А. В. Малычев

— Алло, родильный дом номер 20, акушер — гинеколог Лариса Викторовна, вы знаете Малычеву Марию Александровну? — слышу голос в трубке и совершенно ничего не понимаю, я же не отец ее ребенка. — Да, конечно, знаю, мы друзья. — Мария Александровна скончалась час назад. Она родила здорового мальчика, но через 2 часа скончалась. Нам очень жаль. Вы были одни из первых в контактах, набранных последними, поэтому я вам позвонила. Вы случайно не знаете номера телефонов родителей и близких друзей Марии Александровны? -выпаливает она с остановками на каждой фразе, будто читая заготовленный текст. Спросонья я не понял и половины, из сказанного, но внезапно до меня дошли все её слова, они застыли в моём сознании, повторяясь снова и снова: «Скончалась час назад, скончалась час назад…» — Боже… Она умерла? — только и могу сказать я. — Да… именно так, примите, пожалуйста, мои соболезнования. — Да, я сейчас оповещу ее родителей, им надо подъехать в роддом? — Да, отец ребенка не может воспитывать ребенка, он подписал договор на отказ, но родители Марии, как ближайшие родственники ребенка тоже имеют право на усыновление или опекунство. Могли бы вы позвонить им, а потом дать им мой номер, на ресепшене, назовите мое имя и тут же я приду и мы со всем разберемся. Пожалуйста. Это очень важно. — Я понимаю. Один вопрос: вы уже констатировали смерть? — Да, 10 минут назад были подписаны документы о кончине Марии Александровны Малычевой. — До свидания, — стараюсь адекватно сказать я, тут же сбрасывая звонок. Телефон летит в стену. Слезы, вдруг проступившие на глаза, полностью заполняют мои глаза. Встаю с кровати, все-таки беру в руки телефон, полностью разбитый от удара, время 5 утра. Но на экране все ещё высвечивается обои с любимой Машенькой. Маша, Мария, чёрт возьми, ну, не дано тебе было иметь ребенка, может ты просто была не готова для этого, ну, куда тебя понесло? Ну, говорили же тебе, что может быть либо выкидыш, либо роды будут очень сложные! Смотрю на обои, вижу счастливую Мери, редкая фотка, где мы вместе, смеемся и обнимаемся. Какая же она красивая! Боже, почему ты не сохранил ее?! Боже, за что? Слезы падают на экран. Чёрт возьми, почему! Почему это так? Вася, тоже тот ещё ублюдок!.. Почему не отговорил ее?! Ненавижу его, он ее никогда не любил! Что ему до этого ребенка, да ничего, поэтому и отказался, а значит и не любил Машу. Как он мог вообще! А как ребенок теперь? В детдом? Жалко…

***

… Я готов обвинить всех, но я тоже ее не уберёг. Я прекрасно понимал, что до сих пор есть женщины, которые умирают при родах и это не 2,5% статистики, это жизнь, а, значит, уже 50 на 50: либо жив, либо мертв. Я же прекрасно понимал, что бесплодие ей не просто так диагностировали. Да, у нее есть женские органы, но помимо этого, выносить здорового ребенка она смогла бы в 10%, а процент того, что она бы родила его здорового был бы ещё меньше… Почему я ее не отговорил. Она была бы жива, чёрт возьми. Так, надо успокоиться, мне надо позвонить ее родителям. Время двадцать минут шестого, прекрасное время для разговоров о жизни, конечно. Спустя 2 часа я с ее родителями оказались в этом злополучном роддоме. — Здравствуйте, позовите, пожалуйста, Ларису Викторовну, — говорю я в пол голоса, стараясь вести себя спокойно. — Здравствуйте, это я, — тут же откуда-то выбегает женщина лет 45-50, одетая в идеально выглаженный белый халат. -Вы — Георгий, что общался со мной по телефону? — Да, это я, это родители Маши. — Мою дочь зовут Мария, — вскрикивает ее отец, но тут же его жена поправляет его. — Звали, Саш, звали, — снова поддаваясь слезам, отвечает супруга. — Мы можем ее увидеть? — уже спокойнее спрашивает он. — Пройдемте. Мы подходим к нужной палате, зайдя, чувствуется характерный больнице запах. Вижу закрытую кушетку простыней и понимаю, зачем. Подхожу ближе и приоткрываю простыню. Вижу прекрасную Мери. Она могла жить, но она хотели привнести в этот мир жизнь. Только сейчас смотря на до сих пор «живое» лицо Мари, я понимаю, почему она решила родить. Она хотела стать матерью. Это счастье для любой женщины — быть матерью, и она была бы лучшей мамой. Она любила Васю и желала от него детей, это оправданно, сколько же она его добивалась — полтора года. Она — борец. Она справилась. Она умерла только лишь через 2 часа после родов. Она хотела удостовериться, что ребенок жив, и только после этого позволила себе умереть. Она правда достойна лучшего. Самого лучшего. — А вы, Георгий? — вырывает меня акушерка из моих мыслей. — Что? О чем вы? — Вы смогли бы усыновить или взять под опеку новорожденного мальчика Марии Александровны? — спрашивает акушерка, смотря прямо в глаза с надеждой на лучшее. — Нет, что вы. Нет, конечно, нет. Я не смогу быть отцом. — Это решение окончательное? — не упускает последней возможности она. — Да. — Значит, он отправится в дом малютки, пройдёмте, вам следует подписать некоторые документы. — Да, да, конечно. Ещё некоторое время я стоял у неё. Её труп уже был совершенно холодный, губы слегка голубого оттенка, но до сих пор идеальны, как и она. Она была идеальна, восхитительна. Я ее любил. Любил больше всех на свете. Боюсь, я не смогу уже кого-то так полюбить, как смог её. Машенька.

***

— Гоша, так почему? — непонимающе спрашивает Женя. — Потому что там не работают нормальные врачи! — как можно спокойнее, отвечаю я. — Ты не будешь рожать в 20 роддоме. Я не позволю тебе умереть. — О чем ты? 21 век. Женщины уже давно не умирают при родах, конечно, бывает случаи, но это редкость, — она не успевает договорить, как я закрываю ее в свои объятья. Как же я ее люблю. Женя, я обещаю тебе, ты никогда не будешь одна. Наша девочка будет прекрасна. Я не позволю умереть ей.

***

Снова ночь полная кошмаров. Как и тогда: те 2 месяца после ее похорон. Обнимаю Женю и понимаю, что с ней так не будет. Рассказ о том времени, когда Евгения была беременна Соней…