В этом мире (нас всего двое)

      Лео возвращается ранним утром четверга. Не то чтобы Дон его ждёт — может, в какой-то степени всё-таки. Но он тут, в дверях, ведущих с посадочной площадки, слепленной собственноручно, внутрь логова. Их общего.       Он больше похож на лабораторию злобного гения. Всё внутри затянуто проводами и чертежами, лампочки напрягающе и забыто мигают то тут, то там. Когда идёшь через зал, необходимо смотреть под ноги — каждый день тут что-то меняется. Донателло сам не помнит точно, куда можно ступать. Головоломка, условия которой постоянно переписываются.       Лео смотрится в этом месте так, будто никогда и не уходил из него. Будто не было нескольких месяцев, проведённых им в космосе, вдали от Земли, в поисках нового дома, чтобы спасти его — Дона — единственного уцелевшего члена семьи, от смерти.       Земля погибает. Лео не может допустить того, чтобы он погиб тоже.       Но Дон не хочет лететь в космос и кидать всё, что у них есть, тут. Вполне возможно, люди окончательно вымрут намного раньше, атмосфера для них становится неугодной. Земля сохнет, пересыхают реки.       Только Дон знает об океанах глубоко под слоями грунта и глины, знает о запрятанных городах, о тропах, что ведут в неизвестность посреди темноты. Он хочет остаться здесь и исследовать как можно больше территории, хочет узнать то, чего никто не знает. Хочет найти способ спасти планету от смерти, стабилизировать ядро, Солнце и Луну, подлатать или чем-то заменить защитный слой.       Когда больше не останется ни одного человека, и только они одни смогут жить здесь, уважая и любя свой дом, как он любит их в ответ. Они смогли бы быть здесь вместе.       Но Лео, Дон знает, улетит сразу, как только подлатает корабль; сразу, как только восстановится после последнего серьёзного боя. Сразу, как только Донателло починит ему протез.       А он не сможет удержать его. Да и не будет стараться.       /Донателло помнит, даже если не хочет./       Лео стоит напротив, солнце играет на сухой коже, вырисовывая бесцветные чешуйки на плечах. И улыбается. Губы его сомкнуты, нижняя подбита слева, но улыбка отражается в глазах. Веки изогнуты острыми месяцами — Дон отводит взгляд. А затем отворачивается.       — С возвращением, — кидает только через плечо. А в спину ему летит совершенно расслабленное и мягкое, наполненное нежной вибрацией:       — Спасибо.

———

      Донателло живёт не один. Точнее, рядом с ним из живых только два неразлучника, привезённых Лео из ближайшего города в трёх днях езды около двух лет назад, и двое роботов с искусственным интеллектом. Им далеко до погибших Майки и Рафа, но они чему-то учатся, что-то делают, достают и запинаются о провода, как если бы были настоящими. И ругаются так же.       Донателло обучает их, наблюдает за ними, изучает их, вкладывает в них знания и команды. Отвечает на вопросы — иногда до того глупые, что хоть о стену бейся. Но с ума не сходит только благодаря им двоим.       Видя Лео, они приветствуют его, как давно знакомого. Мечник смеётся и играет с ними, как с детьми, кем те и являются, в сущности. Рассказывает о космосе и о том, чего повидал интересного. О рынке, об умирающих планетах и сверхновых, на которые смотрел издалека, чтобы не опасно.       Дон не присутствует, но слушает, потому что... Лео живой и настоящий, и он возвращается сюда каждый раз, когда приходит время. К нему.       /Корабль не справился — развалился на куски за пределами неба./       На Земле много мест, где можно устроить дом. Здесь же тихо, тепло, но не жарко. Удобный климат из всех возможных для таких, как они. Выбирая себе дом, они слепо ткнули в точку на карте, и каким-то чудом не прогадали. Может, думает Дон, для чего-то это нужно. Всё же не делается просто так.       Лео рисует руками карты звёздных троп, взахлёб рассказывает о легендах и о том, как в них верят на других планетах. А Донателло рассматривает его руки и ноги, неприкрытые бока, тонкую шею и панцирь… И всё это испещрено шрамами, своеобразной картой дорог, пройденных им в одиночестве, со страхом за спиной и клинком за поясом.       Сколько раз он истекал кровью, и некому было его подлатать? Сколько раз он делал это сам, едва не теряя сознание, а может, и теряя, но отчаянно хватаясь за реальность?       Сколько раз он был настолько близок к смерти, что прощался с единственным выжившим из братьев, а остальным обещал скоро увидеться?       — Ты надолго? — спрашивает Дон, протягивая ему кружку синтезированного кофе. Он не говорит вслух, но за вопросом его спрятан иной: "Задержишься?".       Лео принимает её — звякают о железо искусственные пальцы — и кособоко улыбается. Взгляд у него спокойный, знающий, и видит намного глубже. Он сильный и полный воли и какой-то веры в лучшее будущее для них.       А Дон не позволяет себе. Им уже далеко не двадцать, они прожили достаточно, чтобы не предаваться каким-то мечтам. Но Лео — он другой. Несмотря на потери, на смерть близких, на то, что у него отобрали руку и юность, уютный дом и безопасность на планете, которая может в любой момент рвануть, он всё равно рвётся прочь от принятия.       А может, он принимает это, но не хочет мириться. Может, это даёт ему какую-то силу, опору под ногами, чтобы мог оттолкнуться и прыгнуть повыше. А там ветер подхватит и пронесёт над землей так далеко, как только Лео захочет.       — Не очень, — тихо отвечает мечник, обводя кружку по сколотому краю железа. — Но если ты захочешь, останусь подольше.       Дон знает, что Лео улетит — не сможет оставаться тут долго. И знает, что не имеет права держать его. Знает, что не может ему дать всего, чего он хочет.       Лео никогда не чувствовал себя рядом с ним спокойно. Раньше, когда они были лет на десять младше, Дон отталкивал его всяческими способами. Но сейчас он понимает, что это была его попытка притянуть старшего ближе. А когда Лео следовал за ним, тянулся к нему, использовал это, чтобы толкнуть ещё дальше.       Дон понимает простую истину: Лео ему нужен. Он его любит. И дело не в последнем выжившем герое или ещё чём. Не в том, что Дон, всегда желавший быть одним, страдает теперь, получив желаемое.       Просто Лео — всё, чего он хочет.       Он не говорит об этом. Как не говорит и о том, что хочет, чтобы Лео остался.

———

      Однажды Донателло пришлось отправиться в космос.       Одной из ночей на компьютер ему пришёл запрос о помощи, и все системы взбунтовались, выдернув гения из постели. Он плохо спал, поэтому среагировал моментально. Всё убежище было наполнено сиренами и красным светом, мигающим, словно пытающимся вызвать припадок эпилепсии.       Из кряхтящих колонок, забитых песком и пылью, голос Лео раздался слабо и устало. Он говорил:       — Знаю я о твоей нелюбви к космосу и прочей лабуде, и что видеть меня не хочешь. Мы не круто закончили. Но Донни, — шумный выдох прервался на середине и ещё дважды в конце, и от этого у Дона в груди сжалось что-то и вздрогнуло, — кажется, я во что-то вляпался... Я вышлю координаты. Если решишь помочь, буду ждать на этом же самом месте.       Сообщение закончилось резким щелчком, будто выключился старый магнитофон. Тишина затопила забитый мусором зал, всё ещё окрашенный в красный, чёрный, красный, чёрный, красный... красный, красный, красный.       Донателло запрыгнул в челнок сразу же, как только смог. А когда преодолевал стратосферу, притяжение Земли и давление со всех возможных сторон, но больше всего изнутри себя, там, где суматошно и истошно билось сердце, понял, что прошло всего минут двадцать.       И все эти двадцать минут он слушал запись уставшего, изнеможённого, будто бы на самой грани, но чертовски спокойного и пытающегося быть лёгким и весёлым голоса старшего, зовущего его из необъятных чёрных глубин.       Он смог добраться до Лео так быстро, как только это было возможно, только благодаря обновлённой системе межгалактических перемещений. Чёрт знает, сколько времени прошло с тех пор, как Лео отправил ему сообщение — в космосе время не существует, — но когда Дон его нашёл, тот был в состоянии очень близком к смертельному.       В луже крови, натёкшей из зафиксированной и перетянутой культи на месте полноценной руки, в куче убитых, рассыпающихся на частицы тел всяких монстров, похожих на тараканов-креветок, он был ещё жив.       Он был весь в ранах, рваных линиях и дырах, с ожогами и укусами, с синяками и переломами. Но сложнее всего было восстановить баланс крови и заживить рану. Даже используя космические технологии в медицинском отсеке его корабля, Дон не смог разобраться с ними достаточно быстро и просто, и то, что Лео мог, его поразило.       Сложная система, заложенная у Лео в голове, была ему необходима в этот момент, когда сам Лео умирал у него в руках, истекая кровью и дыша поверхностно настолько, что губы его были синие.       Это был тот момент, когда Донателло испугался по-настоящему, что останется совсем один во всей этой чёртовой галактике. Что ни в одной другой он не найдёт его больше, не получит ни весточки, ни тупой открытки, слепленной из голограмм и озвученной самым идиотским из имеющихся в его репертуаре голосов.       Это был момент, когда, отчаянно вслушиваясь в его хрипящие выдохи, Донателло осознал, что любит его.       И именно это помогло ему взять себя в руки. У него было за что бороться. Как было и у Лео, иначе он не возвращался бы в открытое пространство космоса каждый раз, чтобы найти для них с Доном лучшее место, где они смогут спокойно состариться, ни в чём больше не нуждаясь.

———

      Лео не знает.       Дон смотрит на него коротко. Изучает чёткую линию нижней челюсти, лёгкий изгиб губ, похожий на улыбку, за которым прячутся несущие смерть зубы. Рассматривает острые скулы, тонкие шрамы на лице и шее, на плечах, ключицах и руках. На пластроне, сохранившем ему жизнь так много раз.       — Ты пялишься, — дразнит Лео, сверкая глазами насмешливо. Он щурит их, сужает, изгибает веки с хищным вырезом и острым внутренним уголком.       Донателло не скрывается. Смотрит в глаза открыто, не выражает эмоций, которых в нём нет. Он уставший от всего этого: от борьбы и изучений, от неудачных экспериментов, добычи воды из кислотного дождя, поисков еды и охоты на неё, ещё живую, которую предстоит убить. От ожидания, вернётся ли Лео в этот раз, или же его смерти.       Ему кажется, что, когда это случится, он умрёт тоже. Сердце само собой остановится, и никто не спросит его, хочет ли он этого. Хочет ли быть связанным с этим дураком. Знает, что да, связан и так.       Лео немного хмурится, и в лице у него читается лёгкое, нетипичное для него даже сейчас волнение.       — Донни?       — Ты повзрослел.       Лео вскидывает бровные дуги. Выцветшая ткань банданы — старой, но любимой, которую он носит как дань прошлому, по привычке или ещё почему, — забавно повторяет их изгиб, подчеркивает живую мимику всё такого же живого Лео, сидящего напротив него, всего рваного и переломанного, рискующего каждый раз. И без руки.       Да, думает Дон, сжимая в пальцах отвертку и перебирая в другой руке провода. Он повзрослел, но в то же время всё тот же Лео, которого он знает. Иногда под маской этого, нового, взрослого, сильного и бесстрашного, отчаянного и преданного Лео мелькает что-то такое, что Дона бесило, но что теперь ему отчаянно необходимо.       Он скучает.       Лео подпирает голову живой рукой — мельком Дон видит какой-то порядковый номер, выбитый у него на внутренней стороне предплечья, и незнакомые символы одной из планет — и уголки его губ тянутся в стороны, острой ухмылкой разрезают заметно загрубевшее и повзрослевшее лицо мечника.       Оно кажется незнакомым. Вроде бы те же красные полосы через веки, те же светлые тропинки характерной для красноухой черепахи раскраски, всё та же форма рта и глаз. Да только именно глаза на фоне него всё такие же его — зелёные, яркие, цепкие. Смотрит он ими всё так же, будто пытает, будто видит насквозь.       Лео не дурак, и никогда не был. Ему было удобно вести себя глупо и неосмотрительно, но с лёгшей на плечи ответственностью в сто раз тяжелее, чем вся эта загнивающая планетка где-то на задворках галактики, которой принадлежит, отбросил любое баловство.       И даже осознавая это, Дон всё равно ждёт какую-нибудь подколку, что-то острое, готовое сорваться с его языка, что-то такое, что покажет — это всё ещё он, тот самый дурной братец, от которого приходилось запирать двери лаборатории и ставить пароли один другого безумнее (он каждый разгадал).       Но вместо этого Лео всё равно спрашивает:       — Что с тобой?       А Дон не знает, что ответить.       Потому что в этот момент острее всего прочего ему вдруг кажется, что Лео без конца идёт вперёд, и вперёд, и вперёд. А сам он стоит на месте все эти годы. Словно время для него навсегда остановилось.

———

      Его руки сплошь усыпаны шрамами. Они мелкие, не слишком заметные, но есть и глубокие, похожие на борозды, за которые цепляешься пальцами, когда моешь их. Иногда он гладит собственные пальцы, как делал когда-то давно в детстве Майк, когда он не мог уснуть. И тогда чувствует каждый такой шрам.       Лицо у него не бывало в настолько ожесточённых битвах, способных отобрать конечности. Он не встречался с такой опасностью, что вытесняет любое дурачество будто бы из самых генов, начисто переписывая личность. Раньше он был намного сильнее. Но с течением времени стал тенью, скрывающейся на укрытой сухой коркой, под которой прячется воспалённое нутро, планете, пульсирующей из последних сил перед последним днём своего существования.       Донателло чувствует её завядающее дыхание, пропитанное алой пылью пустынь, мерзким маслянистым привкусом воды, сцеженной со специальных нитей, и раскалённым воздухом надвигающихся бурь. Ещё чуть-чуть, думает Дон, и Лео не сможет улететь, пока сезон не пройдёт. Ему лучше поспешить, иначе застрянет тут ещё на несколько недель.       Каждый новый вылет может оказаться последним — это то, о чём Дон думать не любит, но не может не. Он хочет быть готовым, хотя понимает, что это невозможно. Она подкрадётся со спины и накинет петлю на шею, и ничего ты с этим не сделаешь.       /Горящие осколки свалились прямо ему под ноги — так Лео нашёл им дом./       Но Лео расправляет плечи и шутит с Майки и Рафом, созданными на основе сильно усовершенствованных Сири и Алексы. Он спокоен, и это имеет смысл, потому что это место дом для него. Ведь тут есть они, и они всегда его ждут.       Донателло думает о том, что должен сказать ему. Должен, и пусть к весу у него на плечах добавится ещё один, пусть он не сможет его поднять. Может, тогда он останется здесь, и никуда больше не полетит. Может, дотерпит до сезона бурь, а те затянутся непривычно надолго, и они будут сидеть вместе, глядя на пламя свечи, и думать каждый о своём.       Им ведь не обязательно говорить. Они могут понимать друг друга без слов. Ведь на этом свете никого больше у них нет, так как же они смогут отказаться друг от друга?       Лео смотрит через весь зал так, словно понимает. Дон молчит.       Искусственная рука готова. Усовершенствованная, она сидит на культе как влитая, будто родная. Не оторванная. Будто нет никакого места стыка, грубого шрама, шва, наложенного неумело дрожащими руками, перепачканными красным и горьким.       Лео сжимает меч, взвешивает, проверяет, хорошо ли держится и слушаются ли пальцы. Сжимает иголку, которой зашивает сам свою одежду, а Дон просто сидит и смотрит на него, поражённый этим простым фактом. Он не знал, что мечник умеет шить.       Жизнь в космосе, наедине с самим собой, способна научить многому, но он об этом, если честно, практически никогда и не думал всерьёз.       Донателло всё равно подкручивает что-то, делает это прямо на нём, не снимая протеза. Лео терпит молча, где-то глубоко в своих мыслях, а Дон думает о том, как часто он сам что-то ремонтирует в сложной системе болтов и проводов, тугих пружин и креплений.       В глазах мечника таится тьма далёких глубин, которых никто прежде не видел. Он держит в себе воспоминания обо всём, что случилось, и предсказания о том, что будет. Свои кошмары и страхи, бессонницы, наполненные переписками сквозь световые тысячелетия, и атаки паники, звучащей торопливым, сбитым шёпотом, будто кто-то ещё может услышать.       Лео об этом не говорит. А Дон не спрашивает.       — Хочешь спарринг? — Лео улыбается широко, демонстрирует ряды зубов, чудом целых. А Дон почему-то не может отказать ему, хоть и понимает, что не в состоянии победить. Он не помнит, когда в последний раз брал в руки шест.       Но всё равно соглашается.

———

      Движения Лео не совсем подходят для боя. Они плавные, тягучие, перетекающие одно из другого. Когда ты в пылу сражения, тебе нет дела до того, чтобы делать всё правильно и красиво — в приоритете сохранить голову на плечах, а вместе с ней жизнь.       Но здесь, в комнате, где провода и скудные запасы мебели сгребены к стенам, чтобы освободить место в центре, он красуется. В его мышцах скрыта сила, но ещё больше в них чарующей грации, характерной для него. Дон не понимает, как он может оставаться таким тонким после всех этих сражений.       Их маленький спарринг похож на танец, который они ведут, не соприкасаясь друг с другом. Они сталкиваются и отстраняются, будто вальсируют с оружием наперевес, и единственный момент, держащий их друг подле друга — глаза. Не сводя взгляда, они перемещаются по свободному пространству, как двое хищников.       Донателло решает — хватит.       Он выпрямляется и опирается на шест. По шее у него бежит пот, и он собирает его небольшим полотенцем, промакивая кожу. Здесь у него тоже есть шрамы, но все они получены во время тех боёв, в которых они сражались все вместе. Вчетвером. Лишь слева есть три полосы, оставленные им самим, когда он заболел и в жарком бреду поцарапал себя сам.       Ненастоящий Раф отчитывал его, как живой.       Лео видит смену настроения и повторяет за ним. Ухмыляется, ставит тренировочный меч носом в пол, как раз между двумя бетонными плитами, и опрокидывает в себя воду из бутылки. Дон наблюдает за тем, как его кадык пляшет под тонкой, блестящей от пота кожей, и хмыкает.       — У тебя там кто-нибудь есть?       Глаза Лео забавно сверкают, и из горла рвётся чарующий смешок, похожий на урчание. Он расслабленный, но только внешне. Кажется, что слышно, как гудят его жилы под отмеченной непроходимыми маршрутами кожей.       — А что, хочешь со мной о девочках поговорить? — поддевает он, снова принимая боевую стойку в готовности нападать. Это простейшие позы, которым они обучились в самом начале, ещё будучи пятилетними детьми.       Лео его щадит, понимает Дон. Это нервирует, играет на окончаниях, вызывая раздражение. Оно клокочет в горле недовольными вибрациями, звучащими утробным рычанием, когда он изгибает и фиксирует запястье, направляя шест концом вниз, чтобы удобнее было обезоружить соперника.       — Можем и о мальчиках.       Лео смеётся — звуки его смеха разбиваются о потолок, резонируют в пустых коридорах среди голых стен. В этом убежище их двое, если не считать неразлучников, поющих из малюсенькой каморки, в которой Дон устроил пункт наблюдения.       Глаза мечника сверкают в этом странном полумраке, который словно сужается специально для них. А затем он нападает.       /Дон помнит отчётливо: огонь обглодал кости./       Его движения быстрые, практически молниеносные. Он всегда был намного более резвым, чем все остальные. Ему нравилось играть с противником, путать его, петлять зигзагами, чтобы сбить преследование и оторваться от погони. Его выносливость приравнивается к легенде, и Дон испытывает это на себе сейчас, когда только чудом успевает отбить атаку.       Сила удара резонирует в основания ладоней, отвыкших уже держать оружие, вибрацией проносится по древку. Ощущение мерзкое, бьёт по чувствительности рук.       Дон сжимает оружие крепче и переставляет ноги, шуршит ступнёй по полу, плавно двигаясь вокруг своей оси, чтобы оставить мечника позади, за спиной, и тут же нанести ответный удар.       Шест позволяет держать его на расстоянии, и пусть Лео более искушён в боевом искусстве, знает намного больше, он понимает, что Дону с ним не тягаться. Всё это нужно только для того, чтобы проверить работу руки, чтобы расшевелить застоявшуюся за столько лет пыль.       Чтобы мышцы горели огнём, когда всё закончится. Чтобы Дон какое-то время помнил о нём, когда он улетит.       — Я был в отношениях, — чуть запыхавшись, говорит вдруг Лео и уворачивается от быстро проносящегося мимо него конца шеста, — где-то около трёх лет, наверное. Сбился со счёту. В космосе сложно отслеживать эти моменты. Но трудно поддерживать отношения, когда хочется другого рядом с собой видеть.       Дон старается не показывать, что ему горько от того, что за пределами их солнечной системы мечник какое-то время уделил не только поискам дома, не только сражениям за свою жизнь. Не только ему. Что пытался забить пустоту внутри себя кем-то. И не может отрицать, что ему легче от того, что у старшего не получилось.       Лео это видит. Ликующая ухмылка вспыхивает на лице и в глазах одновременно, а затем он начинает смеяться. Ему весело, а вместе с тем Дону кажется, он слышит, как мечнику становится легче. Почему-то.       — И кого же хочется? — скрыть яд в голосе Дон, тем не менее, не пытается, даёт услышать каждый тонкий перелив. И это веселит Лео только сильнее. Он улыбается шире, более хищно, и движения его резко приобретают пугающую плавность.       Дон от этого ёжится, ведёт плечами. Ему не нравится чувствовать себя жертвой, на которую охотятся.       /Скрюченные пальцы. Свернувшееся калачиком тело./       Лео быстро обводит губы кончиком языка.       — Победи меня, и я тебе скажу.       Не предложение — практически приказ. Дона это бесит, по-настоящему злит, и думать об этом не хочется. Хочется надрать зазнавшемуся засранцу задницу, чтобы не смел насмехаться, манипулировать и дразниться.       Дон понимает, что с ним играют. Но он, наверное, слишком сильно соскучился по любому виду общения с кем-то живым, а не искусственно созданным. Раф с Майки похожи на умных големов, болеющих за них обоих прямо сейчас. Настоящие бы стали кидаться в них попкорном, улюлюкать и пытаться всячески вмешаться. Но этих можно отключить простой голосовой командой — заклинанием, созданным специально.       Дон выкладывается сильнее, теряет контроль над движениями, мыслями, всем собой разом. Лишившись этого, он будто освобождается, просто бездумно, интуитивно наносит удары и ставит блоки. Лео атакует с этой своей хитрой усмешкой, глаза его сверкают в полумраке, особенно когда он становится более густым — воспалённое солнце спешит на покой, слишком больное, чтобы держаться.       /Грубый панцирь. Почерневший от гари скелет./       Лео хорош. Но никогда не следит за ногами.       Когда Дон подсекает его под коленями, тот утягивает его за собой на пол. Они валятся в пыльные заросли, и в этот момент гений чувствует, как его тянут вниз резко и сильно. А в следующий момент чужие губы прижимаются к его собственным — крепко, по-настоящему.       Лео смотрит на него так, будто это ответы на все его вопросы.

———

      Чистое безумие.       Всё в мире говорит о том, что Лео должен быть в ведущей позиции. Что он должен быть сверху, что Дон должен подчиниться ему, раздвинуть перед ним ноги. Но именно Лео пускает его к себе, именно Лео раскрывается для него, именно Лео принимает его внутрь с трепетным вдохом, будто ждал этого всю жизнь.       Внутри горячо и тесно — это кружит голову и сбивает дыхание. И по-хорошему бы лучше дать Лео привыкнуть, да только сам он не позволяет делать остановки. Давит на панцирь пятками, сам подаётся навстречу распирающему его изнутри члену. У самого входа смазка и слюна собираются пенящимся кольцом. Ему такое нравится.       Чем похотливее, тем лучше. Лео закатывает глаза от удовольствия.       Донателло кажется, что он потеряет рассудок. Заданный старшим темп слишком быстрый, слишком бешеный. Для него, никогда прежде не занимавшегося ни с кем подобными вещами, это всё — слишком.       И Лео смотрит на него из-под прикрытых век так, будто всё понимает. Губы его растянуты в спокойной усмешке, всё ещё далёкой от простой улыбки, но Дону и не надо другого. Его собственные губы горят от поцелуев и укусов, которыми его пытали. И он тянется за ещё одним, и ещё, и ещё, полностью отдавая своё дыхание другому, а вместе с ним словно и душу сразу.       Лео обнимает ладонями его щёки, оглаживает пальцами скулы, накрывает затылок и заднюю сторону шеи, легонько массирует напряжённые мышцы плеч. И вразрез незамысловатой ласке, перегружающей все Доновы сенсорные рецепторы, больно кусает за верхнюю губу, пуская первую кровь. Тут же откидывает голову назад, будто выставляет горло — укуси в ответ, пометь, сделай своим.       И Дон пользуется приглашением, двигаясь в нём быстрее. Он неумелый, у него нет нужных навыков, но он видит, когда старшему хорошо, видит, как тот открывает рот в томных стонах, видит, как пульсирует жила у него под нижней челюстью, там, куда больше всего хочется вцепиться зубами.       У Лео были любовники, и он знает гораздо больше, чем Дон, никогда прежде не увлекавшийся этой темой. Но Лео стонет: "Обладай мной", — и Лео говорит: "Заяви на меня права", — и Лео шепчет в самые губы: "Не отпускай меня больше". И Дон знает, что нужно делать.       Это знание спрятано в его венах, в каждой натянутой мышце, в каждом движении, толкающем бёдра вперёд, как можно глубже, чтобы пометить Лео всеми способами, которыми только можно сделать кого-то своим.       — Предложение тебе делать не буду, — шипит Дон ему в рот, прямо напротив его лица, смотря прямо в плывущие, пылающие, яркие-яркие зелёные глаза. А Лео смеётся, с шипением выдыхая горячим воздухом ему на губы:       — Кто сказал тебе, что я приму его от тебя? — и тут же жаляще целует. А Дону кажется, что отравляет его, что подчиняет себе каждым нервным окончанием, постепенно порабощая все властвующие над ним системы.       — Я не оставлю тебе выбора.       — Отсоси! — Лео смеётся громче, запрокинув голову, и ведёт бёдрами игриво по кругу, из-за чего у Дона перед глазами вспыхивают огни, которых на Земле нет.       Дон низко рычит и ведёт ладонью по крепкому бедру, обводит когтями шрамы на внешней и внутренней стороне, оставляет царапины на мокрой от пота коже. Поддаваясь ему, Лео поднимает ногу и кладёт голень ему на плечо, выгибается и цепляется в пол когтями, оставляя борозды. В этой позиции он открыт физически, но в то же время мышцы сладко сжимаются вокруг Дона, сводя их обоих с ума.       Лео стонет, не боясь быть услышанным, и голос его звучит сладко, порочно, правильно настолько, что хочется записать и слушать целую вечность. Он звенит надрывами, взлетает перепуганными птицами под потолок и разбивается искрами, отдающими у Дона в паху.       И ему кажется, он и так возбуждён по максимуму, но… Лео закусывает нижнюю губу, смотрит томно и горячо, глаза его всё равно что самый крепкий шартрёз — Дон плывёт, плывёт, плывёт в собственном возбуждении, и темп сбивается.       — Оставайся, — шепчет на выдохе, склоняясь ниже, и пусть Лео молчит в ответ, оба они знают, что этого не случится. Дон может сделать всё, что хочет, всё, что только можно, но ничто не остановит Лео от полёта. Ничто не удержит его здесь, где сила притяжения настолько могущественная, что даже собственное тело волочить удаётся с большим трудом.       Вместо этого Лео шепчет:       — Сильнее, Донни, — и целует.       А Дон отвечает, мстительно глубоко запускает язык, будто пытается заполнить им — собой — чужое горло, пищевод, дыхательные пути, и прокрасться по тоннелям вен вместе с пульсом всюду, куда только можно. Лишь бы остаться с Лео. Лишь бы Лео остался с ним.       Он отводит бёдра дальше, входит по-другому, не желая жалеть, не пытаясь быть нежным. Лео больно с ним, но он принимает эту боль с удовольствием, жадно и голодно, выставляя горло с танцующим кадыком, с вибрацией стонов и просьб — вверх по гортани, сквозь голосовые связки и опухшие губы, окрашенные в слегка красный.       У Дона нет опыта, но есть злость и отчаяние, и он вкладывает это всё в каждый толчок, в каждое грубое прикосновение, оставляя после себя синяки и царапины. Лео открывает для него шею и плечи, подставляется, позволяет ему так обращаться с ним, и шепчет его имя как на повторе, взывает и молит, как не молят даже богов, давно почивших.       Лео ведёт его, как будто сквозь терновые кусты, крепко держа за руку. Делится с ним, приручает, но ощущается это так, будто насаживает на крюки, чтобы дёрнуть потом побольнее и отодрать кусок побольше. Дон не пытается больше сопротивляться.       Он рассказал ему всё без слов, показал вместе с сокровенным из-под панциря — вот, посмотри, у меня ведь тоже есть душа. Как будто всё могло быть иначе.       А Лео услышал, увидел и принял, и отдал что-то взамен. Да только не то, что Дону нужно. И кончая глубоко внутри, он чувствует на себе пылкий взгляд, изучающий, пробирающийся под самую кожу, но не открывает глаза, чтобы посмотреть в ответ.       Может, тогда эта странная магия не сработает.