Радуга над Мюнхеном

Марко с какой-то горечью внимательно рассматривал грубоватые и уже прекрасно знакомые ему гостиничные чашки, в который раз прикасаясь к приятной на ощупь и немного шершавой фарфоровой поверхности и словно заново исследуя причудливые узоры, при этом даже слишком отчëтливо ощущая странную иронию всего происходящего, которая вызывала лишь грустную улыбку: всë снова начиналось с тех же самых чашек, с того же коридора, как и в прошлой раз, с тех же полосатых обоев, промозглого мигающего света и обманчивого чувства слепого удовлетворения, обычно неверно принимаемого за непостоянное счастье. Однако кое-что всë же отличалось: продолжение истории до сих пор оставалось во тьме, которая заботливо скрывала ещë неизвестное и неясное будущее. Так что же приготовила Марко судьба? Кто будет еë следующей жертвой? Этого он не знал и прекрасно понимал, что предпочëл бы никогда не задумываться об этом. Действительно, разве каждый человек, идущий для того, чтобы вымыть чашки и приготовить кофе, размышляет о том, ожидает ли его через несколько часов мучительная смерть? Но вот только Марко Ройс далеко не был каждым. И разве не поэтому его всегда так тянуло к Роберту, от которого сбежал бы любой нормальный человек? Марко нахмурился, незамедлительно отдав себе отчëт в том, что выстроенная им последовательная логическая цепочка внезапно потеряла какой-либо смысл, а сам он начал медленно проваливаться в очень знакомую ему и зыбкую бездну, содержание которой постоянно менялось, однако общий смысл, невзирая на любые обстоятельства, неизменно оставался одним: Марко стоит обязательно что-то поменять в себе, иначе последствия совершенно ожидаемо будут плачевными. Но сейчас подобные пространные умозаключения были абсолютно неуместными и лишëнными всякого смысла, особенно тогда, когда жизнь Ройса, а вернее, его психологическое самочувствие, впервые за долгие годы наконец-то перестало оставлять желать лучшего и снова вернулось в исходное состояние, хоть это и было иррационально: вряд ли происходящие вокруг убийства, обилие крови и моральное давление даже от стен может быть подходящим фоном для ментального выздоровления. Однако, как бы странно это ни звучало, Марко всë же чувствовал себя относительно защищëнным: смерть проходила мимо него, а маленький убогий мирок, заключëнный в провинциальном отеле, занесëнном снегом, позволил ему наконец разобраться в собственных желаниях и опять обрести некогда потерянный смысл жизни. К тому же, к нему вернулся Роберт. И Марко, несмотря на все противоречия, на все доводы рассудка и вездесущую мораль, боялся его потерять. Боялся, что однажды доведëт его до предела, снова заставит сорваться. И переживания за собственную жизнь отходили на второй план, ведь она ничего не стоила без Роберта, без персонального героина Марко Ройса, а смерть не представлялась чем-то ужасным. Ведь гораздо страшнее, когда жизнь превращается в существование, а оно – в стальные кандалы, оставляющие кровоточащие порезы на руке и призванные сдерживать безумие. Гораздо страшнее, когда дни сливаются в один беспросветный набор чёрно-белых кадров с горьким привкусом и унылым саундтреком, когда лестница наверх бесповоротно ведëт вниз, и бабочки в животе окончательно дохнут, без шансов на выживание. Всегда страшнее оставаться за дверью, либо прощëнным, либо брошенным. Снова и снова. Раз за разом. И остаëтся только бессмысленно перетягивать канат собственной жизни, из последних сил существуя в бессмысленной и цикличной серой реальности где-то в промозглой сточной канаве воспалëнного сознания. Ведь в тëмное время суток не стоит ходить в одиночку. Как и психопатам следует держаться вместе. Каждой твари по паре, верно? Марко опустошëнно рассмеялся, внезапно осознавая, что всë это время он был не меньшим психом, чем Роберт. Но разве не каждый второй в этом мире такой? «В том-то и дело, Ройс, что нет. А ты до сих пор продолжаешь выдавать желаемое за действительное». – как всегда съязвил внутренний голос, в выгодных для него моментах никогда не теряющий здравомыслия. История снова повторялась: Марко опять затянуло в пропасть сомнения, где на всë звучал один монотонный ответ: «Ты допустил ошибку. И должен исправить еë, пока не стало поздно». Однако парень знал, что что-либо менять уже не имело смысла: он давно опоздал. И оставалось лишь выживать в тех условиях, которые Марко сам когда-то выбрал для себя. Или, всë же, это решение было не таким уж и самостоятельным, как он себе это обычно представлял? Ройс внезапно вздрогнул, почувствовав, как внутри обжигающе ледяной волной начал разливаться беспричинный страх, ничуть не связанный с его размышлениями, и поэтому такой сильный и сбивающий с толку. Непонятный и какой-то животный, дикий страх, который необъяснимо сдавливал внутренности, будто бы пытаясь о чëм-то предупредить, который заставляя голову кружиться, потом позволял наслаждаться долгожданной эйфорией, которую приносил обычный, но такой необходимый кислород, резко становившийся пьянящим. Марко тревожно огляделся по сторонам, видя перед собой лишь когда-то знакомый интерьер всë того же коридора, однако теперь он незаметно изменился практически до неузнаваемости, стал совершенно иным: складовалось отчаянное ощущение, что вокруг было темно, прохладно и, что самое главное, пусто. Будто все живущие в отеле загадочным образом вымерли, оставив парня наедине с... Марко, точно споткнувшись о какую-то странную невидимую подножку, резко и абсолютно неожиданно упал на пол, содрав кожу с колен и приглушëнно всхлипнув от боли и немого ужаса: чашки предательски приземлились на паркет вместе с ним, как будто вырвались из его рук и разлетелись на сотни осколков, так символично и пугающе невовремя. Тем временем, словно старательно подражая сцене из дешëвого, но пугающего своей непредсказуемостью фильма, и без того приглушëнный свет задëргался в эпилептическом припадке: лампочки замигали сильнее, как на танцполе ночного клуба, нагнетая чувство раздражения и тревоги и заставляя беспокойство внутри расти в геометрической прогрессии. Марко прерывисто задышал, с трудом поднимаясь на ноги, которые, в свою очередь, любезно подкашивались, делаясь какими-то ватными, а кисти рук холодели и будто немели, и внезапно внутри него родилось простое, но фатально губительное и смертельное осознание: он забрëл в практически необитаемую часть коридора, а единственный номер на этом отрезке этажа принадлежал, кажется, Брандту и Хаверцу, которых, скорее всего, не было в их комнатах. А значит, Марко остался один на один с неизвестностью. Однако пугала ли она? Конечно же, нет. Пугало то, что обитало в ней. Незнакомая и неприятная, потная рука на несколько мгновений прижала кадык, не позволяя вдыхать кислород, которого итак катастрофически не хватало, после чего приставила к шее холодившую кожу сталь лезвия остро наточенного ножа, а другая же плотно закрыла рот: пути отступления были уничтожены, и задыхавшийся Марко уже в любом случае не мог кричать и, наверное, если бы в эту секунду он даже осмелился бы представить себе данную картину, то его единственной реакцией был истеричный смех. Однако сейчас, когда тело бросало то в жар, то в холод, когда сердце кидалось из груди в шею, металось в предсмертной агонии, как цирковое животное по собственному дому-клетке, когда страх не позволял даже кричать от ужаса и звать на помощь, а лишь впасть в глупый коматозный ступор, тогда было совершенно не до веселья. – Ну вот мы и встретились, рыжик. – противно рассмеявшись, не менее неприятным, чем руки, голосом проворковал появившийся из темноты незнакомец, и сомнений не оставалось: это был он. Тот, о чьëм существовании не догадывался ни один обитатель отеля, но чьë присутствие против своей воли ощущали все. Но кем же он был на самом деле? И было ли вообще у него имя? А тем временем, безумный хохот, который захлестнул незнакомца, по злой иронии встреченного Ройсом в самое неподходящее время, всё нарастал и нарастал, пробирая до самых костей. Он становился всë громче, но вскоре медленно затих, перейдя в захлёбывающийся кашель, который, наверняка, сухой и царапающей болью раздирал глотку. – Да, теперь я понимаю, почему Роберт так носится с тобой. – хрипло, но всë так же излишне артистично и с надоевшими кривляниями продолжил мужчина, опасно приблизившись к Марко, который, казалось, медленно лишался рассудка или просто терял сознание: в его голове неприятно звенели колокола заброшенной и уже давно разрушенной церковной колокольни, превратившейся в руины ещë несколько веков назад. И что-то едко подсказывало, что эти колокола звонили именно по нему. – Ладно, значит придëтся немного сдерживать себя в руках. А-то так и хочется посмотреть, как твоë тело окраситься в красный. – возобновил он диалог с самим собой, и опять рассмеявшись, начал что-то сбивчиво и путанно объяснять, однако каждое произнесëнное им слово с болью вырезалось где-то на подкорке мозга, и гулом раздавалось внутри Ройса. – Объясню, чтобы не было вопросов: я ваш старый знакомый, и как ранее я предупредил уже Маленького Принца, я – ни в коем случае не убийца, и тем более не маньяк, как вы все почему-то любите говорить, когда сыпите своими серьëзными, но бессмысленными фразами. Понимаешь ли, Марко, мы с тобой на одной стороне. Вернее, ты можешь стать моим другом, если докажешь, что достоин этого. – незнакомец снова наклонился к Ройсу, уже даже не пытавшемуся сопротивляться, и тот ясно ощутил, как на чужих губах заиграла и тут же исчезла пошлая усмешка, на фоне остального казавшаяся не такой уж и устрашающей, по сравнению с остальным. – Я свет миру, и это надо просто принять. – переходя на шëпот, он снова воспользовался всë той же излюбленной им евангельской цитатой, значение которой, наверное, так до конца и не понял. – И кто последует за мною, Марко, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни. Я же не собираюсь убивать всех! – после столь бескомпромиссной тирады снова последовал всë тот же смех, и сердце Ройса снова сжалось до аномально малых размеров, в то время как он впервые в своей жизни ощутил, что вокруг него сомкнулось плотное, сгустившееся кольцо полумрака, а сам Марко находился где-то за гранью реальности. Там, где Марко Ройса не существовало, а жила лишь его тень, лишь его безумие. – Хотя, перейдëм к делу. Я трачу слишком много времени. – словно совершенно другим, хладнокровным и безразличным голосом, лишëнным былого сумасшествия, подытожил незнакомец, но потом взбалмошный сумасброд всë равно вернулся. – Однако я всегда хотел бы тратить на таких красавчиков побольше времени. – Марко скривился от физического и ментального отвращения, и несмотря на гладкий холод прижатого лезвия, снова почувствовал себя действительно реальным и живым. – Вы можете перестать так говорить? – просипел Ройс, когда закрывавшая рот рука ослабила свою хватку, не вполне осознавая, в каком положении он находиться, и это детское невинное непонимание заставило незнакомца снова рассмеяться, в который раз отметив, насколько же некоторые люди становятся чудесными, когда они отключают мозг и совершенно перестают анализировать всë и вся, оголяя собственную душу. Хотя, раскрытая душа это ведь почти так же неприятно, как незастëгнутые брюки, не находите? Иначе зачем мы постоянно ищем себе маски? – Что ж, видимо мне теперь окончательно пора переходить к делу, – кашлянув и шумно втянув воздух, отрапортавал мужчина. – Понимаешь ли, я люблю демократию и свободу выбора. Я не убиваю всех подряд, а предоставляю возможность доказать мне кое-что действием. Так что сейчас ответь мне на один вопрос, ставка на который – жизнь и смерть. Скажи, зайчик, ты хочешь услышать условия моего предложения? Хочешь ли ты жить? Повисла промозглая и давящая тишина, обнажавшая нервно бьющееся сердце Марко, однако пауза была недолгой: инстинкт самосохранения одержал верх над разумом, и губы сами прошептали: «Я согласен», в то время как внутренний голос лихорадочно что-то кричал, просил остановиться, но он был бессилен перед одной титанической глыбой, врезавшейся во всë существо парня, впитавшейся во все клетки организма, сходившего с ума: «Роберт меня убьëт, если узнаёт о том, что я отказался». И пусть это фраза действительно не имела смысла, пусть она была по-настоящему детской и нелогичной, незнакомец, который, может быть, и не носил клетчатое пальто, и вопреки заверениям остальных имел лицо, но который совершенно точно был тем, кого безуспешно пытались найти, был прав: действительно, иногда, выключая свой мозг, люди впадают в детство и позволяют на ладони рассмотреть, что же им поистине важно, чего они боятся и кого любят. – Молодец. – убирая нож и снова улыбаясь, будто чеширский кот, сказал нежеланный собеседник Марко. – Кстати, наверное, ты уже догадался, что ты не первый, кто стоял перед этим выбором. Однако остальные, как можно заметить, предпочли смерть. Вернее, этот толстяк, как его... – он на секунду замялся, начав раздражëнно жестикулировать, но вскоре просто щëлкнул пальцами, видимо, наконец-то вспомнив. – Джонни Смит, точно. Он сразу ответил отказом, решив, что его пытаются разыграть. А вот Джеймси Харвингтон... Он не прошëл мою проверку. А может, еë сможешь пройти ты? – чужие пальцы со странной и нездоровой нежностью взъерошили волосы Марко, и тот снова зажмурился, внутренне повторяя себе слова, ставшие за последние мгновения мантрой: «Я успокоюсь. Я не буду кричать, не буду плакать». И Марко действительно сдерживал слëзы и хриплые крики, рождающиеся в горле. – Я предлагаю сыграть в простую игру, правила которой понятны и школьнику. – Марко напряжëнно сглотнул, не открывая глаз и даже не пытаясь угадать, что же ждëт его впереди. – Не переживай, – сразу же откликнулся незнакомец, будто способный читать чужие мысли. – Ты же сам сказал: «умирать не страшнее, чем жить в бреду». – и после этого он шëпотом добавил, испытывая явно различимое, запретное и от этого почему-то уродливое, извращëнное удовольствие. – «Без Роберта». «Но я этого не говорил!» – прокричал про себя Марко, почувствовав, как по его спине пробежал нездоровый холодок. – Ты думал об этом. – со смехом возразил тот, кто стоял за спиной Ройса, и его голос снова стал стальным и мертвенно пустым, в то время как сам Марко отчаянно пытался не лишиться чувств, а прагматичное сознание, до этого уверенно утверждавшее, что парень выдаëт желаемое за действительное, теперь изумлëнно вопрошало: «Кто же он на самом деле такой?». Однако сейчас, незнакомец, как его называл про себя Марко, не отвечал, а сам Ройс начал жалеть, что не видит его лицо: ему почему-то казалось, что на нëм появилась отчего-то печальная красивая улыбка, не имеющая ничего общего с кривляниями до этого. Но Марко не мог видеть еë: он лишь слышал голос, похолодевший и ставший непривычно серьëзным, будто говорил другой человек. – А теперь переходим к правилам. – в который раз попытался начать мужчина, абсолютно точно не собираясь отклоняться от выбранной темы, как раньше. – Первое: семерым предписано умереть, но другие семеро выживут. Следовательно, когда количество жертв дойдëт до четырнадцати, я буду обязан остановиться. Второе: чтобы спастись, нужно доказать, что ты достоин считаться обладателем одной из списка добродетелей: смирение, воздержание, любовь, щедрость, умеренность, доброта и усердие; основанием для смерти же выступают грехи: гнев, гордость, похоть, зависть, лень, чревоугодие и скупость, причëм двое из них, (зависть и чревоугодие), вышли из игры. И третье, финальное правило: ни один из участников не имеет права рассказывать об условиях договора. Марко с облегчением выдохнул, не ожидая, что всë действительно будет настолько легко. Однако вместе с радостью начали предательски закрадываться сомнения: почему если условия настолько просты и примитивны, то никто ещë не смог выжить? – И остался последний штрих, Марко. – раздался привычный, но такой ужасающий звук раскрытия складного ножа, и блестящее лезвие «ночной бабочки» медленно проплыло перед помутневшими глазами Ройса. – Мне придëтся оставить на тебе метку: порядковый номер жертвы. Конечно, немного жаль портить такой шедевр, но знаешь, наверное, цифра три же не такое и плохое число? К тому же, как у вас любят говорить... Бог любит троицу, верно? Марко ничего не знал о правдивости этого высказывания, но кое о чëм он догадывался точно: впереди его ожидает настоящий ад. И в этом он ожидаемо оказывается прав. В предплечье внезапно чувствуется ужасная режущая боль, в которой парень просто тонет, без шанса на спасение; перед глазами плывут круги, а тело дрожит и заметно слабеет. Кривые порезы, из которых струится бордовая, почти что чëрная кровь, с трудом приобретают форму двух поочередно расположенных в вертикальном положении полукругов. – Ещë увидимся, Марко. – доносится издевательское прощание сквозь какую-то странную пелену радиопомех, и Ройс обессильно сползает на всë тот же пол, пока в горле болит от подступающих слёз, жутко хочется смеяться и одновременно кричать до потери голоса, но связки перестали работать, как будто их перерезали ножом. Однако всë же это не главное. Ведь Марко остался жив. И свет снова продолжает мигать, и в его холодных люминесцентных лучах, неспособных согреть, тлеют осколки разбитых чашек. Но это уже не пугает: ничто не изменилось, всë осталось прежним, как и столетия назад, кроме одного парня, обхватившего себя руками и осознавшего, что воздух вокруг него превратился в клетку. И призрачный колокол, которого, наверное, не существует и никогда не существовало, всë так же продолжает тревожно бить. Но по ком он звонит? Этот колокол всегда будет звонить по тебе.

***

Бен истерично смеялся, бросая подушкой в широко улыбающегося Тимо, и никто из находившихся в этой комнате даже не подозревал, что же происходило за дверью, отделявшей их номер от коридора, твëрдую реальность под ногами от заботливой и тëплой сюрреалистической волны безумия, которое словно порывалось попасть внутрь, и этим подтверждала когда-то сказанные классиком слова: «Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло. Что интересней на свете стены и стула? Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером таким же, каким ты был, тем более — изувеченным?». – Я на секунду, парни. – не обращая внимания на развернувшуюся битву подушками, будто бы между делом, как бы невзначай бросил уже «убитый» невычисленной мафией Мейсон, которому в этом раунде впервые, вместо мирного жителя, выпала карта доктора. Однако, как выяснилось позже, лечил он совершенно не тех, в то время как должен был спасать лишь себя. – Трупам же нельзя участвовать в голосовании, верно? – шутя, рассеянно добавил Маунт, расплывшись в улыбке от общей безмятежности атмосферы в номере. – Только если ты не находишься в Штатах. – съязвил беззаботно смеявшийся Чилли, и Мейс, жестом показав ему большой палец вверх, тихо и как-то излишне осторожно, практически боязно закрыл за собой дверь, в одиночестве остановившись в пустом коридоре, служившем зачем-то прихожей. Он тяжело и шумно вздохнул, мгновенно перестав улыбаться, и нервно огляделся по сторонам, словно опасаясь чего-то. «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку». И точно в ответ на эти обрывочные бессвязные переживания, на плечо ничего не подозревающего, но отчего-то напряжëнного Мейсона аккуратно легла холодная ладонь, заставившая его вздрогнуть от неожиданности и, главное, страха. – Я тебя не напугал? – раздался смущëнный голос не менее смущëнного Кая, который во всех раундах был ведущим и мог полноправно останавливать игру, и Маунт облегчëнно выдохнул, с радостью взглянув в знакомое лицо, которому тот как никогда был рад. – Прости, наверное, не стоило... – Всë нормально, Кай. – снова улыбнувшись, но теперь как никогда искренне, убедительно ответил Мейсон, и его глаза приобрели привычный восторженный блеск, свойственный любопытным детям и очаровательным взрослым, остающимися детьми. – Что-то случилось? – Можно считать, что нет. – Хаверц впервые на памяти Мейса именно покраснел, а не побледнел, и снова робко спрятал взгляд в пол. – Я просто хотел спросить тебя, что было написано в записке? – улыбка медленно сползла с лица изумлëнного Маунта, и тот еле сдерживался, чтобы не спросить, кто рассказал о ней Каю. Однако его опередили. – Или просто скажи мне, пожалуйста, что нам ничего не угрожает. – А к-как ты узнал? – прокручивая в голове весь прошедший вечер и вспоминая своë поведение, которое, вроде бы, не отличалось особенной подозрительностью, заикаясь от волнения, спросил Мейсон. – Просто я заметил, что ты вëл себя странно. – без каких-либо вступлений и предисловий, в лоб сообщил Кай, убегая взглядом от растерянных, но таких же цепких и пронизывающих глаз Маунта, рассматривая стены, которые внезапно стали такими интересным. – Знаешь, складывалось ощущение, словно ты специально отчаянно пытался создать видимость того, что ты ведëшь себя как обычно. Но ты уже поступал совершенно по-другому и это бросалось в глаза: то, что ты предложил сыграть в мафию уже с самого начала показалось мне подозрительным. И в особенности то, что ты сделал это сразу после того, как кто-то постучал в дверь. – Кай замок и перевëл дыхание, волнуясь ни меньше Мейса. – Тебе же оставили записку, да? – порывисто спросил он, и Маунт, не в силах сказать ни слова, и не зная, как комментировать прочитанное им послание, просто протянул ему скомканную бумажку. «Привет тому, кто это прочитает. Советую вам в ближайшие полчаса не выходить из комнаты», – сообщали неровные кривые буквы, – «Ведь иначе я выпущу вам кишки. До новых встреч, зайчики». До новых встреч.