Tangled in the Hanging Tree

Пятый попробовал последовать совету Вани насчет температуры воды. Он начал с тёплого душа, который всё равно заставил его очень сильно дрожать, и контролировать свою дрожь Пятый не мог. Его реакция была мгновенной, как будто фильтр в его мозгу наконец сдался и теперь все выходило наружу. Он не мог перестать дрожать, холод не покидал его. Поэтому он поднимал температуру все выше и выше, пока наконец не ослабил дрожь в конечностях и не смог ухватиться за какую-то иллюзию контроля. Он лежал на дне ванны, пока вода наконец не перестала переливаться розовыми и красными пятнами, стекая с него в канализацию. Он почти заснул, позволив чернильной летаргии захлестнуть его под онемевшими брызгами горячей воды. С огромным усилием он поднялся, выключая воду. Холод пробежал в ту же секунду, и Пятый снова задрожал. Стиснув зубы, ссутулив плечи, чувствуя, как кожа становится сырой и шершавой, он вытерся и натянул рубашку, которую оставила ему Ваня, и шорты. Он был рад, что ему не нужно возиться с пуговицами другой рубашки или беспокоиться о ее чистке. Подушечки пальцев онемели и сильно дрожали, что вызывало небольшой дискомфорт. Ему нужно было поспать. И поесть. Так что найти бутерброд, ожидающий его, было благословением. О, Ваня. Милая, заботливая Ваня. Она официально лучшая сестра, хотя она уже давно претендовала на звание любимой сестры. Не то чтобы у нее была конкуренция. (Эллисон тоже хорошая) — мягко упрекнула его Долорес. Ее бормотание стало громче, и теперь ее невозможно было игнорировать. Как будто она была здесь, пряталась где-то в комнате. — Я знаю, — прошептал он, стараясь не потревожить Лютера, который занял всю двуспальную кровать. (Ты все еще злишься.) На самом деле нет, уж точно не на Эллисон. Он был немного обижен на всех них, но это всё. Он не злился. Пятый, наконец, понял причины поступка Эллисон после того, как увидел свои собственные синяки. Диего, ворвавшись к нему в комнату, как бестактный идиот, сказал, что уже видел их, тем самым подтвердив всё, что нужно было знать Пятому. Он был без сознания в течение некоторого времени, когда они возвращались в мотель, и он предположил, что его семья не упустила такой возможности и осмотрела его, чтобы убедиться, что он не истекает кровью. Это был не первый раз, когда он забывал сказать им, что ранен. И, вероятно, не последний. Это объясняло, почему некоторые из его пуговиц болтались на застёжках, а некоторые и вовсе отсутствовали. Это объясняло поступок Эллисон, хотя ему от этого легче не стало. У него были смешанные чувства. Возмущенная ярость из-за нарушения личного пространства, глубоко укоренившийся стыд и смущение, которые он пока не мог объяснить, и, возможно, просто капля признательности, из-за которой всё это было трудно осознать. (Эллисон пыталась помочь.) Ну, она выбрала ужасный способ оказать помощь. (Ты обычно на всё реагируешь с гневом и нетерпением, так что не тебе её судить!) — рявкнула Долорес и в ее тоне послышалось раздражение. Пятый ничего не ответил, сосредоточившись на еде в своих руках, решив, что не хочет думать об Эллисон или о том, что он ей сказал. Он съел бутерброд слишком быстро, мягкость хлеба прилипла к нёбу, арахисовое масло почти застряло в горле. Ему было все равно, сочетание сладкого и соленого вкуса было божественным, захлестнув все его чувства волной дикого голода, из-за которого он проглотил бутерброд чуть ли не целиком. Он схватил со стола пакет со льдом, хотя теперь это была в основном вода в полиэтиленовом пакете, завернутом в ткань. Это было именно то, что нужно Пятому. Со щеками, все еще полными еды, застрявшей в горле, с тяжелым и болезненным комком в верхней части груди, он сорвал ткань и проколол пакет зубами. Вода помогла, запила еду и позволила ему нормально проглотить, несмотря на сухость во рту. Он был рад, что никто не проснулся и не видел, как он поглощает бутерброд, словно не ел уже несколько дней. Он подумал, не сделать ли еще один, вытирая рот тыльной стороной ладони и облизывая пальцы. (Тебе станет плохо, если будешь есть слишком много. Не жадничай.) Это был потрясающе. Пакет и ткань оказались в мусорном ведре, тарелку он швырнул на угловой столик, оценив кресло рядом с ним как возможную перспективу для сна. Пятый знал, что он сможет спать без одеяла, но он хотел взять одно. Ему всё ещё было холодно, его тело до сих пор боролось с мелкой дрожью. Еда уже помогала, укрепляя что-то неустойчивое внутри него в приливе сахара и насыщения. Но этого оказалось недостаточно. Он стащил одеяло с пола, где Лютер сбросил его с кровати, и рассеянно накинул его на плечи. С минуту он смотрел на брата, созерцая пространство, оставшееся между его рукой и краем. (Там будет тепло) — мягко сказала ему Долорес. Он попытался представить себя лежащим рядом с Лютером, почувствовал, как по коже поползли мурашки, как будто Ваня запустила пальцы ему в волосы. Его тело сотрясала дрожь, но не от холода. В следующую секунду он запустил руку в волосы, пытаясь смыть воспоминания. Он должен был признать, что это было приятное ощущение, но в подавляющем большинстве случаев так оно и было. Это затмило его разум и заставило чувствовать себя голым и беззащитным. Затем она прижалась к нему всем весом, сжав его так, будто боялась, что он вот-вот исчезнет. Двойная порция физической привязанности была для него слишком велика. В сочетании с Лютером, несущим его, объятиями Эллисон из прошлого (которые, как ему теперь казалось, были несколько дней назад), руками его братьев и сестер на плечах, когда они готовились к очередному прыжку во времени... и всеми остальными, всеми крошечными несущественными прикосновениями и мазками, которые Пятый пытался игнорировать. Все это внезапно нахлынуло на него, покалывая кожу с ощущением дюжины фантомных воспоминаний. Это было уже слишком. Он плотнее завернулся в одеяло, в попытке сбросить с себя ощущение фантомных прикосновений. Его мысли были зажаты в тиски, застывшие, но несущиеся бессвязно в течение нескольких секунд. Это было больше, чем ощущения, это были чувства, к которым они были привязаны. Как много доверия потребовалось ему, чтобы позволить Лютеру нести себя, потому что он действительно доверял ему. Мягкость Эллисон, когда она притянула его к себе, как будто она утонула бы без него, как будто она нуждалась в нем. А он через несколько часов ударил её под дых своими словами. Её рука прижалась к его груди, разжигая огонь и боль на месте прикосновения, и его мозг кричал, что она враг. Он знал, что это не так, он знал, что просто слишком остро отреагировал, что она была введена в заблуждение своим темпераментом и своим нетерпением, и на самом деле она и Пятый не так уж сильно отличались. Он, вероятно, сделал бы то же самое, если бы они были такими же упрямыми, как он. И зачем быть таким упрямым? Каковы были его доводы? Не было ничего, Пятый просто... он просто... иногда он приходил в ужас оттого, что не был таким сильным и собранным, каким притворялся для них, не таким крепким, каким пытался казаться для себя. Долорес была единственной, кто знал об этом. Но теперь, вероятно, и Ваня знала, судя по тому, как она смотрела на него, глядя своими грустными глазами в его, прикасалась к нему и заботилась о нем. Она оставила для него место в своем сердце, она оставила место в своем разуме, и она знала. Всё, что ты делаешь, ты делаешь ради нас, как будто это было что-то, о чем она раньше не думала, как будто это не было самой очевидной вещью в мире. Как и все остальные, они просто не понимали, как много значат для него. Как много он для них сделал! Они не должны были знать, им было всё равно. Руки в его волосах, восхитительное ощущение чьего-то мягкого и доброго прикосновения. От этого у него перехватило горло, стало трудно дышать. То, как она накинулась на него, ее руки сжимали его, как будто она пыталась удержать его, как будто она хотела, чтобы он черпал из нее силу. Он не мог дышать. Драться было не с кем, бежать было некуда, и он застыл, парализованный. (Пятый, дорогой. У тебя паническая атака.) Её голос отвлекал, прорываясь сквозь горячую сумятицу его мыслей. Он вздохнул и поморщился от того, как громко и резко это прозвучало. Лютер не пошевелился, и Пятый ещё раз вздохнул, потом ещё. Его хаотичные мысли немного поутихли, покалывание начало исчезать. Его болезненная хватка на одеяле ослабла ровно настолько, чтобы пальцы перестали гореть от напряжения. В течение долгого времени он сосредотачивался на своем дыхании, пока оно не стало тихим и нормальным, и не звучало так, как будто он только что пробежал марафон. (Паническая атака) — повторила Долорес все так же мягко, но теперь уже с почти выжидательным тоном. Пятый отмахнулся от неё, у него не было панических атак, с её стороны было довольно глупо даже просто сказать это. Кроме того, это не продлилось долго, всего лишь минуту, может даже меньше. Это был просто поток мыслей и ощущений, которые он не мог контролировать, и иногда это заставляло его телепортироваться, не думая, или иногда убивать людей, которых он не хотел убивать (что уже давно не происходило, большое спасибо). Это был лёгкий приступ нервозности, но он контролировал его. Он был в порядке. ( За один день у тебя было, по крайней мере, три таких «легких приступов нервозности». Вот только на этот раз ты застыл, как опоссум.) Иногда она бывает такой прямолинейной. Она вела себя ещё хуже, когда он так уставал, наверное, потому что она тоже устала. Устала от того, что он такой... ну, упрямый. Она начинала немного придираться. (О, пожалуйста,) — огрызнулась она громким голосом. — (Ты уже несколько дней на пределе своих возможностей, и совсем скоро ты совсем выдохнешься. Ты не можешь контролировать себя, твоё тело тебя совершенно не слушает, и теперь всё ещё хуже, потому что ты постоянно паникуешь от одной только мысли о том, что твоя семья хочет заботиться о тебе.) Тут... было слишком много слов для того, кого даже не было рядом. Он поймал себя на том, что ищет ее взглядом, стараясь не обращать внимания на то, что она говорит. (Не игнорируй меня.) Он даже не мечтал об этом. (Твои братья и сестры проявили к тебе немного доброты, и теперь ты не можешь игнорировать те чувства, которые вызвала их забота.) Он фыркнул и снова плотнее завернулся в одеяло. Как она вообще могла такое сказать? Он не игнорировал свои чувства.… Ну, ладно, возможно, и игнорировал, но для него это было нормой. Большую часть времени эти чувства были несущественны, и он знал, что не сможет избежать их. Но они мешали. Сильно. И, возможно, Долорес была права, он устал, запутался. Он чувствовал себя раздробленным и асимметричным, его контроль был слабым, а фильтры – все в неправильных местах. Так что да, он предположил, что чувствует то, чего не чувствовал уже давно. То, от чего он мог отмахнуться и игнорировать, но... не прямо сейчас. Возможно, он что-то почувствовал, когда Лютер нес его, или когда он позволил ему спать на его руках. Это был второй раз, когда Лютер нес его, и он знал, большому идиоту, вероятно, наплевать на это, но это что-то значило для Пятого. Если он сможет так доверять ему, то Лютер защитит его. Вот почему он выбрал его своим наблюдателем. Конечно, другого выбора у Пятого и не было, и да, в какой-то момент Лютер сбросил его с балкона, но он прикрывал спину Пятого. Всегда так делал. И Пятый определенно что-то чувствовал из-за всех объятий, которые он получил сегодня. Он понял, что объятий было всего два, но и это уже было слишком много, особенно учитывая его послужной список на тот момент. Одно из них было явно не для его комфорта, в основном для Эллисон, так что он мог почти не думать об этом и не чувствовать, как оно распространяет тепло в его груди, которое помогало немного облегчить боль. Во всяком случае, именно то, насколько нежной и тёплой она была, действительно тронуло его. Да, у настоящих людей есть это качество, но какая-то детская часть его настаивала на том, что физическая привязанность его семьи отличается от всего, что его учили принимать в Комиссии. Он не хотел больше думать о Ване. От одной этой мысли у него перехватило горло. Ваня, терпеливая и понимающая, самая наблюдательная из всей семьи... Ваня, заставившая его почувствовать себя человеком. Долорес усмехнулась теплоте его мыслей, на этот раз приятной. (Ты так по ним скучал.) Он усмехнулся, явно забывшись, позволив своему разуму блуждать в детских фантазиях. Конечно, он скучал по ним. Каждый день своей проклятой жизни он скучал по ним. Но это вовсе не означало, что он мог позволить себе быть таким же глупым, как Долорес. Ваня заставила его чувствовать себя мягким и податливым. В сочетании с снятием двухнедельного стресса надвигающейся гибели и, наконец, с тем, чтобы все они были здесь и в безопасности. И теперь, когда Долорес пыталась преодолеть последний из его барьеров, Пятый чувствовал себя немного сентиментальным в своем изнеможении. Ему пора было перестать пялиться на Лютера и лечь спать, пока его жена не придумала что-нибудь еще, о чем он мог бы подумать. Он прошаркал обратно к креслу в углу, найдя его таким же подходящим местом для сна, как и любое другое. Он растянулся на кресле, закутавшись в одеяло. Как только он позволил своему телу расслабиться на подушке кресла, завернувшись в одеяло, он почувствовал, что усталость навалилась на него сверху, и его поглотил сон.

***

Ему снились сны. Сначала они состояли в основном из пустыни, иногда из пустоты. Это были уже не те яркие сны, которые снились ему, когда Лютер нес его на руках. Они не были связаны, они тянулись вяло и расплывались в странные искажения ничего. Худшие из них пришли позже, болезненно сюрреалистические видения его самого и его братьев и сестер. Лютер, изолированный и одинокий, завернутый в пластиковую оболочку, как игрушка, которую Пятый не мог достать из коробки. А Лютер просто смотрел на него пустыми глазами, спрашивая, почему Пятый не может освободить его? Почему он вообще позволил этому случиться? Эллисон хватала ртом воздух, держась рукой за горло и разинув рот, как рыба, вытащенная из воды. Ее глаза горели яростью и ненавистью, и она кричала ему безмолвное осуждение, которое обжигало его кожу. Твоя вина, твоя вина, твоя вина! Диего не смотрел на него, он всегда поворачивался к нему спиной, и сколько Пятый ни пытался найти его лицо, он не мог. Наконец, погребенный в груде обломков, где он не мог повернуться и отвернуться, Пятый нашел его с лицом, вытертым начисто, словно пустая маска мертвой плоти. Клаус прошел сквозь него, как призрак. Вернее, призраком был Пятый, но даже Клаус не видел и не слышал его. Пятый хотел крикнуть им, чтобы они услышали, что он здесь, но его рот был зашит стальными тросами, и Клаус не смотрел на него, его глаза проходили сквозь него. Ваня стояла рядом, нежно целовала его в лоб, который горел, кровоточил и пульсировал. Когда Пятый посмотрел на нее, она была вся в крови, которая растеклась вокруг ее ног, унесла ее прочь и поглотила без единого звука или крика. Как бы Пятый ни боролся с потоком липкой крови, он так и не смог до неё добраться. Она утонула. Во второй раз он проснулся из-за сна с Ваней, которая провалилась под лёд. После этого он решил, что больше не будет спать. Он больше не мог видеть их такими. В животе у него начало поселяться беспокойство, и Долорес подозрительно притихла. Было около четырех утра, часы на прикроватном столике показывали ему сердитые красные цифры. У Пятого все болело, плечи и ребра ныли при каждом движении – постоянная, непрекращающаяся боль, которая отвлекала и раздражала. Еще больше раздражала собственная вялость. Он чувствовал тяжесть, и, вероятно, он мог бы проспать ещё целый день, если бы его не мучили кошмары. Он знал, что не уснёт, знал, что просто будет лежать, свернувшись калачиком в кресле, чувствуя себя неуютно и совершенно не засыпая. Поэтому он даже не стал пытаться. По крайней мере, сегодня утром его голова немного прояснилась. Больше никаких глупых эмоций или странных ощущений от объятий. Нет, вчера вечером ему хватило этого сполна, но теперь все было под контролем. Больше никаких приступов нервозности. Все это было запихнуто в крошечную коробочку, и, вероятно, именно поэтому Долорес предпочитала молчать. Лютер все еще похрапывал на двуспальной кровати, и Пятый вынужден был признать, что завидует крепкому сну брата. Дожидаясь, пока кофеварка подогреет воду, он на мгновение задумался о том, что же такое может сниться Лютеру. Он надеялся, что снилось ему что-то приятное, что бы это ни было. (Он надеялся, что ему не снился Лютер, завёрнутый в пластиковую коробку, как во сне Пятого.) Кофеварка звякнула, и Лютер, фыркнув, проснулся от этого звука. Он лежал на животе, прикрытый только простыней. Он приподнялся на руках, оглядываясь по сторонам, поворачивая голову и пытаясь что-то разглядеть в темноте. — Пятый? — прошипел-прошептал он. — Это ты? — Ложись спать, Лютер, — Пятый понизил голос едва ли не до шепота. — Всё в порядке, — добавил он, потому что Лютер выглядел немного встревоженным. — Почему ты не спишь? — голова Лютера повернулась в сторону Пятого, и он почти видел, как брат пытается разглядеть его в темноте. — Уже утро. Лютер фыркнул и плюхнулся обратно на кровать со стоном, который Пятый эхом почувствовал в его собственном изнеможении. Он был не единственным, кто чувствовал, что может спать вечно. Лютер долго не шевелился, пока Пятый сыпал растворимый кофе в кипящую воду, и он подумал, что, возможно, Лютер снова заснул или уже почти заснул, но неожиданно его брат снова заговорил. — Сейчас четыре часа утра. Было уже за полночь, когда Пятый в первый раз свернулся калачиком в кресле. Четыре часа - вполне приличное время для сна. Однако Лютеру и остальным наверняка понадобится немного больше. — Тогда иди спать. Он перевернулся на бок, чтобы сесть, и опустил ноги на пол, его силуэт в слабом свете окна казался огромной тенью над кроватью. Одного бодрствующего брата вполне достаточно. Это и так много для спокойного уединенного утра, которое Пятый так с нетерпением ждал, а, может, и не ждал (потому что он не был действительно одинок, если они все вокруг него спали). Пятый включил кофеварку, чтобы подогреть еще воды для Лютера, когда за его спиной зажегся свет, заливая комнату теплым желтым светом. Он повернулся, прислонился спиной к стойке и отхлебнул кофе. Он поморщился от вкуса (водянистый и чрезмерно обработанный...) и решил одним залпом выпить его. Пока он его глотал, кофе немного обжег его, но жар приятно согревал больное горло. Пустой стаканчик смялся в его руке и через секунду оказался в мусорном ведре, Пятый поморщился от вкуса. Лютер стирал с лица остатки сна, не торопясь, почесывая свою голову. И это проклятое воспоминание о Ване с ее пальцами в волосах вернулось, а вместе с ним и тихое, крошечное, настойчивое желание снова почувствовать себя настоящим. Будь проклята Ваня, будь прокляты все они за свою обидчивость, будь проклят он за то, что хочет этого и не знает, как с этим справиться. Кофеварка звякнула, вытряхнув Пятого из его мыслей. Лютер поднял голову, его глаза почти очистились ото сна, но у него всё ещё были тяжелые мешки под глазами. Пятый сделал для него кофе, поставил его на стол рядом с собой, и пошёл закрывать смежную дверь, чтобы не мешать остальным. Все они заслужили столько сна, сколько могли себе позволить, Пятый уже испортил утро Лютеру. И он не хотел портить его другим. Лютер потягивал кофе, Пятый чувствовал, что он наблюдает за ним. Он пересек комнату бесшумными шагами от двери обратно к кофеварке. Он уже пожалел, что смял стаканчик и выбросил его. Он все равно поставил кофеварку, чтобы нагреть еще воды. Лютер, возможно, захочет еще. Через минуту его брат прочистил горло, привлекая к себе пристальный взгляд Пятого. Он все еще смотрел на него поверх своего стаканчика, задумчиво хмуря брови. Пятый хотел спросить его, почему он так пристально смотрит, рявкнуть «что», чтобы он прекратил, но голос его не слушался, и он уставился на него, как идиот. — Иди сюда, — Лютер помахал ему рукой. Что-то в том, как он это сказал, в том, как мягко прозвучали его слова и как они скрутились вокруг Пятого, пробудило в нем беспокойство. Но это был Лютер, и ему нечего было бояться. Он мог бы (возможно, вероятно) справиться с их обидой этим утром, он мог бы игнорировать её и не думать об этом, и он был бы в порядке. В порядке, в порядке, в порядке. Он подошел и встал вне досягаемости, скрестив руки на груди. Он хотел спросить, хотел знать, почему Лютер все еще смотрит на него и ничего не говорит. Но он этого не сделал, его рот пересох и отказывался работать. Они остановились, чтобы продолжить свое нелепое состязание в гляделках, пока кофеварка не зазвенела в третий раз. — Хочешь еще кофе? — Пятый наконец обрел дар речи, его слова прозвучали немного резче, чем он того хотел. Лютер склонил голову набок и снова поставил стакан на стол. Язык его тела что-то говорил, чего Пятый не мог понять, ноги слегка раздвинуты, руки по бокам, выражение лица открытое и откровенно вопрошающее. — Что? — наконец спросил он. — Иди сюда. — Я уже подошел. Лютер фыркнул, что-то болезненное скользнуло по его лицу, угрожая разорвать Пятого пополам. Лютер покачал головой и наконец отвел взгляд. Через секунду он снова поманил его, махнув Пятому, чтобы он подошёл поближе. — Нет. Это потрясло их обоих. Пятый не ожидал, что его ответ прозвучит так грубо, так полно беспокойства, которое скручивалось внутри него и его было так трудно игнорировать. Он не собирался снова сходить с ума, и было легче сдержать это обещание, если они будут держаться на расстоянии. По крайней мере, до тех пор, пока он не обретет контроль над собой. (И когда это будет, спросила далекая часть сознания.) Глаза Лютера чуть расширились, рот слегка приоткрылся. — Пятый, — сказал он и выдохнул так, будто ему было больно. Пятый сглотнул, подумав, не отойти ли ему, не подойти ли поближе. Он не сделал ни того, ни другого, парализованный этим глупым.… что бы это ни было, отвращение-желание, заставляющее абсолютно ничего не делать, стоять и смотреть на брата так, словно у него украли все мозговые клетки. Они снова долго смотрели друг на друга, прежде чем Лютер нарушил молчание. — Эта рубашка тебе очень идет. Она соскользнула с одного плеча, и Пятый даже не поправил её. Он знал, что выглядит в ней до смешного маленьким, но для Лютера все были маленькими, так что это не могло быть единственной причиной, по которой он вел себя так странно. Пятый усмехнулся, закатывая глаза. — Для меня все вещи слишком большие, — с горечью сказал он. Лютер слегка поморщился. — Да, — снова воцарилось молчание, когда Лютер опустил взгляд на свои руки. — Ты когда-нибудь чувствовал себя... — он замолчал, щурясь и пытаясь подобрать правильное слово. — Ну, не знаю, неправильным? — одна из его больших рук легла на воротник рубашки, а пристальный взгляд снова обратился к Пятому. Пятый понятия не имел, что он имеет в виду, наклонив голову и позволив своему замешательству отобразиться на лице. — Ну, знаешь, — Лютер махнул рукой в его сторону. — Твое тело? Не кажется ли оно тебе неправильным? Пятый удивленно моргнул. Он полагал, что Лютер поймет какую-то особую разновидность дисфории, застряв в теле, не подходящего тебе по размеру, из-за чего ему становилось плохо, когда он слишком долго смотрел на собственное отражение. Ощущение неправильности во всем – от гладкости кожи до нежности собственных рук. Он нехотя посмотрел на свои руки сверху вниз, изучая лишенную шрамов кожу, образовавшиеся новые волдыри, ссадины и синяки от всех сражений. — Да, — ответил он после долгой паузы. — Полагаю, что да, — Пятый, по крайней мере, был знаком с этим телом, а не с тем, что, как он предполагал, было у его брата. — Я тоже, — сказал Лютер почти шепотом. Он смотрел на свои руки, как и Пятый, переворачивая их перед собой, как будто видел их в первый раз. — Иногда я задаюсь вопросом, захочет ли кто-нибудь… Ну, ты же знаешь, потому что у меня есть вся эта... э-э-э... шерсть. Верно. Пятый не любил говорить о сексуальной близости. Это его не интересовало. Платонические прикосновения уже были достаточно жесткими, спасибо большое. Это было то, от чего он воздерживался, даже работая в комиссии, хотя куратор, казалось, делала все возможное, чтобы он передумал. Он никогда не принимал её предложения, никогда не хотел принимать. И он никогда не жалел об этом. — Разве Клаус не говорил, что у тебя была интрижка с какой-то девушкой из клуба? — у него было смутное воспоминание о том, что Эллисон находила это очень оскорбительным, но Пятый не зацикливался на их ссоре, потому что мир близился к концу, а их ссора могла и подождать. Лютер тут же покраснел, глядя на Пятого так, словно тот только что задел очень чувствительную струну. — Нет! — Ш-ш-ш, — прошипел Пятый. — Остальные... — напомнил он брату. — Ах да, — Лютер сгорбил плечи, его взгляд метнулся мимо Пятого к смежной двери. — Извини, — они оба на секунду замерли, прислушиваясь к звукам из соседней комнаты. После долгого молчания Лютер заговорил почти шепотом, — Я не имею в виду... ну, ты понимаешь, секс, — он произнес это так, словно это было плохое слово. Пятый фыркнул. Лютер все еще оставался ханжой, и это его забавляло. Некоторые вещи никогда не меняются. — Ну и что ты тогда имел в виду? Лютер снова опустил взгляд на свои руки, и что-то тяжелое и печальное отразилось на его лице. Его плечи опустились, и он вздохнул, как будто воздух был тяжелым. Это задело что-то в Пятом, и он понял, что речь пойдёт не о каких-то глупых вещах, которые обычно волновали его брата. Речь пойдёт о чем-то очень важном для Лютера, поэтому Пятому стоит прислушаться к его словам. Он прикусил внутреннюю сторону щеки и принял решение, о котором, как он знал, скорее всего, пожалеет. Он сократил расстояние, которое старался держать между ними, переступая через собственные границы, чтобы быть ближе к Лютеру. Он положил руку на плечо брата. Лютер вздрогнул от прикосновения, что было интуитивно понятно Пятому. Его брат посмотрел на него с выражением полного опустошения на лице с едва заметными проблесками надежды. Лютер неуверенно выдохнул и снова втянул воздух сквозь зубы. Пятый ждал его, наблюдая, как его глаза блуждают по всему телу, словно он видит его впервые. Лютер потянулся назад, одной рукой обхватив руку Пятого, нащупывая голую кожу над татуировкой зонтика. Он не отреагировал, позволив Лютеру вжать пальцы в его руку, как бы осторожно проверяя, насколько тот тверд. Затем его брат фыркнул от смеха, который мог бы быть всхлипом, если бы не звучал так устало. — Я не был уверен, что это не сон, — тихо сказал он, его голос был таким хриплым и тяжелым, что у Пятого внутри все перевернулось. Пятый с трудом подбирал слова, не зная, с чего начать, но он понимал всю нереальность того, что сны могут творить в предрассветные часы. — Это не сон. Лютер кивнул почти рассеянно, рука на руке Пятого опустилась вниз, его большой палец прижался к татуировке. — Мне постоянно снятся сны, будто я нахожусь на Луне, но вы все там, со мной, и никто даже не подходит ко мне. Никто не хочет... — он резко втянул воздух и резко опустил голову, так что Пятый уловил только малую часть боли, исказившей его лицо. Пятый впился пальцами в плечо, напоминая Лютеру, что он здесь, а не на Луне. Его лицо нахмурилось, горло обожгло. Он жалел, что не может защитить Лютера. Он никогда бы не позволил отцу отправить его на Луну или превратить в очередной извращенный эксперимент. Лютер внезапно поднял голову, его глаза блестели, но не от слез. — Как ты это делаешь? Голова Пятого вопросительно наклонилась, глаза прищурились. Лютер перевел взгляд туда, где его собственная ладонь держала руку Пятого, потом посмотрел на руку, которую тот положил ему на плечо. — Как ты..? Он покачал головой, как будто слова не соответствовали ему. — Не понимаю, о чем ты. — Ты всё это время провёл в одиночестве, никого рядом не было? — Лютер, не надо... — делать из мухи слона. — Я про это, — он потянул Пятого за руку, чтобы привлечь внимание к своей руке, обхватившей ее. — Я провел в одиночестве четыре года, Пятый. Рядом не было ни одного человека, — глаза Лютера впились в его глаза, безмятежно-голубые, блестящие от непролитых слез и невыразимой боли, которая эхом отразилась в Пятом. Бездна одиночества, пустоты, бесчеловечности. — Я знаю, — его голос прозвучал тихо, даже для него самого. Он с трудом сглотнул комок в горле. — Я никогда... — голос Лютера затих, став невероятно тихим для такого крупного человека, как он. — Никогда не думал, что... буду жаждать чего-то подобного. Дотронуться до другого человека и ощутить его присутствие, — он вздохнул и выдохнул воздух, как сдувающийся воздушный шарик. Плечи Лютера поникли, голова опустилась, чтобы скрыть лицо. — Мне всегда снится кошмар, я протягиваю руку, а вас там нет, или вы уходите, или я просто прохожу сквозь вас, — его голос низкий и хриплый, едва ли выше шепота. Пятый бы его не услышал, если бы не стоял так близко. Пятый снова с трудом сглотнул, обнаружив, что это становится все труднее и труднее. Это было не совсем то, как он хотел начать свое утро, и он определенно откусил больше, чем мог прожевать. Но он не жалел, подошёл и подставил себя под руку. Лютер нуждался в этом, а Пятый понимал его кошмары. Те, что просачивались в реальность и вызывали самые худшие мысли в его голове. Сколько раз он видел их во сне, там, в пустыне, стоящими вне пределов досягаемости. Он стоял там, где не мог до них дотянуться, и сколько бы он ни плакал, ни кричал, ни умолял их, они никогда не подходили ближе. Его кожа жаждала бы даже самого незначительного доказательства того, что они были реальны, но они бы никогда бы не прикоснулись к нему. Они не были реальными, это были кошмары, которые преследовали его до самого пробуждения. Он похлопал Лютера по плечу, напомнив ему, что Пятый – не сон, он от него не уйдёт. На этот раз они все были настоящими, и все они были (по большей части) снова вместе. И если Лютеру нужно было сжать руку Пятого и положить руку ему на плечо, то Пятый собирался сделать ему одолжение. Именно так поступали старшие братья, и он никогда не мог отказать Лютеру в этом. Лютер фыркнул от смеха, который прозвучал немного влажно. — Прости, — пробормотал он, все еще не поднимая головы. — Я знаю, что это не совсем твой конек. — Не беспокойся об этом, — он сжал плечо Лютера. — Я все равно был у тебя в долгу. Лютер отпустил свою руку и вытер ею лицо. — За что? За многое. То, что он никак не мог объяснить Лютеру. Вещи, которые много значили для него, но он не был готов признать, что они его волнуют. И то, о чем Лютер должен знать. — На днях ты спас мне жизнь. С моим вторым «я». Ты держал меня на верном пути. Лютер удивленно моргнул. — Неужели? Я думал, что все испортил. — Нет, — вздохнул Пятый, позволяя другой руке упасть на бок, так что их больше ничто не связывало. — Я облажался. И мне, наверное, следовало предупредить тебя, когда дело касалось... ммм, меня самого. Лютер снова фыркнул, на этот раз смех был более искренним, хотя и немного сардоническим. — С тобой слишком много проблем. Удивительно, что до сих пор они были так терпеливы с ним. Его грудь болела, он нахмурился, жгучая боль пронзила все его руки и пальцы. Подобно зуду, когда он хочет телепортироваться, но ему не хватает энергии. — Ну, это не навсегда, пока я не выясню, как доставить вас домой, — его голос, возможно, дрожал, прикосновение гнева легко скрывало боль. Такая глупая вещь, чтобы расстраиваться из-за нее. Простая истина, которую он уже знал. Но когда её произнесли вслух, всё казалось иначе. Ну что ж, он предположил, что именно так чувствовала себя Эллисон. Совсем другое – получить подтверждение, что другие видят в нем то же самое ужасное дерьмо, которое он сам видел в себе. Что-то промелькнуло на лице Лютера. Смятение, что-то темное, ужасная печаль. На секунду Пятому показалось, что он сказал что-то не то, и он уже собрался забрать свои слова назад, когда Лютер опередил его. — Что значит «не навсегда»? Ты снова собираешься уйти? — Нет, — он не уйдет. Больше никогда. Они могут хотеть или не хотеть, чтобы он был рядом, и он не был настолько наивен, чтобы не иметь запасного плана на случай, если они откажутся от него. — Я всегда буду рядом, — Может просто не там, где тебе придётся иметь дело со мной. — Пятый, — Лютер снова потянулся к нему, что-то болезненное было в том, как он смотрел на него, в том, как его голос напрягся, произнося его имя. — Я пошутил, я не это имел в виду. — Ммм, неважно, — он пожал плечами, его грудь сжалась, синяки жгли кожу. — С тобой слишком много проблем, но это не значит, что мы не хотим, чтобы ты был с нами. Он усмехнулся, обнаружив, что это вышло немного болезненно, его горло сжалось. Он отошел подальше от Лютера, чувствуя, как дрожат его руки. Это не было очередным «приступом нервозности», но дрожь была первым сигналом. Ему нужно было держать себя в руках. Он не думал, что ему хватит энергии, чтобы телепортироваться, если все снова станет плохо, и последнее, что ему нужно, это чтобы Лютер увидел, как он теряет рассудок из-за нахлынувших чувств. — Даже не начинай. Кроме того, речь шла не о нем, а о Лютере и его кошмарах. Он не хотел, чтобы это касалось его самого. — Пятый, — вот только Лютер продолжал повторять его имя, как будто оно было источником боли. Большой идиот встал, преследуя его, когда он отступал, шаг за шагом подстраиваясь. — Подожди, не уходи. Поговори со мной. — Я не собираюсь проводить с тобой семейную терапию, — выплюнул он. Лютер указал на кровать, где они были всего несколько секунд назад. — Ты уже вроде как сделал это. Я поделился, теперь твоя очередь. О, так вот в чем дело. — Лютер, ты идиот. — Эй, брось, я пытаюсь помочь. — Ну, это не так, так что прекрати. Выражение лица Лютера изменилось, гнев смешался с раздражением, и все это сменилось печалью. И опять эта проклятая жалость. — Знаешь, я слышу, как ты плачешь во сне. Горло Пятого сжалось и горело, легкие кричали, грудь болела, кончики пальцев щекотало от желания убежать. Беги или нападай, беги или нападай. Это было несправедливо, Лютер бил по слабым местам, он не сдерживал свои удары, в то время как Пятый сдерживал всё. Лютер продолжал говорить, его руки были подняты вверх, как будто он видел перемену, видел панику, охватившую его младшего брата. — Все в порядке, я никому не скажу, — он стоял на коленях и смотрел на Пятого так, словно боялся спугнуть его. — Но я же здесь. Ты плакал из-за нас, а я здесь. Я знаю, что делает изоляция, Пятый. Я там бывал. Я знаю. Лютер мог бы понять эту изоляцию, но он не понимал, каким чудовищем стал Пятый, чтобы избежать ее. — Ты ни черта не знаешь. Лютер вздрогнул, его рука упала на колени. — Нет, — сказал он. — Я знаю только то, что видел и пережил. Я знаю только то, что ты мне рассказал. Точно так же, как ты мало знаешь о моем пребывании на Луне. Ах, это путь к спасению. Он не был уверен, что Лютер собирался помочь ему выйти из щекотливой ситуации, но Пятый всё равно не собирался упустить такую возможность. — Это неправда, — он провел несколько недель на бесконечном коммутаторе, шпионя за своей семьей. За ним наблюдали, некоторые вещи ему не разрешали видеть. Все, что произошло после марта 2019 года, было для него загадкой, и теперь он, очевидно, понимал почему. Но не тогда. — Я знаю, что ты провел четыре года в одиночестве, выполняя одни и те же задачи каждый день. Я знаю, что ты исследовал излучение лунной поверхности, взял достаточно образцов, чтобы заполнить свой собственный музей, и изучал орбитальную механику трех тел. Лютер разинул рот. — Я знаю, что ты помогал проводить экспериментальные испытания топлива в условиях лунной гравитации, а также помог НАСА достроить марсоход, который сейчас бурит лед на полюсах. — Как..? — Я знаю, что папа спас тебе жизнь и отослал тебя, потому что ему не понравились результаты. Я знаю, что этот ублюдок разрушил твою жизнь, как и всем нам, — он снова был спокоен или, по крайней мере, достаточно сдержан, чтобы притвориться спокойным. Его сердце билось неровно, но он мог дышать, и его голос снова стал сильным и ровным. — Я знаю, что мы все оставили тебя одного в этом большом доме, а ты отказался уйти. Ты не отказываешься от людей, Лютер, даже от папы. — Да, и ты тоже. Пятый покачал головой. — Не перекидывай стрелки. — Неужели это касается всех нас? Пятый фыркнул от смеха. — Так было всегда. Лютер ничего не сказал, наблюдая за Пятым со странным наклоном головы, что-то задумчивое мелькнуло вокруг его глаз. — Что? — спросил Пятый, чувствуя, как покалывает кожу от этого наблюдения. — Просто вспоминаю, что ты сказал своему старшему... э-э... младшему «я». — Хм? — если быть честным, то всю эту историю Пятый помнит туманно. У него было поразительное воспоминание о том, как Лютер чуть не убил его и умудрился натравить на себя обе версии Пятого (что было бы забавно, если бы не было так чертовски унизительно), но все остальное превратилось в кашицу в его голове. Парадоксальный психоз – адский опыт. Не рекомендуется новичкам. — Ты никогда не переставал думать о своей семье. Неужели он это сказал? Это звучало так, словно он собирался использовать это против самого себя. Эмоции были такой слабостью, и его семья всегда будет его главным источником эмоций (и слабости). Может быть, именно поэтому он не мог держать себя в руках рядом с ними. — Призыв к эмоциям, — холодно ответил он. — Не то чтобы это сработало. — Не знаю, но думаю, что всё же сработало. Он закатил глаза. — Ты просто идиот, — в нем не было яда. — Я знаю, — улыбнулся ему Лютер, неловко потирая ноги руками. Затем он поднял руки, как будто хотел обнять его, но его действия были нерешительными, поэтому Пятый не мог быть уверен. — Иди сюда, — сказал Лютер. Пятый поднял бровь, чувствуя, как от раздражения у него защекотало в груди. По крайней мере, это была не та теснота, что раньше. Как бы сильно ему ни хотелось сделать шаг вперед и позволить Лютеру обнять себя, он решил, что это определенно будет настолько далеко за чертой, что, возможно, даже будет не на этой планете. — Нет, — сказал он, делая шаг в сторону кофеварки. Лютер фыркнул за его спиной, тяжело вздохнув. — Ну, я пытался. — Ты далеко забрался, — признался Пятый. — Но мы ещё не на нужной стадии, — он бросил на брата взгляд через плечо, пытаясь показать, что он не злится. Это было немного глупо, и, честно говоря, только потому, что Лютер был большим неуклюжим болваном, который не знал, как контролировать разговор. Пятый не смог бы держать все под контролем, если бы это была Ваня, которая вывела бы его из равновесия той чепухой про плач-во-сне, которой его огорошил Лютер. Тем больше причин не спать рядом с ними. Последнее, в чем он нуждался, это чтобы они подлизывались к нему, когда он просыпался из-за кошмаров. Они были идиотами, и это был отличный способ получить удар ножом. — Хочешь еще кофе? — спросил он Лютера, главным образом в качестве предложения мира, но также и чтобы нарушить тяжелое молчание, которое повисло между ними. Лютер смотрел на него печальными глазами. Не из жалости, к счастью, а из-за чего-то столь же болезненного, и это раздражало Пятого подобным же образом. Большие тупые щенячьи глаза, и это было противно. — А мы вообще когда-нибудь будем на «нужной стадии»? — спросил Лютер невероятно тихим голосом. Пятый пожал плечами. — Конечно, — беззаботно ответил он. — Но уж точно не сегодня. Так что, ты хочешь кофе или нет? Лютер снова вздохнул, и это прозвучало как поражение. — Да, — сказал он через минуту. — Мне нужен еще один. Хорошо, потому что Пятому тоже.