Tangled in the Hanging Tree

Хлоп! Ваня резко проснулась, тревога охватила её. Мурашки пробежали по ее коже, каждый звук в этом гостиничном номере усиливался в ее ушах. Клаус был в соседней комнате и тихо ворчал. — Что случилось? — протянул он, слегка забавляясь. Ваня несколько раз моргнула в тусклом освещении, но каким бы ни был ответ, он не был словесным. Она откинула голову на подушку и оглядела комнату. В ней было пусто. Она поднялась на ноги, чувствуя, как накатывает усталость. Она проспала меньше часа, и ее тело умоляло о большем. Она проигнорировала это и поплелась к смежной двери, наблюдая за Лютером и Диего, которые только что появились в соседней комнате. Лютер растянулся на единственной кушетке, выглядя, как обычно, подавленным. Диего сидел на незанятой двуспальной кровати, задумавшись. — Что случилось? — спросила она снова, и в ее голосе прозвучала легкая фальшивая невинность. Лютер поднял на нее глаза и слегка помахал рукой. — Мы разозлили Пятого, — он указал на дверь ванной слева от нее. Свет горел, но внутри царила тишина. — Он всегда злится, — сказала она. Диего фыркнул. — Эллисон действительно взъерошила ему перья. — Так ты хочешь это назвать? — недоверчиво переспросил Лютер. — Признаю, ей не следовало... — он неопределенно махнул рукой. — Но, Господи, это было неуместно. Диего приподнял бровь, подражая неопределенному взмаху руки Лютера. — Она ударила его. — Нет, нет. Не совсем. — Он вел себя так, будто она его ударила. Она отошла от него, как будто думала, что он будет сопротивляться. — Не забывай, он ударил меня. Я не виню ее за то, что она отступила. — Ты его не уронил. — Я и не собирался. — Погоди, погоди, — вмешался Клаус. — А что сделала Эллисон? — Она ударила его кулаком в грудь. — Нет, она просто, вроде как, надавила на него, но ты же знаешь, — пожал плечами Лютер. Нутро Вани пустилось в пляс. — Пятый в порядке? Диего взглянул на нее, и в его глазах промелькнуло что-то темное. — Скорее всего, нет. Но он не умирает, что уже хорошо. Не то чтобы он сказал нам, если бы это было так. — Значит, ваш план нападения не сработал? — спросил Клаус, ухитряясь говорить немного самодовольно. — Он колючий ублюдок, — начал Диего. — Все прошло очень плохо, — закончил Лютер. Наступило долгое молчание, все спокойно впитывали эту информацию. — Где Эллисон? — спросила Ваня через некоторое время. — Снаружи, остывает, — сказал Лютер. — Что сказал Пятый? — спросил Клаус с легким интересом в голосе. Он рассеянно жевал жвачку, которую вытащил из автомата; Ваня не знала, где и как он ее достал без денег, и она не собиралась спрашивать. — Эллисон разозлила его, и он огрызнулся, сказав, что она наверняка применит на нем свою силу, — ответил Диего. — Как и на Клэр, — закончил Лютер. Ваня и Клаус одновременно вздрогнули. Слабым местом Эллисон всегда будут ее отношения. А теперь… Ваня даже не знала, будет ли Клэр существовать в этой новой временной шкале. — У него это плохо получается, — заметила Ваня за всех остальных. — Это не очень хорошее оправдание, — отрезал Лютер, но в его голосе не было злости. — Никто из нас в этом не силен. Снова воцарилась тишина. — Кто-то должен пойти и поговорить с Эллисон, — сказала Ваня. Кому-то надо будет поговорить и с Пятым. Их комнаты находились слишком близко, чтобы кто-то из них мог вцепиться друг другу в глотку. Она не могла себе представить, что все уладится ко сну, но знала, что можно хотя бы начать примирять их. Кроме того, она подумала, что теперь настала её очередь пробиваться через броню Пятого. Она волновалась и отчетливо сознавала, что к ней он всегда был добрее, нежели другие. Одна из вещей, по которой она скучала, когда он исчез. Пятый и Бен всегда были теми, кто общался с ней. В детстве Пятый доверял ей, когда он не доверял никому другому. Она знала обо всем дерьме, через которое отец заставил его пройти, обо всех ночных тренировках и о том, как он довел его до предела, потому что силы Пятого были намного понятнее, чем у остальных. Когда он исчез, и горе ее братьев и сестер сменилось гневом, она была единственной, кто знал, что они ошибались, когда говорили, что он был папиным любимчиком и ему было легче всего. И теперь ему будет легче, потому что он даже не будет страдать вместе с ними. Она знала, что они ошибаются, но никогда не знала, как заступиться за него. Даже сейчас она не знала, что сказать, чтобы сохранить мир. Она не понимала эту новую версию Пятого, у которой были гораздо более острые края, которая не носила свое сердце на рукаве для нее, но все еще смотрела на нее с нежностью, которая касалась ее похороненных страданий и боли. Она скучала по Пятому, так же как и по Бену. Разница заключалась в том, что Пятый был здесь, далеким и другим, но здесь. Ей нужно было придумать, как добраться до него. Она многому научилась у Харлана. Может быть, ей это пригодится. — Я поговорю с Пятым, — сказала она, когда никто не понял ее последних слов. Диего посмотрел на неё. — Ты уверена? — Да, — пожала она плечами. — А что он может мне плохого сказать? Лютер усмехнулся. — Не стоит его недооценивать. Он тот ещё мудак, он что-нибудь придумает. — Иди поговори с Эллисон, — сказала она ему в ответ. Лютер фыркнул и встал. Клаус поднял руку, чтобы остановить его, и скатился с кровати. — Нет, — сказал он. — Я разберусь с Эллисон. Ты просто будешь ее еще больше угнетать своим щенячьим взглядом. Лютер ничего на это не ответил, только посмотрел на Клауса с еще большим унынием. Он тяжело опустился на диван, откинув голову на спинку. — Пятому понадобится лед, — сказал Диего, ни к кому конкретно не обращаясь. Он с трудом поднялся с кровати, словно это требовало больших усилий, и последовал за Клаусом к входной двери. Остались только Ваня, Лютер и тихая ванная в глубине комнаты. Она откашлялась, не зная, с чего начать. Нарушать тишину – не всегда то, в чем она была хороша. Один на один разговоры с ее семьей всегда казались намного сложнее. Гораздо легче было раствориться на заднем плане и быть забытой, чтобы она могла наблюдать на досуге, когда их было много. — Что... — она сглотнула, когда Лютер перевел на нее взгляд. — Что ещё мне нужно знать, прежде чем я... — она указала на дверь ванной. Лютер помолчал, обдумывая ее вопрос. Затем он указал на сумку, которую Диего оставил на кровати. — Там есть несколько чистых рубашек. Медицинский спирт. Он очень сильно ушибся. — Как и все мы. Лютер покачал головой. — Ты и Эллисон, может быть, лодыжка Диего. Ваня знала, что сам Лютер был довольно стойким. Она также помогала вытаскивать грязь и щебень из раны на его пятнистой коже, так что она знала, что его непобедимый поступок был именно таким. — Не может быть, чтобы все было так плохо. У тебя тоже есть несколько синяков. Лютер тяжело и измученно вздохнул. — Может быть, это потому, что он такой маленький. Все были маленькими для Лютера. Ваня не стала указывать ему на это, решив, что он, вероятно, знает, но просто забыл. Она не хотела докучать ему очевидными вещами. Кроме того, она не могла представить себе Пятого таким маленьким. Он был примерно ее роста, стройнее, конечно, но он также был подростком. Впрочем, сам Пятый никогда не был маленьким. Только не в ее глазах. Его ум был слишком велик, его личность слишком взрывчата и требовательна, его желания слишком сильны в нем, чтобы когда-либо считаться крошечными. Ничто не могло убедить Ваню, что Пятый способен быть маленьким. Она выбрала рубашку, заметив, что их шесть. Что-то тяжелое поселилось у нее в груди, она почти боялась спросить. — Одна для меня? Лютер издал тихий звук согласия, легко и без раздумий. Его голова снова запрокинулась. Он задремал на диване, и тишина напомнила ему, как он устал. Она не смогла сдержать улыбку, схватила одну и нырнула в другую комнату, чтобы переодеться. Джинсы она сохранила, но, по крайней мере, рубашка была чистой, и от этого она чувствовала себя в сто раз лучше. Она была слишком велика, слегка накрахмалена и пахла, как в круглосуточном магазине. Но она была чистой. Она не собиралась жаловаться, сам факт того, что она есть, был подарком. Она вернулась и заметила храпящего Лютера. Остальные трое еще не вернулись, но Ване нужно было сосредоточиться на дальней двери, чтобы услышать их приглушенные голоса снаружи. С другого конца комнаты она не могла разобрать, о чем они говорят, и боялась, что если слишком сосредоточится, то что-нибудь сломает. Ей не нужно было подслушивать все подряд. Теперь они действительно скажут ей, напомнила она себе, если это вообще важно. Ей больше не нужно было подкрадываться и красть их слова из воздуха, чтобы чувствовать себя вовлечённой. Кроме того, Лютер тоже не был вовлечён, так что, вероятно, все было в порядке. У нее была определенная задача, так что она не могла отвлекаться на собственную неуверенность. Она достала из сумки еще одну рубашку, спирт и несколько марлевых пакетов. Она обратила внимание на принадлежности для зефирного бутерброда и не смогла сдержать легкой улыбки, скользнувшей по ее лицу. Не во всех аспектах Пятый отличался от старой версии себя. У него все еще была сахарная зависимость. Интересно, он все еще настаивает на том, что это нужно исключительно для его способностей? Она прогнала эту мысль. Были и более важные вещи, о которых следовало беспокоиться. Она подошла к двери, собралась с духом и постучала. Первый стук был встречен молчанием. Внутри ничего не шевельнулось, и на какую-то ужасную секунду ей показалось, что он телепортировался. Она повернулась к Лютеру, который тихо посапывал на диване. Она хотела спросить, знает ли он, сколько энергии было у Пятого, но поняла, что будить его из-за этого было бы невежливо. Она постучала снова, прижав ухо к двери и сосредоточившись на звуках внутри. Она слышала его дыхание внутри, слабое, но настоящее. Она расслабилась, чувствуя, как ее сила слегка трясет в дверь. Ей нужно быть осторожной, очень осторожной. Мир был сделан из стекла, а она – из разрушений. Она сделала еще один вдох, чтобы успокоиться, и остановилась. Тишина скрутила ее, и ей пришлось изо всех сил подавить тревогу, которая скребла ее по спине. Её снова игнорируют. Она постучала громче. — Пятый? — позвала она. Стук разбудил Лютера, он вскинул голову и удивленно фыркнул. Она бросила на него извиняющийся взгляд, на что он отмахнулся. Здоровяк с трудом поднялся на ноги и устало прошаркал в соседнюю комнату. Она позволила своему слуху следовать за Лютером, расширяясь без фокусировки на какой-либо точке, чтобы она могла хоть что-то уловить, не разрушая никаких дверей. В отеле было шумно. Звуки воды в трубах, доносившиеся из соседней комнаты, говорили ей, что Лютер тоже принимает душ. Голоса на дорожке, принадлежащие ее братьям и сестре. Она слышала смех Клауса. Где-то за стеной ревел телевизор о «шоу подержанных автомобилей» на какой-то стоянке местного стадиона. Сквозь хлипкую дверь ванной комнаты, отделявшую ее от младшего брата, она услышала икоту... смеха? Это определенно не был счастливый звук, что бы это ни было, и он ударил по ее кишкам, как копье. — Пятый? — она прижалась к двери, пытаясь расслышать, но звук затих в тишине. — Пятый? — страх пробежал по ее коже, что если он снова уйдет? — Можно мне войти? — она хотела взглянуть на него, убедиться, что он все еще здесь, что он не бросил ее... их, не бросил их снова. — Я хочу убедиться, что с тобой все в порядке, — что если он ранен? Почему он им не доверяет? Была ли в этом ее вина? Была ли виновна та ночь в её квартире целую вечность назад? Ей следовало просто сказать, что она верит ему, потому что теперь она поверила, она была так неправа. Если он уйдет, она не сможет сказать ему об этом. Если он ранен, она никогда не сможет убедить его. Молчание растянулось, болезненное и тонкое. Слезы застилали ей глаза, глубоко в груди жгло. Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох, успокаивая внутренний грохот, прежде чем он вырвался бы наружу и потряс весь мир. — Пятый? — она не могла сдаться сейчас. Инстинкты подсказывали ей, что она не имеет права продолжать, но она мысленно приказала им заткнуться. Она послушает, как только докажет себе, что Пятому она не нужна. — Д-дай мне минутку, — его голос, доносившийся из-за двери, хотя и заметно дрожал, был словно божественное благословение для ее нервов. Как будто ей ввели кислород прямо в легкие, и она снова могла дышать. — Хорошо, — ответила она, и в ее голосе послышалось счастье. Она отошла от двери, давая ему немного уединения от своих ушей. Она ждала, рассеянно проводя пальцами по рубашке, которую собиралась ему предложить. Прошла минута, Пятый ничего не сказал. Она слышала, как он двигается, но старалась не слишком прислушиваться. Потом прошла еще минута. Она задавалась вопросом, будет ли путешественник во времени хорошо или плохо ориентироваться во времени? Конечно, это было бы хорошо, по крайней мере, так она читала в каждом научном или фантастическом романе о путешествиях во времени, который ей удавалось найти. Они с Беном много читали в детстве, после того как Пятый исчез. Это как-то давало им надежду. Она не смогла прикоснуться к ним после смерти Бена, но, возможно, Пятому они понравятся. На третьей минуте Ваня потеряла терпение. — Эй, можно мне войти? Секунду спустя дверь приоткрылась на дюйм. Пятый уставился на нее из щели, выглядя усталым и раздражённым. — Что? — барьер между ними, дверь, казался непрочным, но непреодолимым. Она почти отпрянула, испугавшись. Его рубашка была залита кровью, а бледная кожа покрыта тонким слоем пота. Она стояла на своем только потому, что не думала, что он сможет долго сопротивляться. — Ты в приличном виде? — она не знала, как еще нарушить молчаливый, не совсем пристальный взгляд, которым он смотрел на нее. Он закатил глаза. — Чего ты хочешь, Ваня? — как будто она была для него обузой. Она вздрогнула и попыталась проглотить обиду. Это все еще было больно. Столько лет одиночества и отчаянного желания принадлежать кому-то. Она хотела войти, она хотела помочь, она хотела быть вовлеченной, хотела чтобы ей доверяли, доверяли секреты вместо того, чтобы воровать их. Она не знала, как сказать все это. — Я просто... — начала она, но он отвернулся от двери. Даже если дверь не закрывалась, она не могла избавиться от ощущения, что ее закрывают. — Эй! — она толкнула дверь, расширяя его границы, хотя, вероятно, не должна была, но он выглядел таким измученным. Может быть, он простит ее за то, что она вторглась в запретное для нее пространство. — Подожди, не надо. Я просто хочу поговорить, — а также ещё кое-что сделать, но говорить было легче, разговор был тем местом, откуда можно было начать. — О чем? — выплюнул он, его голос поднялся почти до хныканья, которое она, вероятно, могла бы приписать его физическому возрасту. В ответ она показала ему вещи, которые держала в руках. На самом деле это не был намек на разговор, но это было намерение, которое он, возможно, понял. — Диего сказал, что тебе понадобятся пакеты со льдом, — не то чтобы он уже вернулся, все еще разговаривая с Эллисон и Клаусом в коридоре. — Я принесла медицинский спирт. Я просто хочу убедиться. Возможно, ей следовало быть более конкретной. Недоверие в его глазах, когда он прищурился и окинул её взглядом, было, мягко говоря, болезненным. Это немного разбило ей сердце. — Пожалуйста, Пятый. Мы все будем продолжать доставать тебя, пока ты не впустишь одного из нас. При этих словах он вздохнул, и часть враждебности исчезла с его лица. Вместо этого в его глазах была борьба. Она многому научилась у Харлана. Харлан, который не мог говорить, который едва мог выражать эмоции. Харлан, который был невероятно умен, у которого были вещи, которыми он хотел поделиться, сказать и покричать. Харлан, у которого было больше идей, чем могло вместить его маленькое тело, который был озорным, игривым, полным жизни, скрытым под завесой отчуждения. Было странно видеть эту вуаль, накинутую на ее брата, но она чувствовала ее, обволакивающую его, как одеяло комфорта. Харлан научил ее видеть дальше, читать между строк, слова, скрытые во взглядах, жестах и тихих звуках. Харлан показал ей, как общаться с теми, кто этого не умеет. — Нелепая мысль, — сказал он вдруг после паузы. Казалось, он говорил это не ей, скорее тому, кто находился рядом с ним, судя по тому, как его глаза скользнули вниз, остановившись на ком-то, кого Ваня не видела. — Что? Что такое? Мы тебя достали? — Нет, только не ты, — он снова вздохнул, на этот раз ему показалось, что на него навалилась огромная тяжесть. Выражение его лица мгновенно изменилось, и если бы она не следила за ним внимательно, то не заметила бы страдальческого взгляда, которым он окинул пространство между ними. Он не смотрел на нее, она даже не была уверена, что он стоит рядом с ней, погруженный в свои мысли. — Пятый, что происходит? — Ничего, — мгновенно ответил он, снова сосредоточив на ней взгляд. Это не было похоже ни на что, это было похоже на что-то большое, что-то, чем он не хотел делиться. Если человек не хотел делиться, это что-то да значило. Особенно с учетом того, что Пятый не делится важными подробностями. Она приподняла бровь, находя это ностальгическим. — Серьезно, я не уйду, пока ты не впустишь меня, — в ванную, в его голову, в его дела, просто чтобы знать, что он в порядке, что они в порядке, и что он не собирается уходить (или умирать). Он удивленно моргнул, и она не смогла сдержать волнения. У нее закружилась голова от осознания того, что он не ожидал, что она будет стоять на своем. Они больше не были детьми, и она не собиралась, чтобы ею так легко помыкали. Он попытался впиться в нее взглядом, делая ударение на слове «пытался». В основном он просто выглядел усталым. Когда он прислонился к дверному косяку, положив голову на косяк, это ему не очень помогло. Она поняла, что он очень устал. О, конечно, он устал, все они устали, но эту позу трудно было игнорировать. — Почему ты такая упрямая? — спросил он, его голос приобрел хриплый тенор, который отражал тяжесть его худобы. Она сардонически фыркнула, подумав, что ему это вряд ли понравится. — Почему ты такой упрямый? — бросила она ему в ответ. — Я не упрямый, — решительно ответил он. — Я просто хочу помыться, без вас, один. Я не ребенок, Ваня, мне не нужна помощь в купании, — что-то натянулось в его голосе, снисходительный тон резко смешивался с чем-то враждебным, если бы у него хватило на это сил. Что бы это ни было, она не думала, что он делает это специально. Это прозвучало слишком вяло для него, монотонно, но все же как-то едко. — Нет, — ответила она. Она знала, что он не ребенок. Иногда это было все, что она видела в нем - ребенок, злящийся сверх всякой разумной причины, капризный, требовательный и уважаемый. Но иногда она видела старика в его глазах. Это выражалось в том, как он смотрел на них, как будто он ждал очень долго, чтобы находиться здесь, и он был согласен с тем, что это не идеально. Тот Пятый, которого она знала в детстве, был одержим идеей совершенства: делать все в точности так, как задумано, ни один волосок не сошел с места, ни одно действие, совершенное случайно. Пятый, который вернулся, был совсем не таким, примеряясь со своими ошибками, как с фактом жизни. Тот Пятый, что вернулся, не останавливался и не зацикливался на ошибках, как в детстве. Он уже приступал к следующему плану, к следующему действию, прежде чем кто-либо успел заметить, что это было ошибкой. Казалось, он делал это и со своими ранами, забывая о них, даже когда они у него появлялись. — Но никто тебя не видел, и мы беспокоимся. Теперь настала его очередь недоверчиво приподнять бровь. — О чем? О чем? Он был не из тех людей, кто задает глупые вопросы случайно. — Не будь таким упрямым, Пятый. Он не отреагировал, в его глазах был тот же вопрос, выжидающий, застывший. Неужели он... действительно не понимает? Как он мог не понимать, что он их брат, и это беспокойство о нем уже априори было у них? Какие причины ему нужны, чтобы позволить им заботиться о себе? Неужели он действительно так мало им доверяет? — Ты ранен? — Нет, — это ложь. Она чувствовала это в его голосе. Это должно было быть больше, чем недоверие. Что-то было не так. Он, возможно, и не доверяет им, но это не объясняло все его уклонения от заданного вопроса. Здесь было что-то большее. — Ты боишься, что мы осудим тебя, если это так? Он издал тихий горловой звук, похожий на насмешку или что-то вроде отвращения. Его губы скривились. — Заткнись. Ваня не могла сдержать мысленного восторга от победы. Она нашла его слабое место. У Пятого всегда было большое эго, и он всегда ценил их мнение. Это был такой разительный контраст с человеком, который вернулся к ним, но опять же, возможно, все это было частью его поступка. Должно быть, прозрение отразилось на ее лице. Пятый отпрянул, дверь захлопнулась, и будь прокляты ее пальцы на ногах. Черт возьми, она не собиралась позволить ему отгородиться от нее, когда она только что нашла трещину в его броне. О, она своего добьётся. Она собиралась убедить его маленький жучиный мозг, что его любят, и будь она проклята, если ляжет спать, не позаботившись о каждой его ране. Дверь скрипнула, когда открывалась, но ей было все равно; она не раскололась и не слетела с петель, так что все было в порядке, она полностью контролировала ситуацию. Пятый попятился через ванную, пока не упёрся спиной в стену, шипя, как разъяренная змея. Она все еще была в восторге от своей победы, и теперь, стоя с ним в ванной, она чувствовала, насколько он не в себе. Она закрыла дверь, опустила крышку унитаза и сурово ткнула в нее пальцем. — Сядь. Он пристально посмотрел на нее. Ну что ж, он уже впился в нее взглядом, но, казалось, удвоил его по ее команде. Она остановилась, чтобы посмотреть на него, чувствуя, как открывшийся вид портит ее радость от того, что она вошла. Он выглядел дерьмово, одежда была в крови и пятнах пота, взъерошена, порвана и не поддавалась ремонту. Ему понадобится новая одежда, как и всем остальным. Его бледная кожа была липкой от пота, а волосы прилипли ко лбу в беспорядке прядей. Он наблюдал за ней, его глаза были слишком яркими, слишком маниакальными на её взгляд. Было больно видеть его таким. — Серьезно, — успокоила она его. — Я не причиню тебе вреда. Он издал еле слышный недовольный звук языком, отвернувшись от нее. Он перешел от стены к ванне, усевшись на край вместо унитаза. Конечно, это не совсем то, что она просила, но она согласится. Она оставила припасы на раковине и встала перед ним. Она остановилась, чтобы еще раз хорошенько рассмотреть его. Ее тень упала на него, и внезапно она увидела, о чем говорил Лютер. Он выглядел маленьким, взгромоздившись на бортик, одна рука вцепилась в рубашку, и от него волнами исходил глубокий дискомфорт. Он даже не взглянул на нее. Это было неправильно, это зажгло в ней огонь тревоги. Пятый всегда казался ей большим, и видеть его таким маленьким было для неё редкостью. Она присела на корточки, может быть, чтобы смягчить чувство, которое он вызвал у нее, может быть, чтобы получше рассмотреть его лицо. Здесь, внизу, его дискомфорт выглядел как гнев, недовольный и резкий, но без огня. Она потянулась к его руке, его глаза метнулись к ней. Он отстранился, отклонившись назад с тихим рычанием. Ее рука замерла на полпути, она нашла его глаза под копной волос. Тихая ярость кипела под океаном тьмы, которую она не могла понять. Гнев, однако, она испытала. Она чувствовала, как он отдается эхом в ее собственной яме запутанных чувств у основания груди, скручиваясь и вызывая дискомфорт, способный её задушить. Как он отпрянул, и то, как он держал рубашку. Глубоко спрятанная ярость вытекала из него, извиваясь в страхе и изнеможении. Что, по словам Лютера, сделала Эллисон? Толкнула его? Ударила его? Что бы это ни было, Пятый воспринял это не очень хорошо. — Эллисон сделала тебе больно, — сказала она. Его глаза дернулись, и он нахмурился еще сильнее. Она знала, что делает правильный выбор. — Она не это имела в виду. — Заткнись, — выплюнул он, снова весь такой острый. Она поморщилась. Он был не в себе, у нее было преимущество, даже если она не знала, как его оценить. Но это не означало, что она могла прорваться сквозь его барьеры без какого-либо сопротивления. Возможно, он сказал это уже во второй раз, но на этот раз ему было еще больнее. Осторожно, сказала она себе. Хрупкий, с острыми краями. Харлан иногда бывал таким. Она просто должна быть терпеливой. Отрази в себе спокойствие, которым она хотела поделиться с ним. — Правда, — сказала она ему, снова потянувшись к руке, сжатой на его рубашке, защищающей грудь. Он смотрел на нее, не мигая и внимательно следя за каждым ее движением. Он едва дышал, держась прямо. Ее мышцы ныли от одного взгляда на него, она не могла представить, какое напряжение он испытывал. Он, казалось, был слишком поглощен ею, чтобы даже заметить. Ее пальцы нащупали голую кожу на его руке, отрывая его окоченевшие пальцы от ткани. Твердые мозоли и мягкая кожа смешались, его рука была покрыта волдырями и потертостями и казалась намного жестче против ее собственных нежных пальцев. Он сопротивлялся ее притяжению, но на этот раз не отшатнулся. — Она беспокоится, — она имела в виду Эллисон, но в некотором смысле и саму себя. Они все были встревожены, мальчики не так хорошо это показывали. — ты никогда нам ничего не рассказываешь. Его глаза закрылись, подавляя гнев под тяжестью чего-то еще, что она не могла разобрать. — Я всегда говорю именно то, что тебе нужно знать. Она чуть не рассмеялась от такой дерзости. Он не сказал ей, что она была причиной апокалипсиса, и это, безусловно, было уместной информацией. Она точно знала, что у остальных с Пятым такая же проблема. Где-то в его голове существовал интересный разрыв между тем, что было и что не было важной информацией. Ей было бы еще смешнее, если бы она не понимала почему. За все время, проведенное в одиночестве, он, наверное, разучился разговаривать с людьми. Она задавалась вопросом, теряются ли разговоры в его голове, как это бывало с ней, когда она разговаривала у стен своей комнаты, чувствуя себя призраком в собственном доме. — Твои раны не в счёт? — пусть все идет своим чередом. Она могла ворчать на него по поводу всех остальных случаев, когда он не выглядел так, как будто хотел убежать в небытие. Он снова покосился на нее, полуприкрыв глаза и поникнув. Его взгляд скользнул между ней и ее ладонью поверх его. Несколько секунд он прокручивал свои мысли, его левый глаз подергивался, а челюсти сжимались и разжимались. Когда он заговорил, его голос был низким и хриплым, наполняя слова такой глубокой болью, что она не знала, что с ней делать. — Вы все сговорились против меня. Она растерянно заморгала, глядя на него. Что? — Нет, нет, нет. Пятый, мы не... — о боже. Теперь все обрело смысл! Конечно, он был параноиком. Истощение делает это с людьми, но Пятый не был нормальным человеком. Паранойя была для него чем-то вроде хлеба с маслом. — Ох, — буря страха в его глазах внезапно обрела смысл. То, как он все время отшатывался, то, как отказывался даже признать свою слабость. Это причиняло боль, разбивало ей сердце и заставляло плакать из-за него. Он действительно думал, что они могут причинить ему боль. Вот почему он все время спрашивал, почему, почему их это волнует? Он действительно нуждался в ответе. Боже, ему нужен был только один ответ, и Ваня снова подвела его, а остальные не понимали... не могли понять. У них не было системы отсчета, они все доверяли друг другу на базовом уровне. Ваня поняла. Она вспомнила, каково это – не быть частью семьи, мысль о том, что они могут заботиться о ней в любом чужом и странном смысле. Из-за этого было так трудно принять любовь Эллисон такой, какая она есть. Но после всего, что случилось, после всего, что сделала Ваня. Тот факт, что она была прощена, доказал ей, что они все еще любят ее, несмотря на все ее ошибки. Они будут там, чтобы помочь ей пройти через это. Они доказали это, отправившись с ней на ферму Сисси. Они доказали это, когда забрали ее, бомбу, с собой в прошлое. Они доказали это, когда Бен добрался до нее в тюрьме и использовал свою жизнь как ключ к ее свободе. Как, черт возьми, она должна была доказать все это Пятому? Потребовались потрясающие события, чтобы доказать ей это. Она сморгнула слезы, понимая, что гладит тыльную сторону его ладони в основном для собственного удобства. Ей нужно было что-то сказать, что угодно. — Мы не сговорились против тебя, Пятый. Мы просто беспокоимся. Выражение его лица стало несчастным, и она поняла, что сказала что-то не то. Она понятия не имела, что правильно, а что нет. Отчаяние в его глазах никуда не делось, хмурое выражение лица сменилось чем-то отстраненным и апатичным. Как будто он ушел, не двигаясь с места. — Пятый? Он посмотрел на нее сверху вниз, моргая, чтобы рассеять туман, но тот так и не рассеялся. Ее сердце кричало, чтобы она сделала что-нибудь, прежде чем он действительно уйдет. Она снова потянулась к нему, ее пальцы колебались на его галстуке. Она не могла просто раздеть его, независимо от того, как далеко он был в своих мыслях. Он никогда не простит ее, даже если это будет ему выгодно. — Можно посмотреть? Его взгляд лениво скользнул вниз, туда, где она играла с его галстуком. Он помолчал, размышляя. Она практически чувствовала, как его мозг переворачивает все это в голове. Он неуверенно вздохнул, и она сжала руку, которую все еще держала в своей. Это не было разрешением, но она не думала, что получит его на самом деле. Она встала и одним движением развязала ему галстук. Он не двигался, пока она не потянулась, чтобы снять его. Положив руки по обе стороны головы, он снова отстранился от нее, но не в том направлении, как будто пытался остановить ее, но не смог. Это снова поразило ее решимость, часть ее шептала, что она не должна быть здесь, она должна отступить и позволить ему остаться одному, он не хотел, чтобы она была здесь. Он никогда не хотел, чтобы она была там. Она проглотила это, глубоко спрятала. Но сейчас было не время. Не важно, чего он хочет, сейчас она должна убедиться, что он не нуждается в ней. Когда она посмотрела вниз, его лицо исказилось, отражая бурю мыслей в его голове. Ей нечего было сказать, нет слов, которые она еще не сказала бы ему. Вместо этого она издала тихий звук, мягкий и успокаивающий, как для Харлана. Она потянулась за галстуком и начала натягивать его ему на голову. На этот раз он не дрогнул, она хотела считать это победой. — Я не животное, — отрезал он. Победа мгновенно испортила ей настроение. Она отстранилась, прихватив с собой галстук. — Нет, Пятый, я никогда не говорила, что ты животное, — она снова присела, нависая над ним, вероятно, не облегчая его дискомфорт. Она взяла его руку в обе свои, начав рисовать мягкий узор на тыльной стороне ладони. Она обычно делала это, чтобы заземлить Харлана, и надеялась, что это немного развеет туман в его глазах. Его взгляд упал туда, где она держала его за руку, но пропасть между ними зияла непроходимой. Он никак не отреагировал на ее слова, как будто даже не слышал ее. Она сглотнула комок, растущий в горле, сосредоточившись на нем без особого желания. Она хотела, чтобы он услышал ее, и если это означало, что она высосет все звуки из комнаты, то она сделает это. — Прости, если я когда-нибудь заставляла тебя чувствовать себя таким. Он все еще смотрел на то место, где ее руки поймали его, наблюдая за ее следами на коже под большими пальцами. В нем было столько страдания, когда он вздохнул, смущение и боль промелькнули на его лице. Она потянулась к нему, желая успокоить смятение нежным прикосновением. Это болезненно напомнило ей маму, как она обычно обнимала их за щеки, когда они плакали, чтобы поймать слезы, прежде чем они упадут. Пятый не плакал, она не была уверена, сможет ли он. Когда она протянула руку через бездонное пространство между ними, он снова отпрянул от нее. Она знала, что он сделает это, она старалась не обращать внимание на боль, но это все равно было больно. Поэтому, когда он отстранился от нее, она ждала, балансируя между ними. Она будет ждать здесь конца света, чтобы встретить его на полпути. Он просто должен был вернуться к ней. — Я не причиню тебе вреда. Наконец его глаза снова встретились с ее глазами, в них был вопрос, а на лице застыла глубокая апатия. Он медленно выпрямился, чтобы не наклоняться так далеко от нее. Он не возвращался, но, по крайней мере, не отступал. Она попытала счастья, ее пальцы нашли его кожу, практически горящей под ее прикосновением. Его глаза закрылись, выражение лица стало отсутствующим. Он не отреагировал иначе, не вздрогнул и не отшатнулся, не наклонился и не принял ее. Пропасть между ними болела, и она ничего не могла с этим поделать. Он наконец кивнул, и если бы она не держала его голову, то вообще не увидела бы этого. Это было разрешение, поняла она. Это действительно потрясло ее, когда она наконец поняла это. Она отодвинулась и встала. Он вздохнул, напряжение немного спало с него. Из-за недостатка энергии он выглядел так, словно сдавался. Было больно, но она не могла отрицать, что почувствовала облегчение. Она потянулась к его рубашке, но он оттолкнул ее руку, даже не открывая глаз. Она остановилась, застигнутая врасплох. Ну, она думала, что он сдался. Вероятно, всё не могло быть так просто. С Пятым всегда было нелегко. Он открыл глаза, чтобы встретиться с ней взглядом. Его взгляд мог бы быть в какой-то степени яростным, если бы он не устал, сейчас же его взгляд казался пустым с лёгкой примесью возмущения. К её облегчению, он сам начал расстегивать свою рубашку. Она отступила в сторону, чтобы не загораживать свет. Он остановился, прищурившись, потом продолжил, когда она осталась на месте. Ваня действительно не могла винить его за то, что он нервничает; она тоже нервничала, после всего, что случилось с ней за последние двадцать четыре часа. Она быстро отвлеклась на кожу, которую он медленно обнажал. Глубокие пурпурные и желтые цвета начинались чуть ниже ключицы, расцветая в виде многочисленных точек. Она с трудом сглотнула, боль сочувствия эхом отозвалась в её груди и животе. Эллисон не нужно было бить его, чтобы вызвать плохую реакцию. Неудивительно, что он так недоверчив к ним. Она действительно причинила ему боль. Или, по крайней мере, напугала его. — Что? — проскрежетал он, слишком тихо для своей дерзкой натуры, но она могла слышать недовольные нотки в его голосе. Она поняла, что пристально смотрит на него. — Извини, — машинально произнесла она, но глаз отвести не смогла. Затем он посмотрел вниз на себя, апатия в его позе стремительно исчезла. Он встал и пересек ванную, встав на цыпочки, чтобы увидеть свою грудь и живот. Он не знал, поняла она с болезненной тревогой внутри себя. Он долго стоял неподвижно, глядя на свое отражение. Тишину нарушил голос Диего, донесшийся из-за двери. — Эй, я принес лед, — раздался один тяжелый стук, затем ручка задребезжала, и дверь открылась. Пятый хмуро посмотрел на нее, потом на дверь, подняв руку, чтобы быстро застегнуть рубашку. Диего ворвался без всякого такта, полный идиот. Ваня вздохнула. Пятый схватил ближайший предмет – это был марлевый пакет – и швырнул его в брата. Он отскочил от лба Диего, и тот обиженно хмыкнул. — И зачем ты разбрасываешься вещами? — Стучать не пробовал? — сплюнул Пятый, и часть его огня вернулась. Ваня знала, что гнев – это адское топливо. По крайней мере, она могла сказать, что Пятый не был так зол на нее, что она чуть не пробилась сквозь его броню. Проклятый Диего. — Я принес тебе лед... и, о, можешь не прятать свои синяки, я их уже видел. Пятый издал неопределённый звук, и только ее суперслух уловил его. Она могла бы использовать его, чтобы расколоть отель пополам, если бы у нее было меньше контроля, несмотря на всю боль и ярость, скрытые в таком крошечном маленьком звуке. Диего снова посмотрел на нее. Он хотел сказать что-то ещё, но быстро передумал, встретившись с ней взглядом. — Э-э, Ваня? — Диего, выйди, пожалуйста. — Да-да, я уже ухожу. Не переживай. Только не взрывай отель. — Вон! — сказала она чуть громче, и если свет замерцал, то ничего страшного. Он поставил ведро на землю, словно предлагая мир, и выскочил за дверь, мгновенно закрыв ее за собой. Ваня вздохнула, желая, чтобы ее сердце перестало колотиться. Она любила своих братьев, но иногда они были действительно невежественными. У неё почти получилось расположить к себе Пятого, а Диего взял и своим приходом испортил все её старания. Пятый засмеялся, тихо, но легко и искренне. Это высосало из нее всю злость. Серебряный звон в ее ушах смягчился, и она почувствовала, как ее сила мгновенно отступила. Она снова посмотрела на него, и ее сердце подпрыгнуло от легкой улыбки, искривившей его губы. Она была немного грустной, но Ваня не обратила на это внимание. — Что? — спросила она, и ее голос прозвучал тихо даже для нее самой. — Ты просто представь, что было бы, если бы в детстве у тебя были твои силы? Она тоже немного посмеялась над этим. Ей претила мысль, что она только что напугала Диего, заставив его послушаться её. Вероятно, это не показалось бы ей забавным, если бы Пятый не находил это таковым. Она бы чувствовала себя неловко, запугивая кого-то после того, как дважды чуть не покончила с миром. Но Пятому это показалось забавным, и она решила, что в этом нет ничего страшного. Она подошла к ведерку со льдом и предложила его Пятому. Он взял его, посмотрел на нее, потом снова на ведро. — И что мне с этим делать? — это был честный вопрос, его обычная резкость почти отсутствовала. Возможно, только возможно, она искупила свою вину, выгнав Диего. — Это для синяков. Он приподнял бровь, давая ей понять, что для него это был недостаточно хороший ответ. — Ну, возможно, сначала мне стоит осмотреть тебя. Прости, — она хотела подойти ближе, но не была уверена, готов ли он к этому. Его глаза дрогнули, губы искривились, как будто он о чем-то напряженно думал. Затем он снова повернулся к зеркалу, расстегнув рубашку. Он поставил ведро на крышку унитаза справа от себя и свободной рукой очертил контур одного из цветущих синяков. Она пересекла ванную и встала слева от него, мягко коснувшись его локтя на случай, если он не услышал ее приближения. Он не вздрогнул, но его голова дернулась, чтобы посмотреть вниз, туда, где она коснулась его, поэтому она быстро отодвинулась. — Прости, — повторила она. Он посмотрел на нее, его мысли все еще бурлили на его лице. — У тебя же нет ничего... такого? — он указал на себя. Она моргнула, положив одну руку на сердце. — Нет, вовсе нет, — она никогда даже не видела таких синяков. Она приподняла рубашку, обнажив живот, чтобы доказать им обоим, что она права. — У остальных? — его глаза впились в неё, в них таилось странное чувство срочности, которого она не понимала. — Ни у кого, кого я проверяла. Я проверяла Эллисон, Лютера и Диего. Клауса осматривал Диего и он ни о чем подобном мне не говорил, — она не смогла сдержать гримасу, которая исказила ее лицо, когда она посмотрела на него. Он снова застегнул рубашку одной рукой. — Ты уверена? — Да, — она нахмурилась, беспокойство плавно смешивалось с тревогой, которую она уже ощущала. — Почему ты спрашиваешь? — Потому что... — он оборвал себя, изменив позу так, что его бедро уперлось в раковину. Это действие не выглядело случайным, скорее необходимым. — Знаешь, не бери в голову. Ничего особенного. Она приподняла бровь, глядя на него, наблюдая, как он прерывает бессмысленную попытку надеть на себя пустую, непроницаемую маску. — Ничего особенного? — повторила она. Он слегка усмехнулся, закатив глаза. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но потом передумал. Вместо этого он вздохнул, как будто ему просто не хватало воздуха в комнате. — Ты выглядишь так, будто тебя подстрелили, — сказала Ваня. — Так и есть, — пожал он плечами. — Вообще-то даже несколько раз. Не забывай, в тебя тоже стреляли. В нас всех. Это часть нашей жизни. Добро пожаловать в Академию Амбрелла. — Стреляли, да. Но эти синяки... — она потянулась к его руке, снова сжимающей его рубашку. На этот раз он не отшатнулся, к ее большому облегчению, но его рука метнулась вниз, прежде чем она успела ее поймать. Его рубашка распахнулась, и вместо этого она потянулась за ней, распахнув ее одной рукой. Она поморщилась, внимательнее рассматривая синяки. Таких больших синяков было всего четыре, но он был покрыт и другими синяками и царапинами. На нижней части живота виднелась путаница из небрежных швов. На его руке всё ещё был маленький порез, который он получил в первую ночь после возвращения, но, по крайней мере, он уже заживал. Были и другие крошечные порезы, одни были свежими, другие старыми. Но синяков было больше, она даже не могла их сосчитать. — Их слишком много, Пятый. Он снова пожал плечами с отсутствующим выражением лица. — Ты, наверное, очень устал. Он издал резкий звук, который мог бы быть смехом, но он был слишком печальным, и это заставило ее вздрогнуть и отпрянуть от него. — Ты даже не представляешь. Она с трудом сглотнула, прочищая горло от комка, угрожавшего задушить ее. Его смех все еще звенел у нее в ушах, оседая на коже, как электрический разряд. Смех человека, который разучился плакать. Она не могла плакать вместо него, но, боже, она хотела этого. — Что ты собираешься с ними делать? — спросила она вместо этого, не осмеливаясь пересечь еще одну границу. — Хм? Это всего лишь синяки, Ваня. — А с этим? — она указала на путаницу швов на его нижней части живота. Он проследил за ее рукой, раздраженно цокнув. — Я совсем забыл об этом, — признался он. — Может, тебе лучше присесть? Он не шатался на ногах, но раковина была действительно единственной вещью, которая удерживала его в вертикальном положении, и даже она могла видеть это. Она не хотела ловить его, если он вдруг упадёт. Он издал негромкий звук согласия и повернулся, чтобы снова схватить ведро. Он молча передал его ей, усаживаясь на крышку унитаза. Он перекинул одну ногу на другую, создавая своеобразный барьер, который она не могла не заметить. Она подавила вздох. Он не выгонял ее, он позволял ей заботиться о себе. — Наверное, мне следует проверить твои ребра... — Они просто треснули, я бы знал, если бы они сломались, — Пятый глубоко вздохнул, словно проверяя себя. Он поморщился, положив руку на левый бок. — Треснули, — прохрипел он. Она надеялась, что он был честен. Она схватила спирт с раковины, мочалку с вешалки над унитазом и снова встала рядом с ним. С табуреткой было бы проще, но в мотеле не хватало мебели для ванной. Мочалка была не очень хорошая, колючая и жесткая, но она сделала свою работу, и никому не пришло в голову захватить ватные шарики в магазине. Сначала она очистила путаницу швов. — Откуда это? — спросила она, надеясь, что её слова прозвучали непринуждённо. — Первая неделя, осколочное ранение, сначала зашитое мамой в Академии. Несколько дней назад оно снова открылось, и мне пришлось в спешке зашивать его, — это было похоже на то, как будто он читал сценарий или, возможно, манифест его травм, хранящийся в его собственной голове. Слова были сказаны ровно и монотонно, протяжно. — А синяки? — О, два синяка, — сказал он с фальшивой легкостью в голосе. — Этот, — он указал на тускнеющее пятно на боку. — Я получил от парней, работающих в комиссии. Помнишь тех чудаков, которые гнались за тобой по кукурузному полю? — Да, помню, — фыркнула она. — А этот, — теперь он указал на порез на лбу, который также был прикреплен к синяку. — Этот я получил от Лайлы, которая швырнула в меня сковородкой. Проклятая сковородка. — А как насчет этого? — она указала на один из синяков на его груди. — А этот не имеет значения. — Неужели, Пятый? — недоверчиво спросила она. Он тяжело вздохнул, и от пронзившей боли слабо застонал. — Я не хочу об этом говорить. Она остановилась, глядя ему в лицо. Он прислонился к задней стенке унитаза, оперся головой на железную вешалку и закрыл глаза. — А почему ты спросил, есть ли они у кого-нибудь из нас? — Ваня, — в его голосе прозвучало предостережение, и она прислушалась. Она опустила голову, подавив очередное извинение, и перешла к следующему порезу. Она прибережет это на потом. Она попыталась снова завести разговор, но Пятый упорно сопротивлялся, давая ей уклончивые ответы, а иногда и совсем отмалчиваясь. Через некоторое время она сдалась. Он оставался неподвижным все это время, не дергаясь, не вздрагивая и даже не делая резких вдохов, когда она промачивала порезы спиртом, вызывая жжение. Он никак на нее не реагировал, но она знала, что он не спит. Он был похож на живую куклу, позволяя ей молча ухаживать за собой. Это показалось ей странным, но она все равно согласилась на сотрудничество. Она хотела проверить его ребра, и ощущение чужой руки на своей грудной клетке наконец вызвало ответную реакцию. Он резко поднял голову и быстро заморгал, пытаясь избавиться от тумана в глазах. — Что... — Все в порядке, — успокоила она его, мягко подталкивая его обратно, избегая синяков. Он нахмурился, но проигнорировал её движения, а когда она отстранилась, огрызнулся: — Счастлива? Он и раньше говорил правду. Ничто не казалось неуместным. Не счастлива, но, по крайней мере, довольна. — Сядь, пожалуйста. Он вернулся в прежнее положение без дальнейших комментариев, все еще хмурясь. — Я собираюсь проверить твою голову на предмет травм, — она показала ему свои руки, она не хотела, чтобы он отшатнулся от нее, поэтому было лучше, по крайней мере, предупредить его, прежде чем хватать за голову. Он неуверенно покосился на нее, потом пожал плечами. Он наклонил голову, и она запустила пальцы в его волосы. Она обыскала его голову, обнаружив несколько пятен засохшей крови возле виска и за ушами. — Это не мое, — сообщил он ей, когда она не смогла найти, откуда шла кровь. Она прервала свои поиски. — А? — как, черт возьми, ему удалось запачкать волосы чужой кровью? И когда же? — Да, — только и сказал он поначалу. Он поднял глаза после затянувшейся на несколько мгновений паузы, сопротивляясь ее рукам, все еще лежащим в его волосах. — Ты знаешь всех, кого я убил, и я сделал это, чтобы вернуться домой. Она не хотела приходить к такому выводу, когда нашла кровь у него в волосах, но знала, что в этом нет ничего удивительного. Они все убивали людей. Она убивала людей, много людей. Она посмотрела ему в глаза, и заметила, что в его взгляде таилась тихая уязвимость. Он что-то спрашивал ее глазами, но она не могла разобрать, что именно. Когда она ничего не ответила, он продолжил: — Я сделал это, чтобы вернуться к своей семье. Внезапно ее осенило, почему он говорит ей это. Было очень важно услышать это от него. Он рассказывал ей об этом, потому что ему было стыдно за кровь, которую она обнаружила в его волосах. Она вздохнула, слова замерли у нее в горле. Пятый тоже не знал, как реагировать на ее реакцию. Непроницаемая маска появилась на его лице, когда он снова отвернулся от нее. — Всё, что ты делаешь, ты делаешь ради нас, — это был вопрос, это было утверждение, это была громкая истина, никогда не нуждающаяся в подтверждении. Она знала это, и ненавидела себя за то, что знала все это время, и все же по-настоящему поверила в это только сейчас. — Господи, Пятый. Он не дышал, внезапно поняла она. Он затаил дыхание, ожидая, что она что-нибудь предпримет. Интересно, чего он ждет? Ваня проглотила отвращение – не к нему, а к чужой крови – и начала тихонько чесать его волосы. Он издал тихий звук, наполовину выдох удивления, наполовину довольный сдавленный звук в горле. Она почувствовала, как ее губы дрогнули в улыбке. Пятый был колючим и в лучшие времена, но всем известно, что чесание кожи головы – самое прекрасное ощущение. Кроме того, он, вероятно, так изголодался по прикосновениям, что Ваня даже не хотела думать об этом. Но она все равно представила Пятого, проводящего всю свою жизнь в одиночестве, представила Лютера, теснящегося на крошечной лунной базе, Диего, принимающего мир в одиночку, Эллисон, изолированную в своем образце славы и поклонников, Клауса в наркопритоне где-то между реальностями, и Бена, навсегда исчезнувшего из их жизни. Ее семья, потерянная и рассеянная. Но они больше не были одиноки. Наконец-то они были вместе. И они собрались вместе из-за Пятого. По иронии судьбы, он был клеем. Ваня обвила его руками и притянула к себе его голову. Он мгновенно напрягся, резко вздохнув. — Что ты делаешь? — Это называется объятие, Пятый, — прошептала она ему в волосы. Он хмыкнул. — Я имел в виду, что ты... — она сжалась, его голос повысился, сорвался и затих. Он так и не расслабился, но больше не задавал ей вопросов и не сопротивлялся. Когда она отпустила его, он выглядел раздраженным, но не сильно злым. — Извини, — сказала она, смахивая с собственной щеки заблудившуюся слезинку. Он внимательно посмотрел на нее. — Ты в порядке? Она кивнула с легким смешком. — Да, я просто рада, что ты здесь. Он выглядел пораженным, но быстро вернул непроницаемую маску на лицо. Возможно, он хотел что-то сказать, но не стал произносить этого вслух, вместо этого просто наблюдая за ней. — Ну что ж, я закончила. Она быстро проверила его лоб. Ваня почувствовала жар, исходивший от его кожи, когда она впервые коснулась его лица, и это было трудно игнорировать, особенно когда она его обнимала или касалась его волос. У неё не было термометра, чтобы проверить. Во всяком случае, она могла и ошибаться. Через секунду-другую она отстранилась. — Тебе холодно? Его рот слегка искривился. — Нет, — солгал он. — Да, — поправил он секунду спустя. — У тебя жар. — Я знаю, — сказал он ровным голосом. — Не перегревай воду слишком сильно, а то будет еще хуже. К синякам надо приложить лёд, — она взглянула на ведро, которое уже почти растаяло. — Я найду несколько пакетов, чтобы сделать пакеты со льдом, и принесу их тебе, когда ты выйдешь. Он ничего не сказал, наблюдая, как она быстро вымыла руки, затем прошла через ванную комнату, собирая припасы, которые она принесла для него. По крайней мере, марля ей не понадобилась. Путаница швов была уродливой, но эффективной, так что она не собиралась ее трогать. Порез на его руке больше не кровоточил, ну и больше порезов не было. Он был просто избит до синяков, что было не намного лучше, но он хотя бы не истекал кровью. — Я приготовлю тебе что-нибудь поесть, — она направилась к двери. — Там должно быть что-нибудь для бутербродов, — сказал он. — И, э-э, Ваня? — она обернулась, когда он позвал её. — Спасибо, — он не смотрел на нее, но в его голосе звучала искренняя признательность. В её груди расцвело радостное тепло. — Нет проблем, — улыбнулась она, чувствуя, как улыбка охватывает все ее лицо. Она выскользнула за дверь, услышав, как позади нее, еще до того, как она закрылась, заработал душ. В тот же миг каждая пара глаз в комнате уставилась на нее. Она замерла, чувствуя себя оленем, попавшим в свет фар. — Она выжила, ура! — воскликнул Клаус с кровати. Диего сидел рядом с ним, положив ногу на подушку, а сверху положив свой пакет со льдом. — Ты долго была там. — С твоей лодыжкой все в порядке? — спросила она вместо ответа. Диего бросил взгляд на свою ногу. — Да, все в порядке, просто стало больно. Все прошло хорошо? Она улыбнулась, и ее торжество непроизвольно отразилось на лице. — Да, с ним все в порядке. Очень сильно ушибся, но ничего такого, что не заживет само по себе. — Он позволил тебе? — спросил Лютер, стоя в смежной двери. Она не слышала, как он появился, что было удивительно, учитывая его размеры. — Да, это заняло немного времени, Диего, ты меня чуть не подставил — она бросила игривый взгляд в его сторону. Диего, к его чести, выглядел смущенным, но ничего не сказал. — Он что-нибудь говорил обо мне? — спросила Эллисон. Ваня покачала головой. — Ты сбила его с толку, Эллисон. Я даже не уверена, что он злится. У него температура, но она не очень высокая. Она, наверное, просто поднялась из-за пережитого стресса. Эллисон фыркнула, Диего издал такой же звук со своего места в комнате. Лютер тяжело вздохнул. Клаус был единственным, кто не издавал ни звука, он откинулся на подушки, глядя в потолок пустым взглядом. Ваня тоже вздохнула, чувствуя, как ее собственное напряжение давит на нее, как постоянный щипок в затылке. — Я иду спать, — сказал Лютер. Он повернулся и снова исчез в другой комнате. Она услышала, как двуспальная кровать заскрипела под его тяжестью, но больше об этом не думала. Эллисон кивнула, издав звук согласия в сторону пустой двери. Она встала с дивана. В какой-то момент она приняла душ и надела одну из белых рубашек. Она забралась под одеяло на оставшейся незанятой кровати. — Ты идешь, Ваня? — она указала на другую половину кровати. — Попозже. А где сэндвичи? Эллисон указала на стол в другом конце комнаты. Ваня быстро сделала бутерброд с зефиром, чувствуя приятную ностальгию. Она на цыпочках вошла в комнату Лютера и оставила бутерброд на видном месте, чтобы его заметил Пятый. Диего достал свежий лед для лодыжки, а также пакет и тряпки, чтобы завернуть его. Она сделала один такой пакетик и положила рядом с бутербродом. Когда все было сделано, она устроилась рядом с Эллисон. Лютер уже спал в соседней комнате, Клаус и Диего пристроились на одной из двуспальных кроватей. Эллисон заснула, читая газету, голова ее упала на подушку, волосы растрепались. Ваня улыбнулась своим братьям и сестрам, чувствуя, как тепло проникает в каждый уголок ее тела. Она легла, намереваясь не заснуть и дождаться Пятого, но сон быстро овладел ею. Через некоторое время она проснулась от толчка. Эллисон погладила ее по руке, а сонный голос сестры пробормотал что-то невнятное, но успокаивающее. Она сморгнула слезы и далекий сон – нет, воспоминание о том, как из ее семьи высасывали жизнь. Оно быстро исчезало, но тошнотворное чувство, которым оно окутало ее, не покидало ее. Она оглядела комнату, обнаружив полную темноту, но слыша легкое сонное сопение. Она прищурилась в темноте и увидела, что дверь в ванную была открыта, а в самой комнате было пусто. Эллисон перевернулась рядом с ней, сдвигая кровать. Ваня встрепенулась, чувствуя, что кошмар все еще цепляется за нее, даже когда образы исчезли. Она слышала, как Клаус бормочет что-то, а Диего ворчит во сне. В этой комнате больше никого не было, но ей нужно было убедиться, что вся её семья в безопасности. Это было глупо, но она не заснёт, пока не увидит, что все они в порядке. Она выскользнула из-под одеяла, на цыпочках пересекла пространство между кроватью и смежной дверью и прокралась в другую комнату. Она слышала, как храпит Лютер, видела его массивные очертания в постели и слабый свет, проникающий через окно. Пятого в постели не было. Лютер занял все пространство, распростершись на нем звездочкой. Она посмотрела туда, где оставила бутерброд, и обнаружила, что бумажная тарелочка и пакет со льдом исчезли. На кровати не хватало одного одеяла, но Лютера это, похоже, нисколько не беспокоило. Она почти не заметила Пятого в темноте, свернувшегося калачиком на одном из кресел в глубине комнаты, закутанного в одеяло так, что он почти потерялся в груде ткани. Она подошла к его креслу, тихо и осторожно, чтобы не разбудить его. Тарелка стояла на столе рядом с ним, и в ней не было ничего, кроме нескольких крошек хлеба. Он свернулся калачиком, зарывшись в ткань так, что она не могла его видеть. Однако она могла слышать его тихое дыхание, ровное во сне откуда-то из-под одеяла. Она улыбнулась, чувствуя, как звуки спящей вокруг нее семьи смывают с нее остатки тревоги. Она молча поплелась к своей кровати, свернулась калачиком за спиной Эллисон и провалилась в сон без сновидений.