь, — дженни дышит тяжело, останавливает манобан одной вытянутой перед собой рукой, и между ними сохраняется расстояние в два метра. лиса хочет прижаться к этой подрагивающей руке, гладить ею свою щёку, а после притянуть всю ким к себе, но не имеет права и пошевельнуться. хвала богам, что на них никто не смотрит, и в этом полумраке, где пахнет их совместной кровью и диким отчаянием, никто не сможет помешать им. правда, мешать уже нечему. — чего ты добиваешься? — у лисы снова дрожит голос, она заламывает руки до хруста пальцев, и дженни с брезгливостью хмурит брови, — тебе не надоело, дженни-онни? она делает ещё несколько шагов — между её талией и рукой ким остаётся несколько сантиметров. им нельзя дышать одним воздухом, нельзя чувствовать тепло друг друга дольше, чем несколько секунд, и это так же касается и зрительного контакта. просто нельзя — это не прихоть, а вынужденные меры: если не придерживаться этих правил, то взорвутся обе. и весь мир, наверное, взорвётся. магнетизм — вещь убийственная. лиса всё так же пахнет сладкими яблоками в карамели, липкими от чрезмерной сладости, и эти её духи обжигают дженни напрочь все лёгкие. такой же эффект производит на манобан кокос, что ощущается для неё сейчас слишком ярко. дженни для неё такая же необыкновенная, тропическая и точно недосягаемая — она далеко-далеко, за пределами этой павшей вселенной — на расстоянии вытянутой руки. господи, как же сильно она скучает по ней. сирены в голове обеих глохнут, затихают под куполом непроницаемого вакуума, когда дженни не выдерживает и хватает лису за плечи и притягивает к себе, смотрит с ничем не прикрытой ненавистью, что даже не пахнет никаким сожалением; у манобан затрудняется от таких резких, но абсолютно ожидаемых движений, дыхание, а сердце, едва не разрывая гортань, делает там же полноценный кульбит. дженни ведь на большее не способна. чудес и вправду не бывает — ким источает такое безразличие, что в её ледяных руках становится ещё холоднее. лиса выше её, намного выше, но чувствует себя настолько маленькой и действительно ничтожной, что это кажется просто необъяснимым. она спускается руками ниже, сжимает голую талию до красных полос, когда кричащая музыка в клубе почему-то становится тише. — мне жаль, что от ненависти невозможно избавиться, даже щипцами изнутри не вытянуть. мне правда жаль. выдыхает. хочется прекратить врать хотя бы самой себе.