Tangled in the Hanging Tree

Телепортироваться становилось все труднее. Каждый новый прыжок был как удар в живот или жесткое приземление после долгого падения. Перемещение выбило из него воздух, и он споткнулся, пытаясь сохранить равновесие. По крайней мере его прыжки всё ещё были точными, даже если портал выплюнул его немного сильнее обычного. Он приземлился там, где и намеревался, прямо перед гостиничным номером, на дорожке. Он был на втором этаже, так что было бы неловко, если бы он промахнулся. Пятый никогда не промахивался, он не ошибался в расчетах, будучи трезвым в течение многих лет (но он также не был таким усталым в течение многих лет). Этот прыжок был самым тяжелым, разрыв в пространстве цеплялся за него, когда он прорывался сквозь него. Он споткнулся, голова его закружилась, и он ухватился за поручень. — Пятый! — голос Эллисон прорезал шум в его ушах. Она стояла у перил слева от него, зажав в пальцах сигарету, и на лице ее застыло растерянное выражение. — Ты в порядке? Что случилось? Должно быть, он выглядел растрёпанным, одетый только в белую рубашку и шорты. Наверное, он был потрясен. (Какая-то отдаленная часть его сознания отмечала биение собственного сердца и тихо критиковала дрожь в руках.) Он ухватился за перила и оттолкнулся от них, сначала медленно, чтобы хоть как-то контролировать себя. Он посмотрел на парковку за окном, не в силах отойти от перил. — Пятый? — снова спросила Эллисон. — Клаус выгнал меня из ванной, — да, вини Клауса, хороший план. Это было намного легче, чем пытаться найти нужные слова. Ничего плохого в этой (полуправде) правде не было, и его мозг был слишком набит ватой, чтобы он смог убедительно лгать. Он знал, что выглядит дерьмово, если даже Клаус обратил на это внимание. Он хотел спать, а не видеть, как его братья и сестры бесполезно суетятся из-за пустяков. — О, — только и сказала она в ответ. Судя по всему, она тоже была не в лучшем настроении. — А ты в порядке? — вернул ей её же вопрос Пятый. Было очевидно, что это не так. Ему действительно следовало быть более внимательным. Лютер сразу же начал спорить с ним, так что Пятый мысленно освободил себя от этой ответственности, пока его брат не пришел в себя. С другой стороны, Клаус вел себя странно, совсем не по-Клаусовски, и это заставляло Пятого чувствовать себя неловко. Но было приятно видеть, как он и Ваня делят мгновение вместе, находят утешение друг в друге, держатся вместе. Так что Пятый сразу же простил Клаусу его любопытство, даже если он раздражал его и лишил столь необходимого для него душа. Кроме того, их брат казался значительно более скромным в последние двадцать четыре-сорок восемь часов (все это начало сливаться воедино, сколько времени вообще прошло?) и Пятый мог только догадываться, что это как-то связано с Беном. Ваня рассказала им о Бене, о том, что он сделал, как спас их. Единственный брат Пятого, который, как ему казалось, был не способен ему помочь, и единственный брат, который в итоге помог ему больше всех. Боже, как же он скучал по Бену. Эллисон больше не смотрела на него. Она отвернулась от него и тоже посмотрела на парковку. Он ждал ее, чувствовал, как ее мысли кружатся в пустом воздухе вокруг них. Наконец она заговорила: — Я беспокоюсь о Клэр. О. У Пятого не было для этого ничего, ни утешения, ни знания, в котором он был бы абсолютно уверен. — Она все еще существует, — сказал он ей. Он надеялся, что это не ложь. — Но где? И откуда ты знаешь? — она смотрела на него красными, полными слез глазами, вгрызавшимися в холодный кусок гранита, который, возможно, когда-то был его сердцем. — Ваши жизни не исчезли, мы просто не... — как объяснить сложное расположение множества временных линий человеку, не имеющему понятия о квантовой механике? Точно так же, как его апокалипсис не исчез, он знал, что дочь Эллисон была там, в их временной шкале, из которой они и пришли. — Она все еще существует, — в конце концов повторил он. — Мы вернемся, мне просто нужно время, чтобы все обдумать. — Я не видела ее много лет, Пятый. Я не знаю, сколько еще смогу ждать. А теперь она даже не ... — она подавилась словами, ее лицо исказилось от боли и отчаяния. Пожалуйста, не плачь. Он протянул руку и коснулся ее плеча. Этого было недостаточно, он чувствовал, как она ломается на части под его рукой, но это было все, что он мог предложить. Бесполезные слова и бесполезные утешения. Бесполезные вещи остались позади. Ему нужно было взять себя в руки и вернуться к работе. Он должен спасти их. Снова. Всё из-за его собственной ошибки. Снова. Может быть, где-то в большом тупом мозгу Лютера он был прав. Пятый отбросил эту мысль, ему нужно было сосредоточиться. Сейчас было не время сомневаться в себе. Сомнение убивает быстрее, чем голод и жажда, оно убивает быстрее, чем пули и ножи. Это была единственная вещь, способная убить его, и он должен был избегать её как можно дольше. Эллисон всхлипнула, забыв о сигарете, пока та не сгорела дотла. Она опиралась на перила, и они поддерживали ее, в то время как Пятый потерпел неудачу. Он был идиотом. Да, действительно. Он был так сосредоточен на том, чтобы доставить их из точки А в точку Z целыми и невредимыми, что забыл, насколько хрупкими они были внутри. Там, где у Пятого была бесконечная пустота внутри, где его эмоции превращались в ничто, все его братья и сестры были полностью реальными эмоциональными людьми, у которых иногда возникали проблемы с адаптацией в новой временной шкале. Он изо всех сил старался быть к этому внимательным. Это было сложно, ведь было легко забыть. (Вспомни, что ты почувствовал, когда понял, что действительно застрял.) Отдаленное воспоминание о том, как тоска ползла вверх по горлу, сжимала сердце, вызывая панику в венах, которую он быстро подавил. Он устал, но все еще держал себя в руках. Это прошло, и он снова оказался в прошлом-будущем-настоящем, с Эллисон, рыдающей из-за дочери, и Пятым, который только положил руку ей на плечо, чтобы утешить. Он должен что-то сказать. — Все будет хорошо, Эллисон. Она вдруг посмотрела на него, и в ее глазах загорелась надежда. — Обещаешь? О Боже, пожалуйста, перестань плакать, мне жаль, что я продолжаю причинять тебе боль. Эллисон шагнула вперед и обняла его, прижимая к груди, словно он был спасательным кругом, а она тонула. Он глубоко вздохнул и не двинулся с места. Ее хватка была жесткой, его тело болело (дальняя его часть сознания остро жаловалась на это), но это была Эллисон. Она не собиралась причинять ему боль, поэтому он выдохнул и осторожно положил руки ей на спину. Его обнимали и раньше, много раз. Комиссия потратила одну из недель его обучения на то, чтобы случайные люди приходили обнимать его или случайно касаться, чтобы он перестал реагировать на это. Это было одно из самых раздражающих упражнений, которые они ему навязывали, особенно та часть, где две трети случайных посетителей пытались напасть на него. Самым трудным был не апокалипсис. Конечно, это было самое мучительное, что он когда-либо испытывал (больше, чем стыд, больше, чем чувство вины, больше, чем осознание того, во что они его превратили), но, по крайней мере, тогда его одиночество никогда не было его виной. Нет, труднее всего было заново изучить все способы взаимодействия людей друг с другом. Это была та часть, когда он понял, что больше не имеет значения, сколько людей на самом деле было с ним. Пятый никогда не перестанет быть изолированным. Он всегда будет один, и это было полностью результатом его собственной неспособности. Эллисон наконец отпустила его, вытирая слезы с глаз и извиняясь. — Не извиняйся, я все понял, — на самом деле нет. Он не представлял, каково это – иметь ребёнка, и, честно говоря, не мог понять, что может значить эта связь для кого-то. Но его слова, казалось, успокоили Эллисон, и он воспринял это как маленькую победу. Кроме того, его тело гудело, и он был рад, что она наконец отпустила его и, похоже, не собиралась снова обнимать. Какое-то время они оба молчали, но это было уютное, дружеское молчание, которым Пятый действительно наслаждался (отдаленная часть его сознания кричала в пустоту из-за болезненного одиночества, но он игнорировал это – голос больше не был похож на Долорес, так что он мог это сделать)

***

Появилась еда. Лютер заказал много еды – Эллисон после нескольких жалоб применила слух к доставщику. В данный момент потребность в еде была более насущной, чем ее моральные устои, за что Пятый был ей благодарен. Не из-за еды, конечно, а из-за кофе. Специально заказанный Ваней для него (и еще одна щепка против его куска гранита). Когда он пришёл, он был ещё горячим, и это удивило его. Ни Ваня, ни Лютер, ни Диего не сообщили ему, что они вообще что-то заказывали ему, и он не возражал бы, если бы они этого не сделали. Первый глоток был как рай для его раскалывающейся головы. Туман в его голове рассеялся, стоило ему только почуять насыщенный запах кофе, а теплое блаженство, заполнившее его грудь, прогнало дрожь, скрывавшуюся в его сердце. Он вздохнул, на мгновение удовлетворенный. Это был хороший кофе. Он заметил, что Ваня улыбается ему из-за стола, и это согрело его изнутри, он попытался убедить себя, что это кофе (отдаленная часть его сознания знала, что это потому, что сестра улыбалась ему, и удивлялась, почему именно улыбки заставляли его что-то чувствовать). Он кивнул ей в знак благодарности, и ее улыбка стала еще шире. По крайней мере, он мог заставить кого-то чувствовать себя лучше, даже если он не совсем помнил, как это все работает. Остальные собрались вокруг одного из больших столов в комнате с двуспальной кроватью, Лютер и Эллисон разложили дюжину или около того контейнеров с едой. Ваня раздавала бумажные тарелки, Диего рылся во всех еще не вскрытых пакетах и контейнерах. Клаус вышел из ванной, когда запах еды пропитал весь номер мотеля, и просочился к ним в комнату через открытую дверь, соединяющую их номера. Он неторопливо вошел, голый по пояс, в распахнутом длинном пальто и странных кожаных штанах, пропахших мылом и чистой водой. Он одарил Пятого извиняющейся улыбкой, на которую тому нечего было ответить. Он не злился, но и признаваться в этом не собирался. Он нашел что-то интересное на крышке своего стаканчика, чтобы отвлечься, пока не услышал, как Клаус начал говорить с кем-то о еде. Пятый хотел принять душ. Кровь после резни Совета все еще была на его коже, волосах и одежде. Десятиминутной стирки, которую он провёл в 1963 году, было достаточно, чтобы скрыть все это, чтобы он мог просто закончить работу, сделать то, что ему нужно – спасти свою семью. Но теперь грязь смешалась с чувством вины и стыда, и это обжигало его плоть изнутри. Его желудок скрутило из-за комков и шишек внутри, и это была только часть той боли, которую он чувствовал во всем теле. Что бы ни крутилось у него в животе (это эмоции, Пятый, они у тебя всё ещё есть), это грозило испортить ему аппетит, и он не хотел рисковать. Он отхлебнул кофе и решил проскользнуть обратно в другую комнату. В этом номере также была ванная, но все остальные были в этой комнате, а в другой было тихо без их болтовни. Может быть, если бы их там не было (а ему очень повезло), никто бы больше к нему не ворвался. — Куда ты собрался, Пятый? — спросила Ваня, держа в каждой руке по тарелке с едой и глядя на него выжидающим взглядом. Его уход разочарует ее, и теперь вся комната смотрела на него, пытающегося улизнуть. — В душ, — беспечно сказал он им, придя в себя после реакции Вани. Эллисон нахмурилась, выглядя немного обиженной. — Но еда только пришла. Он поднял чашку с кофе: — Я свое получил. — Это не еда, Пятый, — в ее голосе прозвучал материнский тон, который раздражал его, заставляя терять остатки своего терпения. Он старался не поддаваться раздражению, как это было в ванной с Клаусом. Он вздохнул и указал на другую комнату. — Сначала я приму душ, — он был отвратителен, они не хотели, чтобы он ел рядом с ними, пока он не помоется. Ваня пересекла комнату, когда он встретился взглядом с Эллисон и молча просил не останавливать его. В этом не было необходимости, особенно сейчас, когда Ваня готовилась к тайной атаке. Она пододвинула тарелку к Пятому с невыносимо терпеливой улыбкой на лице. Он взял тарелку. Разве у него был выбор? (Ваня всегда была его слабостью) Они начали садиться, образовав круг, но оставляя пространство между собой. Как всегда, для Бена оставалось отдельное место, из-за чего их круг немного прерывался. Клаус уставился на него, вместо того чтобы есть, и на его лице отразилась затаенная печаль, которую Пятый видел в ванной. Ваня тоже уставилась на пустое место, но через минуту вздохнула и принялась за еду. Пятый посмотрел на свою тарелку, его желудок сжался еще сильнее. Дешевая, жирная, нездоровая, но, по крайней мере, пахла она хоть наполовину прилично. То, как лапша перемешалась на тарелке, напомнило ему кишки (...свисающие с человека, которого он только что выпотрошил, обрызгивая его кровью, попадая ему в рот, пожирая пустоту внутри с раскаленной добела яростью...) Тарелка задрожала в его руке, и он поставил ее на ближайший стол, словно обжегшись. Его желудок яростно скрутился, горячо пульсируя в задней части горла. Он не мог здесь оставаться. Комната была слишком мала, в ней не хватало воздуха для всех. Он знал, что ему не следует телепортироваться, он собирался уйти так же небрежно, как и всегда. Шёпот внутри него превратился в невыносимое гудение и он, не думая, телепортировался. Он вывалился из света в кромешную тьму, наткнувшись на стену. Ноги его подкосились, голова раскололась (...топор легко рассекал кости и плоть...) от пронзительной головной боли, которая, казалось, схватила его и швырнула на землю. Он почувствовал, как схватился за голову, ощутил собственные пальцы в волосах, но они не были похожи на его собственные. Боль накатывала на него волнами, каждая ударяла в него, как колокол, устремляясь в такт биению его разбитого и слишком быстрого сердца. Ему потребовалось немало времени, чтобы восстановить хоть какой-то контроль, и он лишь прикусил губу, пока не почувствовал вкус крови. Шум в ушах прекратился, стук в голове снова сменился тихим рокотом, а крики внутри (которые никак не походили на голос Долорес) наконец стихли до шепота, который он мог игнорировать. Где он приземлился? Где-то в кромешной тьме, маленьком и тесном помещении, подозрительно пахнущем чистящими средствами. Ах. Шкаф. Отлично. Это было совсем не стыдно. Нет, он так и планировал. Именно это он и собирался сказать своим братьям и сестрам, а все, что противоречило этому, отправлялось в могилу. Он абсолютно точно намеревался телепортироваться вслепую и очутиться в неосвещенном шкафу с чистящими средствами, где он мог бы побыть (В панике? В истерике?) наедине с самим собой. Он вздохнул, почувствовав неприятный запах, и решил найти дверь. Он открыл ее и обнаружил, что все еще находится на втором этаже, следующая дверь от их арендованных номеров в мотеле. Он целился в ванную, но телепортировался слишком далеко и оказался в следующем свободном пространстве, которое было достаточно большим для него, чтобы он мог существовать. Сопротивление массовому перемещению помешало ему оказаться в стене, и это было одной из первых вещей, которой научил его отец. Он не мог появиться в месте с слишком большой существующей массой, математика, связанная с этим, стремилась по умолчанию переместить его в следующее доступное пространство. В этом случае шкаф с чистящими средствами находится по другую сторону стены. Он не собирался снова телепортироваться, пока не выспится (не забывай про головную боль, дорогой, иначе у тебя не будет выбора). Душ был на первом месте, и уже потом он выяснит, что случилось с его кофе, и, вероятно, в итоге заварит себе новый. Он был почти уверен, что он не попал вместе с ним в шкаф, так что он, вероятно, разлился в том месте, где он до этого стоял. Чертовски жаль, но это неизбежно. Дверь в их комнаты, разумеется, была заперта. У него не было ключа; ему и в голову не приходило, что он мог понадобиться. Он вздохнул, прислонившись лбом к двери. Она охладила его кожу, возвращая его в реальность и немного успокаивая поток мыслей. Он так устал. Он предполагал, что просто пойдет прогуляться и вернется, когда снова почувствует себя в состоянии телепортироваться. (Или ты можешь просто постучать. Они тебя впустят.) — Я не буду стучать. (Потому что ты стесняешься?) — Нет, я не собираюсь просить их впустить меня, не после того, как они меня выгнали. (Они не выгоняли тебя.) — Хорошо, — у него все равно не было повода оставаться. (Вытри лицо, у тебя опять идет кровь.) Он сделал это рассеянно, вытащил из кармана уже окровавленный носовой платок и вытер лицо. Кровотечение шло медленно, и почему его нос вообще кровоточил, он не знал. Это была ещё одна проблема, которую можно было решить, просто хорошенько выспавшись. Он несколько раз понюхал платок, принюхиваясь, не обращая внимания на то, как скрутило его желудок. Он поколебался, поднял кулак, но потом передумал. Он не мог вернуться туда, не мог встретиться с ними лицом к лицу. Его быстрый уход не остался бы незамеченным, и он просто не мог найти в себе силы придумать хотя бы половину приличной лжи. Его гордость не допускала правды. (К черту гордость, Пятый.) — Этого не будет. Я просто пойду прогуляюсь, проверю уравнение. В следующий раз я не.. ( Промахнешься?) — Я не промахнулся, — прошипел он, закрывая глаза от стука в голове. (Ты промахнулся.) — Нет. (Промахнулся, прямо в уборную.) — Долорес, пожалуйста, заткнись. Он повернулся, чтобы огрызнуться на нее, и обнаружил, что стоит один на дорожке мотеля, разговаривая сам с собой. Он вздохнул, чувствуя себя опустошенным. Он скучал по жене. — Прости, это было грубо. Ты этого не заслужила, — сказал он в пустоту. Когда она ничего не ответила, он понял, что снова потерял её.

***

Прогулка пошла ему на пользу. Это помогло ему прочистить мозги и успокоить нервы. День был теплый, пахло весной, свежескошенной травой, полевыми цветами и легким дождем. Природа, когда она была добра к человечеству, – новая реальность для Пятого, которую он лелеял так же, как и свою семью. Одной из немногих вещей, которые комиссия никогда не могла испортить для него, были солнечные дни. Кроме того, он решил, что сейчас самое подходящее время для разведки. Его братья и сестры были заняты едой, вероятно, принимали душ и спали. Он не думает, что какое-то время они будут доставлять ему много хлопот, и решил этим воспользоваться. Пятый признался себе, что да, он тоже хотел бы принять душ, поесть и поспать и именно в таком порядке, но время всегда имело значение. Это был прекрасный день для разведки, что было отличном предлогом сбежать на улицу. Он побежал, изгнав неловкий шкаф из своего сознания (а также то, как Делорес говорила с ним, как будто она была там, но ее не было, и это заставляло отдаленную часть его болеть от тоски). В конце квартала была заправка. Пятый знал, что он выглядит так, словно только что прошел через ад и обратно (Клаус заметил это), и он пожалел, что у него не хватило предусмотрительности хотя бы захватить свой пиджак, чтобы не ходить с окровавленными пуговицами и галстуком. Как бы то ни было, кассир был слишком занят, звоня кому-то еще, чтобы обратить внимание на Пятого. Он схватил газету с полки у двери и нырнул в один из проходов, чтобы немного уединиться, пока просматривал страницы. 2 апреля 2019 года. «Папа бьет президента» гласил заголовок, под которым была фотография старика в тяжелых белых одеждах, сидящего за кафедрой. Пятый фыркнул на незначительную политику. Он перевернул страницу и нашел короткую заметку об ограблении банка, остановленном Академией Спарроу. В основном это была ерунда, отсылка к событиям, о которых Пятый не знал, без чёткой индентификации кого-то из участников или об их способностей. Это был неприятный тупик. Он все равно отнесет её остальным. Они будут спорить о значимости этой газеты, но, по крайней мере, это даст им возможность сосредоточиться на чем-то другом, кроме их потерянных жизней в альтернативной временной шкале. Он сунул газету под мышку и внимательно осмотрел магазин, пересчитывая камеры, прослеживая линии их визирования. Он взял банку арахисового масла, пакет зефира и буханку хлеба во время своего маленького путешествия и, наконец, оказался в проходе со слепым пятном. Долорес, вероятно, накричала бы на него, будь она здесь, за то, что он собирался сделать. Теперь Пятый был способен телепортировать не только себя и других, но и неодушевленные предметы. Ему даже не нужно было прикасаться к ним. Это был простой вопрос открытия разлома вокруг дальнего объекта вместо него самого с переменной пространственного перемещения. Ему просто нужно было знать, откуда и куда движется объект и какую массу он будет смещать. Если он этого не сделает, то уравнение превратится в неразрешимый дифференциал. Почему бы ему просто не телепортироваться? Что ж, полегче. Он не думал, что у него хватит сил открыть достаточно большой портал для себя. Головная боль от последнего перемещения мучила его уже несколько минут, и он не мог себе этого позволить в этой странной временной шкале. С другой стороны, такие мелочи, как бумажные деньги, которые практически ничего не весят? Да это детская игра. Пачка денег в кассе до тех пор, пока она не окажется за прилавком, будет, однако, интересной математической проблемой, поскольку и местоположение, и масса будут приблизительными. По крайней мере, он мог держать её в пределах досягаемости. Он сел на линолеум, схватил с полки пачку фломастеров и разорвал их. Он мог бы посчитать и в уме, но ему нужно было отслеживать дюжину значений, а туман в его голове снова вернулся, не оставляя места для цифр. Именно в таком положении его и нашёл Диего. — Пятый? Пятый оторвался от своей работы, заметив брата в конце прохода и сразу же отметая его присутствие. Вероятно, пришел за покупками (он надеялся, не искал его), заправка была удобно расположена рядом с мотелем. Диего подошел и встал перед ним, наблюдая, как он пишет цифры на полу. Пятый пытался не обращать на него внимания, но он чувствовал, что тот наблюдает за ним, практически слышал его мысли. Обычно он не обращал на это внимание, но он устал, и его раздражение уже закипало. Он резко вскинул голову и посмотрел на брата. Казалось, именно этого и ждал Диего. — Эй, Пятый. — Чего ты хочешь? Диего усмехнулся, не соглашаясь с его тоном. Он посмотрел на полку над головой Пятого и потянулся за бутылкой медицинского спирта. — Клаус сказал, что нам нужно немного медицинского спирта. — О, он сказал это, как мило с его стороны, — огрызнулся Пятый, не сумев придать своему голосу полную беспечность. — Да, он сказал, что тебе нужен этот спирт. — Он ошибается, — улыбка, которой его одарил Пятый, была в лучшем случае снисходительной. Диего был невозмутим. — Ты ранен? — Нет. — Ты уверен? — Нас всех осмотрели на ферме. Ваня зашила тебе рану на голени, потому что ты ее разорвал, помнишь? — Пятый даже не пытался скрыть свое раздражение, Диего был просто занозой в заднице. С ним все было в порядке, если не считать нескольких порезов и синяков. Это были тяжелые несколько недель, но его шрапнельная рана заживала. Она не открывалась после его визита (убийственного визита) в Совет директоров, и это было... некоторое время назад. В последнее время этого было достаточно, поэтому он больше не беспокоился о ней. Да, конечно. Можно начать с этого. — Забавно, что ты заговорил об этом, потому что я помню, как ты сказал мне, что тебя осмотрела Ваня. — Ну и? (Дерьмо.) — Ваня сказала, что ты сказал ей, что тебя осмотрел я. Он покосился на брата, чувствуя, как его волосы встают дыбом. Это было больше, чем просто раздражение. Это было глупо. Ну и что с того, что он хотел зализать свои раны сам? У него никогда не было кого-то, кто помог бы ему залатать раны, ни за 45 лет жизни среди мертвых, ни за то время, что он был работником комиссии. Пятый сам о себе заботится, так было всегда, и две недели с этими идиотами ничего не изменят. Вообще-то, вычеркните все это. Самым раздражающим во всей этой истории, во всем этом дне, было то, что уже во второй раз один из его братьев и сестер умудрялся загнать его в угол вопросами или требованиями. Обычно у него это получалось гораздо лучше. (Поспи – кричала дальняя часть его сознания.) — Вы что, сговорились против меня? — эта мысль часто приходила ему в голову, но он обычно прогонял ее. Какую причину он давал им, чтобы они говорили о нем за его спиной?.. Ладно, может быть, ему не стоило использовать Лютера в качестве наблюдателя за парадоксами. Он должен был признать, что стал немного... маниакальным во время всего этого. Не то чтобы от Лютера действительно была какая-то польза, и все закончилось еще одной ужасной тратой времени. — Что? Нет. Мы просто... — какое-то время Диего просто беспомощно бормотал. Он присел на корточки так, чтобы оказаться на одном уровне с Пятым, бросив на него один из тех неприкрытых обеспокоенных взглядов. — Я просто хочу сказать, что ты поступаешь неправильно. Твоя рубашка вся в крови, ты и раньше прятал от нас раны, пока не потерял сознание. — Это другое, — медленно объяснил он, надеясь, что Диего поймет. — Наше время было ограничено, и мы были так близки к тому, чтобы остановить апокалипсис. Если бы только он был достаточно силен, чтобы продержаться еще немного, они могли бы спасти Ваню и спасти жизни его братьев и сестер. — Верно, но, насколько мы можем судить, на этот раз у нас нет крайнего срока. Если только не грядет еще один апокалипсис, о котором мы не знаем? — Диего одарил его ликующим взором, очевидно, надеясь, что Пятый даст окончательный ответ на этот вопрос. Пятый невольно рассмеялся. Честно говоря, он понятия не имел, будет ли еще один, но, зная свою удачу, он был уверен, что по крайней мере еще раз увидит, как они все умрут. Горькая ирония его жизни, его худший кошмар на повторе, его неудачи постоянно бросались ему в лицо. — Нет, насколько мне известно, — признался он. — Ладно, хорошо. — Диего долго смотрел на него, но через минуту признал его правоту. — Так что же тогда насчет тебя? — Я в порядке, Диего. — А это? Пятый указал на свою рубашку. — Большинство из них даже не мои, — жилет и пиджак скрывали большую его часть (...брызги крови, горячие и приторные на его коже...), но рубашку нужно было бы отбелить. Он стер кровь с воротника, но не стал возиться со всем остальным. Его спешная работа была заметна. Диего бросил на него быстрый взгляд, и на его лице отразилось понимание. Пятый понял, что ему не понравятся его следующие слова, еще до того, как Диего заговорил. — В тот день, когда ты пришел весь в крови. Это было, когда ты убил Совет директоров, не так ли? Да, ему они не понравились. — Поздравляю, Диего, ты все понял. — Черт, братан. Неужели это все, что он мог сказать? Пятый решил, что это лучше, чем если бы он хоть раз вытащил что-то умное из своей задницы. — Что-нибудь еще, Диего, или я могу вернуться к тому, что делал? Диего посмотрел на математические каракули на полу между ними. — Ты хочешь поговорить об этом? — Нам не о чем говорить, — Пятый не был уверен, имел ли он в виду резню Совета или математику, но в любом случае ответ был один и тот же. — Я имею в виду, там было много крови, и даже мне показалось, что ты был немного... — он сделал жест руками, который Пятый не совсем понял. — Ну, знаешь, не в себе. Не в себе? Диего не дал ему времени что-либо сказать, очевидно, увидев выражение его лица. — Я не называю тебя сумасшедшим, просто... ты знаешь, что мы с тобой были единственными из всех нас, кто действительно знал, кто все эти люди? — В этом нет ничего необычного. Кроме того, единственная причина, из-за которой ты знал... — Знаю, знаю. Лайла, — Диего махнул рукой Пятому, чтобы тот замолчал. — Я имею в виду, что ты часто забываешь нам что-то рассказывать. — Я ничего не забываю. Я просто решил не делать этого, потому что так проще. Слишком много информации сразу может перегрузить ваши крошечные мозги. Диего коротко вздохнул, и от усилия закатить глаза его плечи тоже закатились. — Как бы то ни было, это не имеет значения, потому что это нужно изменить. Нет. Пятый покачал головой. — Нет. Нет, не нужно. Диего не ожидал прямого отказа. Он пристально посмотрел на него, но ничего не сказал. — Мы закончили?— нетерпеливо спросил Пятый. Диего усмехнулся, откинувшись на пятки. — Да, все равно, — он снова посмотрел на математические каракули. — А что ты вообще делаешь? — Я пытаюсь вытащить деньги из кассы, чтобы нам не приходилось все время полагаться на Эллисон. — А зачем этот хлеб и всё прочее? Просто телепортируйся наружу. — Спасибо, Диего, что напомнил мне о моих же собственных силах, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Он хотел уйти, он чувствовал, как умирают клетки его мозга, просто находясь рядом с братом. К черту деньги, все равно это была глупая идея. Вероятность того, что он случайно заберет всю кассу, была слишком высока, а он слишком устал, чтобы сделать все правильно. Диего раздражал его, разжигая в нем злобный гнев, который облегчил бы ему задачу. К черту головную боль. Он разорвал пакет с зефиром, сунул горсть в рот и выхватил медицинский спирт из рук Диего. Он бросил на брата последний безмолвный взгляд, прежде чем телепортироваться. Он старался не обращать внимания на то, как пространство разрывает его, отдаваясь эхом в его костях. Он не видел, где приземлился, но понял это по твердой земле, на которую упал. Небо над ним было голубым, облака скользили по нему, как живые картины. Падение выбило из него воздух хуже, чем телепорт, но это было ничто по сравнению с болью, которая охватила весь его череп и расколола его, как яйцо. Он лежал там, его тело не слушалось, трепеща между ревущими стуками, которые были его существованием, и сладкой блаженной темнотой. Ему нужно было держаться, просто ждать, пока это пройдет, чтобы сориентироваться. Почему он не может просто не телепортироваться? Может быть, стоит хоть раз последовать своему собственному совету? Очевидно, никто его не слушал, даже он сам. Почему Клаус, а теперь еще и Диего, – а вскоре, вероятно, и все остальные – не могут оставить его в покое? Кто-то дотронулся до него, большие сильные руки подняли его с мокрого бетона. Он рассеянно осознал, что человек зовет его по имени, но голос был нечетким и тонул в какофонии звуков в его голове. Тонкие пальцы, определенно не принадлежащие тому человеку, пробежались по волосам, скользнули по коже лица, вызывая беспокойство, на которое у него не было сил ответить. Голос продолжал говорить, но Пятый ничего не понимал. Голос знакомый, тёплый. Он умолял его отдохнуть. Он боролся, чтобы оставаться в сознании, боролся с темнотой, просачивающейся в него. Она стала еще плотнее, зудя по коже, просачиваясь в сознание. Ему больше не от чего было отказываться, кроме своего собственного контроля, и он даже не был уверен, что у него он есть. Он так устал. Дальняя часть его сознания была не так уж и далеко, и она взывала о помощи. Одну минуту, решил он. Ему понадобится всего одна минута, и только после этого он вернется к работе. Он вздохнул, позволив себе утонуть, приветствуя темноту, как старого друга.