Soldier’s Order

Стив Роджерс замирает истуканом посреди чужой кухни, с рукой, протянутой за чашкой, и даже не дышит. Пытается понять, не прогаллюцинировал ли он вот буквально несколько секунд назад: Солдат смеялся. Коротко, хрипло, негромко. Но, боже, он действительно смеялся. У Стива сердце заходится, и слабнут колени в миг, он даже на ногах не удерживается — так на пол и оседает. Счастье вскрывает его, как консервным ножом — от паха до самого подбородка, и хочется заорать. Этот смех не знаком ему, Баки звучал иначе: легче, громче, но сейчас это не имеет значения. Джеймс смеялся, он умеет это, он по-прежнему это может, а значит — Джеймс может все. И, значит, нет для них обоих ничего невозможного. Роджерс пережидает минуту, прислонившись лбом к ножке стола, справляясь с накатившими эмоциями. Это слишком много для него, как обычно — слишком, когда дело касается Барнса. Любви или горя — всегда больше, чем Стив Роджерс может вынести. Где-то внутри он все еще мал и слаб, значительно уязвимее, чем должен быть, чтобы противостоять шторму — Джеймсу. Теперь — Джеймсу. Да будет так, вовеки веков, сука. Роджерс поднимается, распрямляет спину — пострадали и хватит, и идет наверх, вслед за Барнсом, пытаясь уговорить себя по пути не делать сейчас глупостей. Не тормозить их. Им, и правда, пора ехать. /не делай глупостей не делай глупостей не забывай смотреть не смотри/ Он застает взглядом четкую линию отведенного напряженного бедра под черной джинсой, волнообразно изогнутую спину, в какой-то немыслимой скрутке, так что разум цепляется за пунктирную тень в желобе позвоночника, жгут косой мышцы вдоль ребер и выступающую подвздошную кость... взгляд расплывается, растопленный об обнаженную кожу и плавность движения. И вот обнаженной кожи остается всего ничего, и Стив скулит про себя, от тоски. Скулит от того, что отзвук звездно-полосатого голоса в голове услужливо напоминает, что времени-то у них немного. Барнс ловит взгляд, и забавно: на его лице появляется такое ‘о,серьезно?-выражение’, и сейчас он скажет что-то обидное. Но нет, он только смотрит и усмехается, и швыряет в Стива кулем одежды. Чистой, надо сказать, и, похоже, выглаженной. Роджерс отстраненно охеревает от всех этих мелких деталей, с несокрушимой безжалостностью подтверждающих, что Солдат прекрасно справляется с собственной жизнью в одиночку. По правде говоря, справляется получше самого Стива. И это вызывает одновременно и обиду и гордость. Они собираются за полчаса. Стив сидит в машине, зная, что там, в доме, Зимний Солдат стирает следы своего присутствия. Роджерсу даже немного совестно, он не знает точно, не вынудил ли он того оставить безопасное убежище раньше, чем планировалось. Но жалеть о чем-то сил нет. И желания — тем более. Он просто не смеет, он и без того, за эти трое суток получил намного, намного больше, чем мог когда-либо мечтать. На нем одежда Джеймса, она им пахнет, прохладно и чуть солоно, как океанский лед. Как лед может быть теплым? Он старается не думать, как все это выглядит со стороны, как это будет выглядеть, когда всплывет, а всплывет неизбежно, в глазах тех, кто вечно наблюдает за ними. Правда — в глазах смотрящего. Правда в том, что, фактически, все это — государственная измена. /Зимний Солдат откусывает половину слова на глянцево-алом яблоке, его губы влажные, красные и сладкие, и по подбородку и пальцам течет терпкий сок — это не сок, это — кровь.../ Роджерс отлично помнит этот миф, и ему почти физически больно от того, насколько ярко он все это видит. И он готов сравнять с землей любую Трою. И, помоги ему бог, потому что его это даже не пугает уже. Он старается не думать, что последние трое суток провел с самым опасным наемным убийцей в мире. Солдат садится в машину, скользнув из темноты и Стиву очень хочется поцеловать его, не ради чего-то, а просто потому, что сейчас он это может, просто что-то вроде ‘привет’. Что-то ближе к ‘я рад тебе’, ‘я рядом’, ‘я твой’. /я всегда твой/ Солдат закладывает небольшой крюк до выезда из города, совершенно нелогичный, удивительно даже. И логично же. Стив путается в мыслях и словах. Призрак Гидры везет его в очередной рассвет. Он смотрит на руки Джеймса и пытается придумать необходимую ложь. Очень скоро, как только он доберется до Башни, ему придется отчитываться за то, где он был, почему не вышел на связь, и какого хера его квартира опять раздолбана, причем, на этот раз — несколькими взрывами. Наташа может его прикрыть ненадолго, сбить основную волну, но не факт, что станет — она сама сейчас не знает, что со Стивом, где он, и жив ли он вообще. Сейчас Стив Роджерс Капитан Америка в чистом виде подпадает под категорию ‘пропавших без вести’. И на эту мысль желудок съеживается, и легкие западают на выдохе, и, на следующем перекрестке можно свернуть на запад, а там на шестьдесят шестое... Гордость нации, без пяти всерьез, думает дезертировать. Какая прелесть. Стиву хватает совести чувствовать стыд, но когда этого было достаточно... У Джеймса спокойные холодные глаза, Стив ловит его быструю улыбку и: — Ты не думал уйти? — под непонимающим взглядом Барнса неловко, словно Стив говорит о чем-то непристойном, — ну, исчезнуть. Не так, как ты делал это раньше, а вообще, чтобы, ну, знаешь, не заниматься... — он машет рукой в воздухе, — всем этим. Джеймс хмыкает удивленно: — Ты наконец отрастил себе мозги и решил избежать драки, так? — он обжигает коротким насмешливым взглядом. Стив поджимает губы. Черт, это не совсем то, что он... — Нет, просто, я, — что ж так сложно-то?, — мы можем уехать прямо сейчас. Исчезнуть, Джеймс. Закончить все. И он что, действительно пытается убедить Барнса бежать? Потому что это именно бегство, черт бы его побрал. Это та мелкая мерзкая заноза, засевшая в его мозгу, где-то в самой темной глубине, в существовании которой, этой мысли-занозы, он не хотел бы даже себе признаваться. Но вот же: Джеймс Барнс рядом, и Стив уже предлагает ему сбежать. Охренеть, какая красота. Солдат удивлен сейчас, как минимум. Обескуражен даже, и разочарован. Не в Стиве, нет, — в этой реальности, пожалуй, в которой не может ответить ему ‘да’. И, откровенно-то говоря, уж если Капитан Америка предлагает такое, то стоило бы задуматься о том, чтобы послать реальность к дьяволу. Стоило бы задуматься. Но эти мысли опасны, намного больше, чем в одиночку против сотни. Джеймсу /хочется/ сказать ‘да’. Но он не имеет права. Сейчас — не имеет. — Не в этот раз, малыш, — он пожимает плечами, вроде как, извиняясь,— Понимаешь же, вся королевская конница и вся королевская рать костьми ляжет, чтобы тебя найти и вернуть, если ты вдруг сбежишь из дворца. Да и, при любом раскладе, — хмыкает Барнс, — так все не закончится. У Роджерса во взгляде — тоска. У него во взгляде — сожаление. Чего ты ждал, глупый бруклинский мальчишка, на что надеялся? Что сможешь быть упрямым достаточно, чтобы закончить войну? Только лишь силой своей несгибаемой воли? Не выйдет. Вся дурная ирония в том, что их жизнь — и есть война. И однажды они оба умрут совсем, как умирает окончательно любое живое существо в этом мире. Вот так шутка — они оба, все-таки, не бессмертны. Они оба все время об этом забывают. Стив отворачивается к окну. Солдат еще пару минут фиксирует боковым зрением его затылок, но потом не удерживается: протягивает правую руку, взъерошивает пальцами короткие волосы, съезжая на шею. Роджерс оборачивается, перехватывает руку, трется щекой о ладонь, совсем по-звериному, с таким же бездонным доверием, на которое способно только преданное животное. И язык сводит, от какой-то горькой печали, похожей на боль потери. Но нет же потери, вот Стив ведь, живой и горячий, и прямо под пальцами колеблется мерно, в биении пульса, кожа над синей жилой у него на шее. Ты не потерял его, Солдат. /пока нет/ — думает Джеймс, почти до крови закусывая губу. Ему не нравится знать, что будет. Четыре часа до Нью-Йорка. Из-за правого плеча Стива Роджерса выползает бледное зимнее солнце. Капитан сейчас, как одно сплошное плохое предчувствие, от этого мелкие волоски у Солдата на шее встают дыбом. Это нервирует, отзывается тонким фантомным зудом в проводке запястного привода. Однажды у них будет еще один век. Вопрос всплывает в сознании резко, как вспышка, не только чтобы отвлечь — правда интересно: — Почему ‘Джейми’? Все называли меня Баки, даже учителя в школе, и ты тоже, я ведь сам так выбрал. — Именно, — отзывается Роджерс, отвлекаясь от сероватой мути за окном, — тебя так называли все. Баки, или Джеймс иногда. Кто-то даже пару раз осмеливался на ‘Джим’, тебя это бесило страшно, — Стив улыбается и пожимает плечами, — но никто и никогда не звал тебя ‘Джейми’. Это только мое. Вот. Мое твое имя. Роджерс кажется смущенным собственными словами, будто в любви признался. И это странно: и смешно, и грустно одновременно, и оттого — нелепо. И Солдат реагирует нежностью — он чувствует ее в углах собственного рта. Нервозная вибрация, расходящаяся от Капитана, спадает и растворяется. — Когда ты улыбаешься так, ты совсем не Зимний, — выдает Стив, и, похоже, он не собирался говорить этого вслух. Джеймс не знает, как ответить, поэтому просто делает страшное лицо. Роджерс смеется: ярко и густо, очень легко. И Барнс знает: тот смеется вот так — впервые, со дня его, Барнса, смерти. /они аномально одинаковые/ Солдат смотрит на дорогу. Снова начинается дождь. Он надоел, но куда лучше, чем снег. Горячая стивова ладонь опускается на бедро, и это неожиданно настолько, что нога у Джеймса дергается на педали и внедорожник кратко взбрыкивает. — Прости, — неискренне извиняется Роджерс, улыбаясь невинно, и Барнс в эту невинность не верит ни на мгновение. — Поспать не хочешь? — бурчит Солдат, не позволяя себе отвлечься. — Я мешаю тебе? — ехидничает еще, сопляк, вконец страх потерял. Джеймс хмыкает: — Нет. Но когда ты вернешься, думаешь, твоя доблестная команда слезет с твоих мозгов раньше, чем через сутки подробного допроса? — он тянет руку к Стиву, опускает на загривок и прижимает: ладонью и пальцами — он тоже умеет играть не очень честно, — жесткой хваткой. И Роджерс подается под прикосновение, как будто бы всем телом, жмется затылком, запрокидывает голову и притирается виском к запястью. Он смотрит в глаза как-то слишком открыто, словно вообще все щиты свои опустил, как будто и нет их вовсе. Он улыбается Джеймсу в руку: — Они будут мне мозги полоскать еще недели две. А Старк еще пару лет будет язвить и стебаться. Ему некоторые вещи вообще не надоедают. Барнс теряется. Как ты можешь, думает, так легко говорить о Старке, если знаешь все? — Тебя не беспокоит это? Стив хмурится недоуменно. — Я? Старк? То, что я сделал? — уточняет Джеймс. И видит, как темнеют нереально-голубые глаза. — Это был не ты, не говори ничего, я так знаю. Тони не в курсе. И не должен быть. Насколько мне известно, те данные не были оцифрованы, значит, теперь их нет. Если нету копий, — его взгляд, долгий и темный, переползает на дорогу впереди, — а их нет, — он сам себе кивает, и вдруг резко оборачивается к Джеймсу, — знаешь, я этого не могу понять. Барнс взглядывает искоса, захватывает на пару секунд зрительный контакт /на самом деле, он мог бы и вовсе отвернуться от дороги и следить за ней боковым зрением/, и хмурится. — Они все так скрывали тебя. Я понимаю: это разумно, и логично, и все дела, правда. Но я не понимаю, неужели никто ни разу не захотел похвастаться? Тобой. — он умолкает и сжимает пальцы на джеймсовом бедре. Его взгляд — горячий на коже, как его ладонь, а голос тихий, когда он говорит: — Я бы захотел, — он замолкает резко, и, — Руку не убирай, — и улыбается в ответ на нажатие пальцев, — прости, — опять неискренне, — короче, вопрос в свидетелях, в смысле, тех, кого можно найти и допросить. Знаешь кого? Солдат скрипит зубами. — Серьезно, Роджерс? И это все, что тебя волнует? А если свидетелей нет, значит, и нормально все? И в порядке вещей то, что вы со Старком в одной команде, даже друзья вроде, и он тебе спину прикрывает, когда ты лезешь, как всегда, в самое гребаное пекло, а ты знаешь, что я сделал? Нормально, Стив, это? Роджерс фыркает, взрыкивает, трет глаза, переносицу, хочет, похоже, постучаться лбом о приборку. Потом вздыхает глубоко и медленно, и проглаживает рукой от бедра до колена и обратно. И говорит спокойно и жестко: — Я ведь давно уже знаю, Джейми. И как-то работаю еще с Тони, и ничего, молчу ведь. Ты так сомневаешься во мне? — и в этом вопросе внезапно такая боль и обида, накрывает, как удар по почкам. — Да чтоб тебя, Роджерс. Ты, наверное, вообще единственное во всей всратой вселенной, в чем я не сомневаюсь. Да только дело-то не в этом. Помолчи, боже правый. Слушай, да, ты взрослый, умный мальчик, сам все знаешь и понимаешь. Просто прикинь последствия, ладно? — Джеймс гладит за ухом, успокаивая, успокаиваясь, бессовестно наслаждаясь нежностью тонкой кожи /это неуместно, да, но: пошло бы оно все/, — сейчас это пока ни на что не повлияет. Но просто прикинь. Стив кивает нехотя, хмурится, и отворачивается к окну, притеревшись опять затылком к барнсовой ладони. Солдат вздыхает. Пока — да, это ни на что не влияет. План остается тот же, менять его поздно и неразумно. Роджерс понимает, конечно же, к чему все эти вопросы, и эти, блядь, рекомендации. И он понимает, к чему все идет сейчас. Хотел бы он быть чуть потупее. На самом деле, все эти последствия он уже прикидывал и переприкидывал овердохреналлион раз за последние полтора года. Сейчас, конечно, есть резон внести некоторые поправки. Неслабые такие, надо сказать. После всего, как говорится, что между ними было... эта мысль припирает нервно заржать. Но все. Эти трое суток... это была такая жирная, огромная точка невозврата, драматичный переломный момент, после которого ничего уже никогда не будет, как раньше. Таких вот переломов у Стива за жизнь было в избытке. Но теперь — уже, правда, все. То, чем он когда-либо являлся, или является сейчас, все перестроилось, сменило структуру. Джейми — его точка сборки. Остальное может смело гореть в аду, сразу после его совести, принципов и чувства вины. Он сам будет гореть в аду, спасибо, это очевидно. Стив Роджерс знает, что не пройдет и получаса, как он выйдет из этой машины, захлопнет дверь, и, когда осмелится, просто из-за боли в глазах, первый раз моргнуть, когда он разлепит веки — ни машины, ни Джеймса уже не будет на месте. И он даже примерно не может знать, надолго ли он исчезнет на этот раз. Стив хочет вцепиться в Барнса и не отпускать никогда. Маленький, жадный Стиви Роджерс, который всегда хотел больше, чем мог получить. Джеймс паркуется в шести кварталах от Башни Старка, достаточно далеко, чтобы спокойно уйти. Стив, по инерции, продолжает перебирать варианты, как бы заманить Солдата с собой, или уйти с ним, или просто просидеть в машине до скончания веков, пока небо не рухнет. Это глупо, это даже не полноценные мысли, так, обрывки, температурный откат, или всплеск энергии после пробежки, когда тело, даже стоя на месте, внутренне продолжает бежать. Джеймс ждет, спокойно и мягко, поглаживая большим пальцем живой руки запястье Роджерса. Он красивый и желанный, до спертого дыхания, как всегда. У Стива всегда сбивается что-то в дыхательной системе, когда он смотрит на Барнса. Лет этак с четырнадцати сбивается. Ему пора идти. Сделать над собой усилие и выйти из машины. Сделать над собой еще большее усилие и не тянуться поцеловать Джеймса. Стив Роджерс никогда особо не умел отпускать. Но к этому все и шло. До зубной боли закономерно. С того самого момента, как Зимний Солдат появился трое суток назад на его балконе и потребовал, чтобы Стив прекратил его искать. И эти разговоры о последствиях. Все — к расставанию. Трое суток, боже, а как целая жизнь. Трое суток, оказавшиеся ярче и счастливее, даже учитывая все события, чем годы, что он прожил в новом веке. Роджерс смотрит на Джеймса, и все тело звенит и ноет от необходимости податься к нему ближе. Стива рвет в клочья. И он даже не знает, что сказать. Задавать вопросы — нет смысла. Ответы либо уже известны, либо их просто нет. /я люблю тебя/ Оно горит на языке, в мозгу, во всем теле. Стив отмыкает ручку двери. Выдыхает. Джеймс улыбается, склонив голову. — Я буду тебя ждать, — выдавливает Роджерс, опуская ногу на асфальт. — Я вернусь, — повторяет Барнс. И Стив ему верит. Конечно верит, какие у него еще варианты. Он не успевает захлопнуть за собой дверь, как Джеймс окликает его: — Эй, сопляк! Если Вдова решит подложить под тебя еще какую-нибудь девицу, я прострелю обеим колени. Стив усмехается, салютует от виска, и снова верит. Капитан Америка перебегает дорогу в неположенном месте, накинув на голову глубокий капюшон непривычно-черной толстовки и, когда оборачивается, огромного внедорожника, единственной, припарковавшейся на этой стороне переулка, машины, уже нет. Ну, он и не сомневался, что так будет. Стив уже ждет.