Soldier’s Order

Стив просыпается от... непонятно даже от чего. Может, грудь перестало так печь или ладонь легла не на гладкую поясницу, а на остывающую ткань простыни. Или просто он почувствовал, во сне еще, что остался в одиночестве. И мягкий сон без кошмаров тут же теряет краски, и страх приходит из реальности, той, где он привычно один в постели. И все нервы натягиваются предельно в тот же момент. Но нет, вольно, Капитан, спокойно, под рукой — след телесного тепла и живой запах в воздухе. И Стив тянется, вжимается лицом в чуть влажную наволочку, глотает тонкий аромат карамели и жвачки и просоленной стали. И перекатывается на живот, подгребая подушку обеими руками, и сводит бедра вымученно. Он обтирается лицом о подушку, прикусывая ткань, его спину неконтролируемо гнет волной, и он стонет глухо, выматерившись от почти отчаяния. Ну твою же мать. Роджерс поднимается с постели, все тело ноет, муторно, однотонно, будто на дыбе его растягивали, жрать хочется просто адски, а из коридора уже настойчиво течет запах кофе... Стив заворачивается в простыню, потому что никакой одежды или шкафа даже в комнате не наблюдается. Он спускается вниз по темноте /по запаху/, его как притягивает, затаскивает на кухню, и, блядь, тупая шутка ‘ну что, похож я на римского патриция?’ проглатывается вместе с загустевшей слюной. Джеймс выглядит... своим. Такая идиллическая ересь, и так легко представить: раннее утро выходного, и они обычные люди, и Стив просыпается после жаркого сна после жаркой же ночи, и спускается на их кухню, а там — господи, пресвятой боже, мечта всей его жизни, его Джейми, такой вкусный и полуголый, в одних лишь тонких пижамных штанах в дурацкую синюю клетку, сползших с одного бока на бедра так низко, что обнажают выпуклый корень ягодичной мышцы... мечта цепляет со сковородки огромный стейк и перекладывает на тарелку. И спрашивает, не оборачиваясь: — Долго ты там еще стоять собираешься? Твой кофе на столе, — и его голос — как теплый мед. Стив облизывается, губы и рот сухие, и да, кофе охренительно кстати, но тогда придется отвести от Барнса взгляд, а это оказывается ой как непросто. И в голове бьется истерично ‘давай останемся здесь, вот так, вдвоем, с убийственными стейками на завтрак, с синяками от моих пальцев у тебя на плечах, с этим вот восторгом, который рвет меня на куски сейчас от того, что ты выглядишь здесь настолько моим, словно наши жизни и смерти нам приснились и не больше, словно нет ничего и никого за пределами этого дома, давай останемся здесь, где ты мой, и жив, и я могу уберечь тебя от любого зла’. Но Барнс поворачивается, ставит две тарелки на стол, двигаясь легко и расслабленно, и Стив готов отдать все, что у него есть, лишь бы сохранить для Джеймса это спокойствие. Но именно в этом и дело: кроме Джеймса, ничего ценного у него нет. Барнс смотрит на него пристально, странно, /довоенно/. Подходит вплотную, прихватывает горячими пальцами изгиб шеи и ведет к столу, и усаживает на стул, ну как маленького, ей-богу, но ладонью по затылку проводит в ласке очень... по-взрослому, ага. Тяжело. Однозначно. Стив голоден до ряби в глазах. Мясо течет прозрачным розовым соком, под ножом расходится темно-красными тугими волокнами, и рвется упруго под нажатием зубов, брызгая на язык. И Джеймс улыбается, удерживая взгляд. Довольно и успокоенно. И его глаза чисты и прозрачны. И Роджерс любит его сейчас так сильно, так неистово, что его трясет. Это край. И он на нем не удерживается, срывается вниз — тянется через стол, бросается даже, хватая Барнса под затылок, дергает на себя. Вцепляется в смягченный улыбкой рот с утробным рычанием. Стив облизывает пряный сладковатый сок с джеймсовых губ, дурея от вкуса, с детским восторгом ощущая наконец его в красках, полно и пьяно. — Уймись, Роджерс, — глухо усмехается Джеймс ему в рот. И Стив может только помотать головой. К черту, все к черту, к дьяволу весь мир. Возбуждение накатывает снова, по-идиотски так, не слабеет вообще, не отпускает. Он как подросток, ввалившийся в пубертат, с фейерверками и фанфарами, бултыхнувшийся в него по нелепой случайности, как в детстве — оступился на краю пирса на Кони-Айленде и сверзился в Ист-Ривер, неуклюже и с головой, только ногами дрыгнуть успел. Тогда Баки вытащил его из воды, обеспокоенный и ругающийся. Теперь Джеймс тянет его в глубину, на самое дно, не давая даже шанса на глоток воздуха. Одним только своим присутствием, взглядом, голосом, ритмом дыхания, пиздец полный, просто тем, что он есть, живой, рядом, и отвечает искренне и горячо. Но отстраняет внезапно, сильно надавив ладонью под горлом: — Сядь и доешь, Стив, — указывает Барнс, прихватив чуть болезненно за шкирку, но глаза его... господи, взгляд такой живой и теплый, словно не было ничего: ни льда, ни войны, ни смерти, что Роджерс авансом готов доесть что угодно, — нам скоро выдвигаться. И Стив натягивает каждую мыщцу до почти спазма, отстраняясь, и стискивает челюсти, и коротко выскуливает ругательство, потому что оторваться от сладкого мягкого рта Джеймса? Опять? Надолго? Ну нетушки. Но приходится. Джеймс сказал, и он прав, пошло бы оно все к дьяволовой матери. Стив смотрит на Барнса, он влюблен и счастлив до звона в ушах, кто бы мог подумать, что однажды такое с ним будет. Солдат смотрит на Стива через стол: сбитые в жгуты мышцы, спина, как насильно выпрямленная, пятна ссадин и синяков, бледнеющие уже, и взгляд обиженного щенка. Забавно так, ему бы зубы ощерить и смотреть исподлобья — отняли добычу. Нежностью бьет по голове, крошит хребет, гнет металлические ребра, сминает пластины бионики, как фольгу. Стиви Роджерс, вы только посмотрите, столько лет прошло, столько войн и битв, и опыт, хочешь-не хочешь, все равно кристаллизуется незаметной броней по всему телу, и Солдат видел его в бою, но взгляд этот, детский совсем, оказывается, остался с ним. А Солдат, оказывается, его помнит. Отчего-то это приятно понимать, что есть в Капитане Роджерсе что-то, что не тронула война и не сгноило время. Это странно: Джеймс видит сейчас напротив себя того самого мальчишку с разбитым носом и коленями, вздумавшего почесать хрупкие кулаки о троих взрослых парней. Этот взгляд — его, капитанская форма — ему велика, а щит неподъемен. Как и ответственность. Но когда мелкого сопляка это останавливало? Чудны дела твои, господи, пусть и к богу отношения не имеют никакого, но вот же. Они оба, он и Стив, носят в себе мертвых себя. Это так далеко от привычной прямолинейности программ, Солдат никогда не признавал метафизику. Он не верит в призраков, кроме себя. Но маленький и упрямый Стиви Роджерс все еще немного здесь, как и Баки Барнс. Маленький Стиви Роджерс голодно смотрит на Джеймса, подтягивая сползающую простыню на широченное плечо. И Солдат внезапно, но искренне, благодарит свои больные мозги за протекционный модус. Сам по себе он — системная ошибка, даже некодированная, никем не предвиденная. Зимний Солдат создавался с одной целью — уничтожать. Кто бы только представил, что программа может заглючить вот так. Но спасибо. Неизвестно кому, в пустоту вселенной, в информационное поле, на спутник Сатурна — неважно. Джеймсу тепло внутри, когда он смотрит на Роджерса, сейчас — особенно. Он заберет это тепло с собой, оно останется с ним, куда бы он ни пошел. Джеймсу тепло и хочется остаться в этом моменте подольше. Джеймс Барнс, Зимний Солдат, здесь и сейчас, неожиданно осознает, что слышит только собственный голос в мозгу. Впервые, за многие десятки лет он слышит его. И ничего больше. Это странно и жутко, будто внезапно остался в одиночестве там, где всегда был кто-то еще. Это закономерно. Это то, к чему он должен был прийти, может быть раньше, может быть позже, впрочем, ‘может быть’ значения не имеет. Он — все еще Зимний Солдат, он все еще Джеймс Баки Барнс. Он — цел и целен. И ему вдруг хочется жить, самым обыденным образом: спать, если устал, смотреть кино и читать книги просто так, не делать, если не нравится, и делать, сколько хочешь — если от этого — хорошо. Просто знать и понимать, что такое ‘нравится’ и ‘хочется’. Не помнить голоса модусов, как не помнил свой. Помнить Стива. И он не то что хочет больше не быть Зимним Солдатом. Он просто хочет быть /кем-то еще/. Кем-то кроме. Этим стивовым Джейми. Тем самым, на которого угрюмый и скупой на эмоции, Капитан Америка, смотрит как на первый в жизни фейерверк. Солдат помнит: тот, первый фейерверк на четвертое июля, что они видели с крыши старого дома в Бруклине. Баки говорил тогда, что это в честь дня рождения Стива, и тот верил. Маленький Стиви Роджерс всегда верил Баки Барнсу. Взрослый Роджерс, даже ставший Капитаном, верил точно так же. Откуда бы ему было тогда знать, что холодная тьма, давшая Призраку Гидры силу и тело, уже была в Баки. Она была всегда. Солдат смотрит, как Стив моет тарелки и думает, а изменилось бы что-то, если бы он тогда знал? Тот оборачивается, ловит взгляд, и Джеймс понимает, что нет. Стива Роджерса ни за что не разубедишь в том, что он считает правильным. По иронии судьбы, он до сих пор считает правильным — Барнса. Солдат оглядывает Капитана с головы до ног, медленно, цепко и видит, как каменеют плечи, под взглядом — красота, но с чего? И Стив шагает навстречу, будто нехотя, чересчур аккуратно, как к дикому животному, и неясно, что случилось сейчас? Но, когда он подходит, встает вплотную, между разведенных джеймсовых коленей, и трогает его губы, чуть выворачивая, цепляя подушечкой пальца влажную изнанку, словно ищет ответ на незаданный вопрос у Солдата во рту, становится понятно, что эта чрезмерная насильная осторожность — не чтобы не спровоцировать Солдата, а чтобы не сорваться самому. Роджерс переводит тяжелый взгляд /еле поднял его/ Джеймсу в глаза, и спрашивает тихо: — Почему все-таки не сработали триггеры? Если не знаешь, так и скажи, — и улыбается только губами, — или если не хочешь отвечать, тоже скажи. Барнс прикрывает глаза — взгляд давит на мозг, да и вопрос нелегкий. У него, не сказать что нет ответа, но то, что есть — предположение, не больше. Слишком много допущений, слишком много вариантов для ошибки. Он обнимает Стива за бедра, притягивая ближе, упирается подбородком ему в живот: говорить так — неудобно, но. — Они меня не обнулили. Когда нас схватили, на тот момент, если ты помнишь, у меня уже был хэндлер, — он криво улыбается, — это как пытаться занять место, на котором уже кто-то сидит. В лучшем случае — просто вежливо скинут с коленей. Ну а в худшем — ну, как-то так и случилось. Плюс, так и неясно, какой дрянью они меня накачали. Вот и не получилось у сенатора послушного монстра. Такое огорчение. Да и потом, не забывай: последний раз продуктивно кодировал меня еще Пирс, это давно было, регенерация моя никуда не делась, у меня тут, — он стучит металлическим пальцем по виску, — все перестроилось уже. Пальцы Роджерса мягко гладят загривок — приятно. Позитивное подкрепление или вроде того: дай чему-то плохому хорошую ассоциацию и будет не так мерзко. Занятно. На Солдате еще работает психология. — Что будет, если код зачитаю я? - спрашивает Стив, и заметно, как ему самому хреново от вопроса. Барнс усмехается ему в живот: — Проверить хочешь? Стив в ответ кривится: — Да не очень. — Вот и славно, — Джеймс бодает того в бок, отталкивает и с оттяжкой шлепает по заднице, — нам пора собираться. Нужно вернуть тебя домой до десяти, да, малыш? Вместо ответа Барнсу в лицо прилетает кухонное полотенце. Он коротко смеется, в два прыжка от стены, оказываясь на втором этаже и понимает, что вот сейчас — он смеялся впервые со дня своей смерти.