——2——
3 декабря 2020 г., 11:47
Лео получает руку обратно, но почему-то не спешит убираться. Стоя в дверном проёме с кружкой, полной кофе, Дон наблюдает за тем, как мечник сам копается в недрах своего космического корабля. Он не перемазан маслом, как бывает в фильмах или горячих фантазиях.
Лео дотошно аккуратен, с полотенцем, заткнутым за пояс, и вид у него серьёзный и собранный.
Он перекручивает какие-то провода, растирает между пальцев капли слизи, похожей на топливо. Откуда он её берёт, Дон не знает, да и не особо горит желанием. Это не его дело, да и, к тому же, не собирается он в космос — пока нет. Ещё рано. Земля ещё держится, и он остаётся с ней, подбадривая, будто это что-то изменит.
Может быть, просто может быть, она создала таких, как они, для того, чтобы только такие и жили. Гуманоиды, рождённые планетой, одним из магических карманов на ней, о котором никто не знал, не знает и никогда не узнает.
Все умрут, но мутанты смогут её сберечь. Она поможет им, очистив место для них, а они помогут ей — вычистят гной, залечат истекающие кровью и сукровицей раны. Они будут ценить то, что им дано, больше, чем предшественники, что довели её до этого.
Но только Земля стонет, умоляя о помощи, а Дон не знает, как ей помочь. Лео привозит новые знания из всех уголков вселенной, откуда может выбраться, расширяет карту своих путешествий, отмечает точки координат, чтобы не заблудиться. Чтобы Дон, если однажды всё же решится, смог пройти по ним, пойти за ним.
Может, Лео тогда не будет рядом. Может, он будет далеко от Земли, когда она больше не сможет терпеть. Может, Дон решит уйти с ней.
/Запах крови в воздухе — не вдохнуть, слишком тяжело./
— Скоро начнутся бури, — говорит Дон, нарушая тишину в гараже. Он не очень большой, хватает только для космического корабля и небольшого челнока, пригнанного специально, чтобы Дон смог на нём убраться в случае, если Лео не сможет успеть к нему. Его голос слышно слишком хорошо, и Лео смотрит на него, выглянув из-за крыла своего корабля.
Корпус весь пошарканный, и это только вопрос времени, как скоро он тоже пойдёт по швам. Лео такими вопросами не любит задаваться, но лицо у него озадаченное. Он хмурится, засев где-то глубоко в мыслях, и ему нужно время, чтобы вернуться в реальность. И Дон видит этот момент, когда взгляд старшего немного проясняется.
Он ничего не говорит. Лишь обводит глазами корабль, смотрит на руки, на когти, под которыми собралась грязь. Донателло зачем-то добавляет:
— Тучи уже идут, — тише.
— Мне придётся остаться, — говорит Лео в ответ тихо, спокойно, ровно. Нет командного тона в его голосе, он просто констатирует факт. Не "я останусь", но "я вынужден остаться". Не потому, что хочет — потому, что надо.
Дон понимает.
Но эгоистично не предлагает помощи. За столько времени Лео научился справляться сам — более того, он всегда был достаточно самостоятельный. Способный и умный, быстро схватывающий на лету, наблюдательный засранец, умеющий подстроиться под любые условия.
В темноте зала, когда ночь затекает внутрь густой чернотой, он сидит один и думает о том, видит ли старший кошмары так же, как и он сам. Смог ли он подстроиться под это — жизнь без старшего и младшего братьев, ушедших неожиданно и жестоко? Или он всё ещё живет в том дне, потому и бежит с планеты, что забрала у него их?
Он не начинает этот разговор первым — как и большинство из них. Они оба живут в одиночестве, изолированные друг от друга и мира в целом. Каждый проживает эту утрату по-своему. Только если Дон смог создать себе големов, переплюнувших сестрёнок с развитым интеллектом, то как справляется сам Лео, он не представляет.
Но Лео не идёт к нему за помощью. Не стремится с ним говорить о травмах и болящих ранах, не пытается втянуть в разговор о том, что его волнует или волновало, а теперь просто иногда свербит. Ушёл ли он в свой мир или проживает всё сам с собой, раз за разом повторяя прошлое, как на перемотке — Дон не знает.
Лео копается во внутренностях корабля, читает новости на чужих языках, незнакомых гению, слушает их, когда руки его слишком заняты. Выглядит так, будто одному ему комфортнее, чем с кем-то. Но Лео социальное существо, он привык жить в окружении живых, привык к шуму и производить его. И то, насколько он тихий теперь, пугает.
Но Донателло его не трогает.
———
Темнота опускается на логово вместе с первыми раскатами грома, от которых дрожит земля. Донателло включает систему безопасности на полную, открывает дополнительные шлюзы и закрывает гараж и кладовые оцинкованным настилом, похожим на шторку. Как будто огромная птица раскрыла крылья, но не чтобы взлететь, а чтобы укрыть что-то под собой. В логове тут и там горят свечи. Раф и Майки освещают помещение, преследуя двух своих живых сожителей на автопилоте, под их чутким руководством. В это время Дон обычно не лишает их свободы передвижения, но Майки выказывает открытый страх грозы, а Раф иногда выходит из строя и просит приготовить кексы. С ними можно говорить, но за три недели под землёй темы рано или поздно исчерпываются. В этот раз — впервые за несколько лет — Дон тут не один. Обычно он чувствует себя в ловушке, в каком-то заточении, развивающем у него клаустрофобию. Но теперь с ними есть Лео, который молчаливо находится рядом, и пусть говорить им толком не о чем, они молчат вместе. Дон думает, что им нужно поговорить о том, что случилось несколькими днями ранее в этом же зале, когда вся мебель была сдвинута к стенам. Стоящие в углу бакен и два шеста немым напоминанием мозолят глаза, как заноза, что застряла глубоко под кожей. Но он не знает, как подобрать слова. Да и нужно ли. Молчать о том, что важно, вроде как становится их хобби, и он думает об этом, думает о произошедшем, цепляющем мысли так же, как деревянный аналог оружия — ноги и руки, когда проходишь мимо. Думает о том, что будет делать, когда Лео опять улетит. О том, о чём он может думать тоже. Раньше, когда им было не так много лет, он мог предположить. Мог догадаться, что творилось у старшего в голове, что с этим делать, как бороться с бешеными тараканами в его мозгах. Но сейчас, когда Лео живёт в космосе и иногда спускается с небес на землю — буквально, — между ними пропасть, которую не поможет преодолеть ни челнок, ни космический корабль. Нет таких мостов и способов, нет магии, способной связать их, открыть для него мысли Лео, его нутро и боль. Да и нужно ли это? Лео сидит тихо, словно его тут нет. Мысли кажутся такими громкими, что Дон словно бы слышит их шум, но не может разобрать ни слова, ни образа. Он смотрит на то, как старший пялится перед собой сломанной куклой, как темнота сворачивается спиралями в широких зрачках. Как зелень радужек напитывается ею. Не имеет значения, в космосе он сейчас или в прошлом, где они все вместе, или ещё где. Дон здесь и сейчас, и ему не нравится, что он не один, но всё равно одинок. Тишина давит на виски, давит голову изнутри — а может, это просто давление свалившихся на землю небес. Так и будет ближайшие несколько недель. Но Дон поднимается, машет рукой в направлении гаража и смотрит мечнику прямо в глаза: — Пойдём займёмся кораблём. /Раскрытый в крике рот./ Вместо ответа Лео просто улыбается.———
/Звал ли Лео его на помощь, пока горел?/ Кошмары накрывают вместе с темнотой погрузившегося в многодневный сон логова. Снаружи бушуют стихии: озлобленно бьётся о заслонки дождь, воют пустынные вьюги, из-за чего алая пыль превращается в ошмётки грязи, которые кружит шквалистый ветер. Находиться там опасно, но у Дона в комнате вряд ли сильно безопаснее. Ему кажется, что он тонет. Кислотная вода разъедает кожу, раскрывает шрамы и старые раны, щиплет глаза, наполненные слезами. Душит крик в горле, распирая его комом. Он не может дышать, не может позвать на помощь. Он видит это снова и снова. Никогда бы не думал, что настолько впечатлительный, но смерть родных забыть трудно. Он всё ещё не принял её. То, как они спешили подальше от эпицентра событий. То, как кололся и жёг кожу кислотный дождь, первый такой за всю историю. То, как уходила земля из-под ног, и им приходилось быть быстрее, чем она, чтобы выжить. Они просто выбились из сил. Майки просто соскользнул, и его кусари-фундо не смогло зацепиться за что-нибудь, потому что он неправильно замахнулся. Его реакция была притуплена усталостью, бегом на протяжение нескольких дней и голодом, из-за которого у него упал сахар. Майки упал в воду, и потоки пронесли его несколько десятков метров по улицам Нью-Йорка, пока он не застрял под глыбой. Раф пытался поднять её, Дон пытался взорвать, Лео пытался разрезать — ничто не помогло. Глубоко под водой Майки захлебнулся у них на глазах. А они не смогли ему помочь. Оказывается, понял тогда Дон совсем внезапно, мы не всесильные. Они крошили врагов, победили каждого, справились с многими препятствиями. Но оказались совершенно беспомощными при самом опасном и злейшем — смерть пришла за ними, и планомерно вырубала одного за другим: забрала Майки, Эйприл, Сплинтера. Раф ушёл практически сам. Сцепился с монстром, который вспорол ему брюхо, но и сам погиб. Раф запретил помогать — он попросил, чтобы ему дали наконец-то уйти. Он так и не смог справиться с чувством вины и болью, пустившими корни глубоко в его сердце. И только Лео и Дон, держась друг за друга и глотая комья этой боли, шли дальше, пока не добрались до этого места. Только они двое, крепко сжимая руки друг друга и переплетя пальцы в судороге, вынуждены были терпеть это до конца своих дней, вспоминая лица ушедших и их последние мгновения. Лео сжимает его в объятиях, и Дон хватается за него, как и всегда. Чужеродная рука вместо настоящей леденит кожу, но это ему нужно. Нужна крепкая хватка, держащая его в настоящем, окрашенном в чёрный, звуки озлобившейся реальности, топчущей наверху ногами и пытающейся докопаться до них. Надёжно ли они спрятаны здесь, под землёй, от смерти? — Кто похоронит нас? — шепчет Лео, прижимаясь к Доновой макушке щекой. Донателло не знает. Он только закрывает глаза, всеми силами пытаясь скрыть то, насколько слаб и напуган. И пусть Лео это и сам прекрасно знает, ему не нужно видеть, это помогает гению хотя бы немного чувствовать себя лучше. — Постарайся умереть недалеко от Земли, — шепчет он, тем не менее. И чувствует, как болезненно улыбается Лео в ответ, лишь крепче обнимая его. — Боюсь, она умрёт раньше меня, — спорит лениво, неохотно, больше чтобы поддеть. Его руки немного дрожат, и хоть он пытается это скрыть, голос дрожит тоже. Оба они знают, что это, вероятно, правда. — Но я обещаю найти твои останки среди всей этой звёздной пыли и отвезти в одно из самых красивых мест во Вселенной. Это обещание. Это тихое, аккуратное утешение, своеобразное прощание, ведь они могут не успеть. Ведь время такая сука, творящая всё, что вздумается, независимо от всего прочего. — Отвези в самое красивое. Лео издаёт мягкий глубокий смешок, не размыкая губ. Здесь, в его объятиях, о которых Дон успел забыть, он чувствует себя спокойно. Кошмар леденит кожу холодным потом, липкой плёнкой, укрывшей с головы до ног второй кожей. Лео касается его так, словно его это не заботит. Несмотря на то, насколько они разные теперь, несмотря на годы между ними, растянувшиеся целым космосом без краёв, без начала и конца, Донателло думает о том, что кошмары им снятся одни и те же.———
С наступлением самой чёрной темноты в убежище становится чертовски тихо. Энергии недостаточно для того, чтобы поддерживать свет повсюду, и приходится экономить — Дон убирает вертушки сразу, как только буря начинается. Коридоры, комнаты и зал погружены во мрак. В предыдущие разы Дон читал всё, что только мог найти в самых дальних комнатах. Какие-то личные дела, инструкции, сочинил свои на случай, если Землю захватят пришельцы, монстры или ещё кто. И если нужно будет экстренно бежать. Сочинил с два десятка способов быстро и безболезненно уйти из жизни, если выхода не останется. Планировал ли он прибегнуть к ним? Все они были теоретическими, основанными на его знаниях об анатомии людей и некоторых самых распространённых животных, которые могли мутировать, как он сам. Он не собирался пользоваться этими пошаговыми описаниями, но не мог отрицать того, что они никогда не понадобятся. В эту затянутую ночь он слышит чистый, близкий голос единственного живого существа помимо него самого. Единственного выжившего брата, за кем смерть приходила, но для чего-то оставила. Лео рассказывает о планетах, где жизни нет, но можно основать. Он говорит: — Там есть воздух и вода, а если её довести до ума, можно будет ещё и пить, не кипятя. Чистая-чистая. Потому что там нет заводов и людей, чтобы эти заводы построить. Небо не такое высокое, и луны там две. Зато звёзды видно намного лучше, чем здесь. Как будто муку рассыпали… а мука — это… А Раф и Майки, висящие в воздухе дронами, наделёнными интеллектом выше, чем имели Алекса или Сири, слушают. А Дон думает о том, что будет с ними, когда его не станет. Смогут ли двое созданных им роботов ухаживать за собой сами? Уберутся ли отсюда, чтобы исследовать территории космоса, сочинять голографические карты галактик, ведь смогут изучать их без устали? Он прижимается к стене панцирем и перебирает в пальцах края ободранной маски, которую носит, хоть и не понимает, для чего. Слушает мягкие переливы чужого голоса, пропуская сквозь себя вместе с колючим сквозняком, вонзающим зубы в ляжки. И думает о том, как справится сам, когда Лео улетит снова. Между ними отношения натянуты звенящими струнами. И вроде бы они должны держаться вместе, но всё равно бесстрашно друг друга отталкивают. /Кричал ли его имя?/ Только вот Лео возвращается к нему снова и снова, а Дон принимает каждый раз. А пока мечник гоняется в космосе за мечтой, вынужден прозябать здесь, занимаясь ненужными вещами. Планету не спасти, даже если он будет пытаться. Его мозга не хватает для того, чтобы он смог придумать спасение от того, что неизбежно. Земля терпела слишком долго. Ей нужен покой — пусть даже такой ценой. За потолком, идущим трещинами, за пластинами из титана, заменяющими крышу, за слоями, оберегающими планету, там, высоко-высоко — есть ли место для него тоже? Он всего лишь крошечное существо, дитя вселенной, ещё меньше муравья. Должно же быть где-то укромное местечко для него, чтобы он смог просто существовать там. Возможно, с Лео. Возможно, совсем один. Заточение здесь, вместе с мечником, меняет что-то у него в голове. Он впервые слышит голос чётче мыслей: "Лети с ним". Впервые за столько лет понимает, что сам занимается вещами, совершенно тщетными, никому не нужными. Он ничего не может исправить, но может забрать Рафа и Майки и улететь вместе с Лео подальше, где может быть лучше. А может и не быть. Дон совсем путается. Зачем Лео возвращается каждый раз? Он не говорит с Доном как с членом семьи, не хватается за эту соломинку. Для него будто вообще не существует больше ни дома, ни связей. Но Дон для него — та неизменная константа, и в мире, в котором ежесекундно кто-то сходит с ума, он сам держится только благодаря этому умному таракану с Земли. Последнему выжившему его крошечной стаи. — ...очень далеко отсюда, — говорит Лео с мечтательными нотами в голосе, и представить его улыбку, лёгкую и простую, как-то совсем уж легко. — Не описать, какая она красивая. Вся зелёная, воздух такой вкусный, небо чистое. Оно не такое голубое, как на Земле, но я нигде больше такого не видел. Там такие закаты — здешним не сравниться. Донателло прикрывает глаза и опускает голову. Ему кажется, он слышит плач по потерянным дням и возможностям, похоронный марш по ушедшим. А сквозь это голос Лео пробирается шёпотом: — Жаль, вы этого не увидите…———
Дон берёт его сзади. Он никуда не спешит, трахает с оттяжкой, далеко отводит бёдра и с силой загоняет член обратно так глубоко, как только может. Для того, чтобы войти глубже, приходится доводить движение, развозить колени шире — в ответ на это он слышит гортанные, открытые стоны. Лео отзывчивый и доступный. Он сам подставляется, несмотря на то, что ограничен в движениях. Дон крепко сжимает его запястья, прижимает их к жалкому подобию на постель, пока мечник под ним выставляет зад и просит больше. Его голос задушенный и горячий, и от него самому Дону жарко. По хребту бегут мурашки, а в основании члена что-то сжимается, набухает и распирает, и он двигается только быстрее, внемля просьбам на самой границе с мольбой. От этого Лео звучит высоко и оборвано, он задыхается и закусывает складки покрывала, которое потом отправят в стирку. От всех этих откровенных "а-ах!" и "Донни!" у него кружится голова. От громкого дыхания, клубящегося между ними и заполняющего пространство, не слышно ничего за пределами комнатушки, и кажется, что никаких пределов и нет вовсе — и за ними тоже пустота. Как будто в целом мире только эта крошечная, тесная каморка, неудобная, жёсткая кровать — и они двое в ней, сплетенные в ногах и руках, с нарастающим откровением, готовым сорваться с кончика языка. Донателло сбивается. Сердце в груди лупит, как ненормальное, и это тот редкий случай, когда оно говорит: "Я есть, я чувствую", — а Дон вместе с ним. И он хочет, он готов, ему нужно просто вырвать его, отдать этому чёрту под собой, всунуть ему в глотку, запихать так глубоко, чтобы не смог выплюнуть, чтоб подавился. Чтобы не сумел отказаться. Но Лео, сплетающий их пальцы, прижимается губами к краю его запястья и смотрит украдкой, сверкает тёмными-тёмными, как ночи в бури, глазами, как самые мутные зелёные воды. Чувствует ли тоже что-то в ответ? — неизвестно, истина где-то там, за острыми зубами, за прутьями грудной клетки. И если бы можно было её оттуда достать, не убив при этом, Дон бы это сделал. — Вот так, — судорожно шепчет Лео, склонив голову вперёд и выставив острые позвонки, — вот так… как хорошо… А затем: — Укуси меня, Донни. "Удержи меня". Донателло освобождает руку и вплетает в узел маски, которую Лео не даёт снимать. Тянет на себя властно, с неожиданно открывшей полную острых клыков пасть жадностью, с раздражением, потому что не любит, когда кто-то указывает. Только это просьба — а исполнить её Дон совсем не прочь. Именно поэтому ставит старшего на колени, выгибая ему шею, прижимает к себе панцирем так сильно, что тот дышать не может от давления на грудь. Но не спешит кусать. Вместо этого врывается пальцами в мокрый, горячий рот, давит на острые клыки и гибкий язык. От давления изнутри Лео стонет без конца, практически на одном дыхании. Когтями он рвёт кожу у Дона на предплечье, и гений от этого низко, угрожающе рычит, вбиваясь только сильнее. Лео вскрикивает раз за разом, жмурит слезящиеся глаза — бровные дуги изогнуты в страдании, и в профиле выделяются особенно сильно, остро и заметно. По подбородку у него течёт слюна, капает на шею и ключицы, и Дон размазывает её второй ладонью у него по пластрону, прежде чем снова надавить на живот, вынуждая его прижиматься сильнее. Лео вытягивает руки и упирается ими в стену, скоблит её до глубоких борозд, но Дон тянет за хвосты маски голову на себя, и тело мечника выгибается. Колени раздвигаются шире для устойчивости, и мышцы пляшут у него под мокрой от пота кожей. Он облизывает Доновы пальцы, сосёт их и мычит его имя, как молитву, будто боги услышат и выполнят все его желания прямо по списку, не пропуская ни одного пункта. Только бог для него один — тот, что сзади, подчиняющий и привязывающий к себе. — Донни, — Лео задыхается, дрожит всем телом и отчаянно толкается навстречу, истекая смазкой там, где его никто не трогает, — Донни, пожалуйста, я умоляю тебя… И Дону кажется, что он отравлен, что он подчинён сам, что он принадлежит ему, а не наоборот, и что звёзды сменили своё положение на небе, только чтобы он понял это. Чтобы осознал, пока трахает его, их дитя, защитника и вредителя, настоящего космического принца-паразита, ищущего дом. Он ускоряется, и ускоряется, и ускоряется, и Лео кричит от удовольствия и жара, от невозможности кончить, когда ему так хочется этого. Он взывает к богу, но бога — уже знает, ведь так и не встретил — нет. — Лео, — шепчет Дон, вжавшись в дико пульсирующую жилу у него под челюстью ртом, — я… — Я знаю, — Лео перебивает быстро, будто боится услышать, будто от его слов он не сможет взлететь больше, будто будет прикован к Земле. Он сжимает Доново запястье одной рукой, прижимает к груди, будто чтобы держал — но Дон чувствует бит сердца под гибкими, но прочными пластинами. И это для него ответ. Кончая, Донателло вонзает клыки глубоко под светлую кожу. И с первым вкусом чужой крови на языке понимает, что не хочет больше отпускать. Только Лео невозможно удержать.
