В этом мире (нас всего двое)

      /Дон не слышал./       — Ты в курсе, что у вас на планете появились монстры?       У вас.       Подчёркнуто — горько на языке.       Лео смотрит заинтересованно, его глаза сияют. Дон его интереса не разделяет. Он ставит кружку на край стола и склоняется к мониторам, разглядывает пляшущую у закопанной в песок тушки какого-то погибшего животного мутировавшую песчаную мышь с толстым крепким хвостом и длинными ногами.       — Уже пару лет как, — без особой эмоции отвечает он и переключает камеры, изучает периметр. — Они всегда здесь между и после бурями. Падальщики.       Лео тянет воодушевлённое "о" и откидывается на спинку кресла. Дон не прогоняет его, стоит рядом и щёлкает по клавишам. Вращает головки дронов, чтобы увидеть больше. Вокруг чисто, но вся грязь, которая есть — она внутри.       Им нужно поговорить. Поговорить о том, что произошло, потому что молчать об этом тяжело и неприятно, и чувствуется так, будто они друг другом воспользовались.       И Дон, конечно, не приверженец романтики, ему эта лабуда не нужна. Но он хватается за него, может, неправильно, и хочет быть к нему ближе настолько, насколько никто не был. Хочет быть для него единственным и неповторимым, чтобы Лео возвращался снова и снова. Чтобы не мог не вернуться. Чтобы однажды не смог и уйти.       Он чувствует себя плохо, потому что ему кажется, что они делают всё не так, что они ошибаются. Что уже наделали ошибок. И ему страшно: в этот раз Лео улетит навсегда, и больше уже ничего не будет.       Ни семьи. Ни надежды на будущее в месте лучше, чем здесь. Ни глупой Доновой любви, превратившейся в это.       Но вместо этого он говорит:       — Зачем ты остался?       Лео вскидывает бровные дуги и смотрит пытливо. Взгляд у него моментально меняется, становится более острым. Это профессионализм — он вырос, стал серьёзным, он больше не может позволить себе расслабляться и лениться. Теперь от него самого зависит, выживет ли он, и от него же зависит, выживет ли Дон тоже.       — Потому что ты этого хотел.       — С чего ты взял, что мне это было нужно? — Дон злится, и не может этого скрыть. Он хочет, чтобы Лео видел это, чтобы не думал, что с ним можно играть. Что Дон не игрушка, и пусть он был тем, кто сделал этот страшный шаг, именно он чувствует себя попользованным.       — Скажешь, что это не так? — Лео хмурится и подаётся вперёд. Он не выносит, когда на него смотрят сверху, когда у кого-то есть над ним преимущество. Он не шире Дона, они примерно одинаковы, в чём-то даже уступает, но даже такой, он всё равно опасный — в нём дикая грация, пляшущая на кончиках когтей, и сумасшедшая тяга к жизни, не дающая ему умереть в самых жестоких боях.       У него есть цель, но прямо сейчас он будто готов её откинуть, если Дон посмеет ему навредить хотя бы словом. Кинуть его.       — Я не просил тебя, — рычит он, едва держа руки при себе, чтобы не тыкать старшего в грудь. Тот знает это. Видит. Он всегда слишком хорошо знал каждого из своих братьев.       — Миллион раз! — вскрикивает он, широко раскрывая глаза. — Каждый раз, когда мы созванивались, ты просил. Глазами, руками, ртом этим своим, когда говорил одно, а в виду имел совершенно другое. Донни, не нужно думать, что я тупой!       — Я не просил тебя напрямую!       — Ты просил, когда я прилетал, Донателло, — жёстко обрубает Лео — и этот тон Дон знает слишком хорошо. Лео очень редко использовал его, но именно так он говорил, когда его не слушались. Когда кто-то спорил с ним, а он не был в настроении отвечать тем же. Когда не время для игр, но кто-то пытался его из себя вывести. — Сотни раз. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. И даже сейчас, когда ты смотришь на меня так, будто больше всего на свете хочешь удушить, я вижу, что ещё больше этого ты хочешь меня запереть, лишь бы только я остался.       /Но слышит теперь:/       Донателло задыхается — от злости, от боли, от всего сразу. Перед глазами у него красное и чёрное, и он вонзается пальцами в край стола, падая в рык.       — Если ты знаешь, — горько и остро звучит его собственный голос, — почему тогда не остался? Не говори, что боишься сгореть вместе с планетой, когда она дотикает своё. — Он внезапно усмехается и понижает голос, посмеиваясь нервно. — Я тебе противен, да? После того, как дал тебе то, что ты сам от меня просил?       Лео лишь качает головой, и в этот момент вместе со всей его зрелостью он полностью окутан какой-то усталостью, хрустящей на зубах плесенью. Плечи его опускаются, и он негромко выдыхает.       А когда смотрит Дону в глаза, выглядит непривычно молодым, тем самым мальчишкой, который впервые сел в космический корабль, перепуганным и утешающим себя надеждой, что всё получится. Он всё такой же.       — Ты просил меня остаться, — тихо говорит он, — но никогда — с тобой.       Он оставляет Дона одного, наедине с собой и собственными демонами, кричащими в уши о том, что это всё бред какой-то. Они братья, и само собой было понятно, что Дон хочет видеть его рядом не просто так. Он бы не бросил его одного.       Но затем он понимает.       /сердце стучит в груди./       Мышь бросает свою добычу перед новой волной пыли и кислотного дождя.

———

      Буря снаружи постепенно заканчивается, но внутри логова всё ещё что-то искрит и гремит.       Дон застывает в дверях гаража с тёплой, колючей вуалью, накинутой на плечи, и обнимает себя поперёк груди, чтобы согреться. Лео знает, что теперь не один, слышит шаги умника и видит краем глаза — следит за перемещением в пространстве.       Ждёт.       Дон прижимается к косяку плечом и смотрит пытливо. Наблюдает за тем, как мечник полирует корпус корабля там, где это больше всего нужно. Он провёл здесь несколько дней, и только благодаря Рафу не сдох с голоду. Майки докладывал обо всём, и даже несмотря на то, что Лео был в одной комнате убежища всё это время, Дон не мог просто вылить все свои штормы на помощника. Потому что его могли услышать. А он этого не хотел.       Он наблюдает за тем, как старший ловко управляется с его инструментами, с теми жалкими остатками, которые ещё есть. Никогда бы он не думал о том, что когда-то настанет день, когда Лео будет использовать руки не для того, чтобы разрушать что-то.       Он смотрит на то, как старший чинит корабль, налаживает облицовку, и… Он должен его отпустить. Не важно, что Донателло чувствует, он не имеет права навязывать свои чувства и удерживать его возле себя насильно.       Это не любовь. Не та, которая должна быть между членами одной семьи. Она другая, немного ненормальная, а может, наоборот — он не знает.       Никогда прежде в нём не было такой потребности быть с кем-то, или чтобы кто-то был с ним. Не нуждался ни в общении, ни в прикосновениях. Но теперь, спустя столько лет в одиночестве, он словно одичалый и оголодавший.       Только тот, кто может приручить его, тот, в руках у кого он свернуться хочет и остаться вот так, сердцем к сердцу, не нуждается в нём так же.       Но Лео смотрит ему в глаза, смотрит поверх крыла с турбинами и ускорителями. И в глазах у него мудрость космоса, вес прожитых лет и боль утрат, но ещё — ещё в них прощение. Даже если он был зол, теперь, когда Дон просто находится рядом, он больше этого не чувствует.       Донателло хочет сказать ему. Хочет признаться. Знает, что его услышат, хоть и вряд ли ответят так, как Дон бы того хотел. Но вместо этого говорит:       — Буря почти прошла.       Уголки губ Лео немного приподнимаются, выдают совсем лёгкую улыбку, и меняется сразу всё лицо. Становится мягче и легче, перестаёт транслировать хищную враждебность и ожидание атаки.       — Пойдёшь смотреть закат? — предлагает он, и всё напряжение уходит прочь. Он вытягивает ноги и покачивает узкими, крепкими ступнями. И снова становится тем собой, который Дону привычнее. По которому он скучает.       Дон ничего не говорит. Но оба они знают, что он пойдёт.

———

      Небо не красное — алое. Дон запрокидывает голову и смотрит на то, как драные облака перьями плывут к горизонту.       На крыше какого-то здания, в котором давно никто не живёт, спокойно и тихо даже несмотря на то, что внизу жизни нет. Может, именно поэтому ему тут так хорошо. Вертолёты давно не летают, и он не помнит, когда в последний раз видел самолёт.       Он облокачивается на край борта руками и подставляет лицо сухому горячему ветру. Концы маски, которую он уже сто лет назад не надевал, щекочут заднюю сторону шеи. Но чётче всего он чувствует прикосновение прохладных иноземных пальцев к собственной коже, то, как едва ощутимо они скользят по его плечу.       Призрачное прикосновение искусственных, очень прочных когтей к собственному бьющемуся пульсу он чувствует тоже.       Лео слабо улыбается. Здесь, при свете заходящего солнца, слепящего глаза, он выглядит как с другой планеты. Как будто никогда не жил здесь, как будто тех двадцати лет не существовало вовсе. Дон не отрицает того, что пялится — любуется им.       — Уже не помню, когда в последний раз проводил тут так много времени, — признаётся Лео, и слабый смешок, лёгкий, как лепестки, срывается с его улыбающихся губ.       Он убирает руку. Медленно скользят по прохладной коже когти, и Дон знает, насколько они смертоносны. Знает, какие у Лео чудовищные рефлексы, какую бешеную скорость он может развить. Но ему не страшно.       Лео не сделает ему больно. Он может разбить сердце, но не сделает это по собственной воле. Это не его вина.       /Вот и он, похоронный марш./       Мечник забирается на край крыши, движения у него плавные, полные силы. На него можно просто смотреть, и этого будет достаточно, чтобы хотеть оставить его себе. И Дон хочет — хочет, жадно и эгоистично, но понимает, что не может.       Но всё равно спрашивает:       — Ты останешься теперь? — и добавляет: — Со мной.       И есть в нём надежда, что в этот раз всё будет иначе. Что получится так, как ему хочется, несмотря на то, что это грозит им обоим смертью.       Но Лео качает головой и обнимает колени. Сухой ветер оседает на коже пылью и осколками камней. Хвосты маски лениво болтаются за спиной. Блики садящегося солнца бегают по протезу.       — Не в этот раз, — ровно отвечает он. Дон неслышно выдыхает. Внутри снова раздражение поднимает голову, а вместе с ней и кулак, чтобы врезать побольнее.       — Почему?       — Я найду тебе дом. А исходя из того, что увидел, лучше бы мне поспешить.       — Но ты же уже нашёл какую-то классную планету, о которой рассказывал им? Чем же она плоха?       — Там нет того, что тебе нужно, — Лео смотрит на него проникновенно. — Нет других разумных созданий, никакой техники, никакого урана, рынков, технологий и интернета.       — Но ты будешь.       Лео не говорит ничего больше — да и что тут скажешь. Кроваво-алые оттенки рассыпаются на его коже, и Дон вспоминает тот день, когда получил от него сигнал эс-оу-эс, который привёл его к истекающему кровью брату. Вспоминает, как обрабатывал кость и плоть, пока старший спал в камере, лечащей его и считывающей жизненные показатели.       Космические технологии не имеют границ. Там умы зашли намного дальше земных, и даже Дон, будь он гением сто тысяч раз, не сравнится с ними. Может, если бы он имел к ним доступ постоянно, если бы жил среди вечно развивающихся галопом знаний и умений, был бы наравне с ними.       Но есть что-то, что не даёт Дону улететь вместе с ним. Что-то, что будто привязывает к этой планетке, делающей последние вдохи давным-давно прокуренными лёгкими, угольно-чёрными от яда и смолы.       Страх? Страх оказаться за бортом, стоит только покинуть Землю. У Лео есть причина говорить с ним сейчас, прилетать. Их связывает прошлое и его попытки спасти Дона от гибели среди звёзд и пыли. И то, что он остался здесь на месяц вместо привычных трёх дней, как будто говорит: "Я готов с тобой попрощаться, если вдруг завтра, когда я улечу, тебя не станет".       А Дон здесь сидит, как Маленький Принц со своей розой, с барашком и любовью, колючей проволокой обвившей горло и спустившейся к сердцу. И на руках у него погибает не очередной брат, не отец и не друг — надежда, в которую он вцепился.       Дон всегда открыт к новому и неизведанному, его влечёт всё неизученное и мало знакомое. Но улететь в космос он пока не готов. Боится, что потеряется в нём, оставит себя на какой-нибудь высокотехнологичной планетке, загнивающей ещё сильнее Земли.       /Его собственная панихида./       И тогда до него доходит: здесь могилы. Здесь память. И его любовь к семье всегда была намного выше и больше, чем он показывал или даже чувствовал. Как он их оставит тут?       — Я понимаю, почему ты зациклен на Земле, — Лео говорит с ним, но на него не смотрит — взгляд устремлён на погибший город, занесённые песком и какой-то вялой зеленью дома. — Но ты, Донни, гений, учёный. И я знаю, что, как бы тебе ни хотелось верить в то, что они есть где-то, ты понимаешь, что больше их нет нигде.       А потом он всё же смотрит прямо в глаза, и в его собственных ни капли веселья и даже лёгкости — в них тоже тоска. И он держит свою боль ближе к сердцу, ведь у него нет даже знакомой, родной почвы под ногами, чтобы он мог дойти до могил погибших братьев, пообщаться с ними, получить ответы глубоко внутри себя самого.       Это его выбор, — думает Дон, — он сам это выбрал, полетел в космос. Сбежал от всепоглощающего чувства потери, тоски и одиночества. От ответственности поддерживать отношения с оставшимся братом, ведь они друг другу неизбежно напоминают о прошлом. Даже когда просто общаются в сети, когда между ними столько звёзд, сколько на небе не увидишь, они видят это друг в друге.       Лео смотрит на него, не сводя взгляд, и говорит:       — Я был в космосе, — и голос у него напитан этой болью, о которой он почему-то молчит. — Там ничего нет.       Дон тоже там был. И, может, он даже не пытался всматриваться, потому что был занят более важными вещами, но…       Он тоже ничего не увидел.

———

      — Ты мог бы остаться, — говорит в очередной раз, но уже без особой надежды. — Со мной или... просто.       Лео смотрит через плечо, закинув сумку в корабль. Длинные концы голубой ленты уже давно выцвели, стали практически серыми с красным налётом, — они струятся по панцирю, огибают острый гребень и слегка цепляются за сколы на кромке. Лео этого будто не замечает.       Только Дону очень хочется поправить их, отцепить, укоротить, чтобы не доставляли дискомфорта.       Сам он, наверное, доставляет его не меньше — точно такая же зацепившаяся за кромку панциря лента, которую носят в память о погибших.       — Раньше, — звучит ему в ответ, — теперь уже нет. Времени почти не осталось.       — Почему? — и Дону кажется, он всё прекрасно понимает. Чувствует второе, третье, десятое дно, касается его самыми кончиками пальцев на ногах, мажет по чему-то, до чего не может дотянуться, если хочет дышать.       Тянущий из-под воды руки Майки возникает перед глазами. Дону кажется, он тоже там: застрял под глыбами, тонет и молит о помощи, да только некому услышать его.       Пустые глазницы смотрят страдающей пустотой.       “Как ты мог всё забыть?”       — Мне лучше поторопиться, — не говорит — шепчет Лео, касаясь его щеки пальцами и проводя по воспалённой коже вниз, к худой шее, истянутой мышцами и жилами. — Тебе совсем плохо.       А Донателло прижимается к его ладони щекой, закрывает глаза и не чувствует прохлады протеза. Жёсткие пальцы скрючены, обтянуты прилипшей, высохшей кожей, обуглившейся до черноты.       — Ты же ещё вернёшься? — практически умоляет, но всё ещё нет. Ему нужна даже просто ложь, пусть не будет правды в этом ни капли. Если Лео скажет "да", этого будет достаточно — он будет ждать его, как и всегда. Будет слушать тиканье Земного ядра и ждать, когда оно взорвётся, воспалённое, отравленное, истощённое, больное последней стадией всех возможных болезней.       Запах гари касается ноздрей. Сладковатая горечь оседает на кончике языка.       — Полетели со мной, — просит Лео, обняв его за плечи. И Дону хорошо так, в его объятиях, в мягком кольце рук, ощущающихся удавкой вместо страховки над пропастью.       Но он знает, что всё это не то.       — Не в этот раз.       Лео отступает, смотрит в глаза и понимающе кивает. На губах у него снова эта улыбка — лёгкая, едва ощутимая, будто наклеенная. Черты лица едва уловимо искажаются — Дон ловит себя на мысли, что забывает, как он выглядел. У него нет ни одной фотографии.       — Попрощайся с Майки и Рафом за меня, — просит мечник, ставя ногу на первую ступень. Под ступнёй у него она превращается в парапет. — Я не знаю, где ты их похоронил.       “Там же, где не смог тебя”.       “Какое это будет иметь значение, когда Земли не станет?”.       Дон прикрывает глаза и чувствует, как горят сожжённые солнцем веки. Атмосфера Земли, по словам Лео, сильно истощена. Он практически без сопротивления спустился к нему на корабле, даже корпус не сильно нагрелся. А это значит, что ничто не защищает Дона от солнечных лучей вот уже чёрт знает сколько времени.       Как долго ещё он протянет?       — Когда будешь звонить, — говорит он, — расскажи мне о той планете.       — В следующий раз, — обещает Лео, прижавшись к его лбу своим, — я тебя заберу, хочешь ты или нет. Дождись меня только.       (Пустой) корабль уносится ввысь, и ввысь, и ввысь, пока не исчезает вовсе за надломленными кусками небес. Тяжёлые облака становятся всё темнее и темнее, ветер будто весь втягивается в чёрную дыру — ещё немного, она взорвётся и всё вернёт.       На горизонте небо затянуто приближающейся бурей.       Может быть, этого раза никогда и не наступит.

————

      Он его так и не похоронил.