Ритуал любви

3

Микаса сидела, скрестив лодыжки и зажав руки бёдрами. Несмотря на утреннее солнце, что пробивалось через кружевные края занавесок, воздух был тяжёлым от ночной прохлады — она чувствовала даже через ночную сорочку с накинутой сверху мужской курткой. Она также надела его носки. Его одежда была слишком большой на неё, сползала с плеч и лодыжек, но Микасе так было даже лучше. Его вещи были тёплыми, в отличие от неё. Она потянулась, чтобы закутаться плотнее — куртка была такой же длины, как их форменные пиджаки, и слишком свободной ей в плечах — но едва она дёрнулась, послышался голос Эрена. — Руки держи на столе, — приказал он, даже не оборачиваясь. Микаса подчинилась. Стол был твёрдым, гладким и холодным, накрытым красивой льняной скатертью такой же хрустящей и безлико-белой, какой была её ночная сорочка. Она поджала пальцы, пряча их в мягких рукавах его куртки. Ноги по-детски закачались туда-сюда. С каким-то отчаянием она подметила, что Эрен вечно протаптывает дырки на пятках носков. Это как надо ходить? Что-то крепко вгрызлось в её грудь изнутри, зажимая зубами сердце и разрывая. Вернулась головная боль, и Микаса поморщилась, но рук со стола так и не убрала. Эрен наконец-то обернулся. Его волосы мягко покачнулись у плеч. — Что там? — спросил он. Она покачала головой. Здесь ведь не… Она тут же забыла. Ноги продолжили качаться под какой-то ритм. — Я просто… нет, ничего. Эрен нахмурился. — Никаких «ничего». Снова голова болит? Как только он сказал, смутное эхо подступающей мигрени тут же стихло. Закусив губу, Микаса кивнула — Эрен выложил из рук то, чем он там занимался, и подошёл к ней. — Моя маленькая, — проворковал он, обхватывая ладонями её щёки, поглаживая и заправляя пальцами её волосы за уши. Стало немного легче видеть. В комнате, как оказалось, вправду было очень ярко, как будто за окном светило не солнце, а огромные искусственные фонари — но так трудно было обратить на это внимание, когда перед глазами был Эрен. Он задумчиво склонил голову, глядя на неё мягко, как никогда. — Бедная, бедная головушка… моя хорошая, моя Микаса. Его руки больше не двигались, и она сама подалась лицом навстречу его теплу. Давление в висках нарастало в такт болезненным сердечным ударам, но она только крепче прижалась к его ладоням. — Наверное, это из-за погоды, — продолжил он. — Из-за высоты. Или может, тебе просто нужно плотнее кушать. И больше спать. Помнишь, я уже рассказывал? — его выражение искреннего волнения на секунду прорезал самодовольный смешок. — Моя Микаса. Ты, наверное, просто устала. Давай, моя любимая, я за тобой поухаживаю, — улыбнулся он. Эрен был таким искренним, то ли удивлённым, то ли раскаявшимся — его было так легко здесь читать. Его большой палец скользнул по её волосам. — Ты же знаешь, я сделаю для тебя всё, что угодно. Микаса сглотнула. Ощущение нездорового биения в груди усилилось, но она не понимала причины. Такое ощущение, будто сердце сейчас мог кто-то вырвать, а Микаса осталась бы пустой и потерянной; словно её вышвырнули в океан, где больше будет не за что цепляться. Она подняла руки к его груди, щупая пальцами края его рубашки. Его кожа была такой горячей, как в лихорадке. Его голос резко контрастировал с любым телесным теплом. — Ты что, не услышала? — твёрдо отчеканил он с какой-то ледяной ноткой, которая сейчас казалась куда более угрожающей и чужой, чем марлийские военные корабли, которые он разрушил. — Руки держи на столе. Микаса отдёрнулась, но он продолжал держать её — и она положила руки на скатерть. Тёплые рукава укрыли её запястья. Она так этого не хотела. Ей хотелось вцепиться в Эрена, убедиться, что это он, и он рядом, потому что здесь что-то было не так, у неё болела голова, и его голос немного пугал. Она хотела держаться за него, потому что его любила, и никогда ни о чём не просила, кроме как быть рядом с ним. Она не хотела подчиняться его приказам. Но подчинилась. Давление в висках усилилось настолько, что перед глазами всё белело, но даже прищурившись, она ясно видела Эрена перед собой. Всё остальное, вся эта слишком яркая комната начала дрожать и плыть. Нежно удерживая её лицо, Эрен заговорил.

***

Микаса была такой красивой.

Её глаза сияли, отливали серебром в солнечном свете. Её волосы пахли жасмином и клубникой, и он подался ближе, позволяя её сладости перебить запах утренних тостов с беконом. Огня, пепла и жареного мяса.

«Нужно больше клубники», решил он. На периферии он знал, что мог бы просто создать на столе сколько угодно свежей клубники, но им нравилось подниматься к водопаду и заниматься ручным сбором. Микаса взяла бы свою корзинку, Эрен потащит удочку, чтобы заодно поймать им ужин, и это будет чудесный осенний день на свежем воздухе. Под закат они вернутся домой, посмотрят, как солнце уходит за горизонт, приготовят рыбку и снова лягут спать.

«Хотя», подумал Эрен, глядя на неё, вдыхая её, лаская пальцами её виски, «можно всё это пропустить и сразу перейти к постели».

Она была такой красивой, но выглядела не совсем здоровой. Она сильно побледнела, осунулась и совсем ему не улыбалась.

Сердце колотилось в чём-то похожем на панику. Он хотел, чтобы она улыбалась. Он открыл рот, чтобы утешить её, чтобы вызвать у неё улыбку; чтобы сказать, что всё хорошо и он всё исправит, что они здесь не для того, чтобы мучиться плохим настроением. Он собирался сказать ей, что она устала и им надо вернуться в постель — её состояние ведь можно было решить не только качественным сном.

Он сказал:

— Когда я был в Либерио, я общался с Зиком. Как брат с братом. Я многое узнал от него — Зик один знает больше, чем вся Марли.

Микаса широко распахнула глаза, её губы приоткрылись. Волосы, обрамляющие лунно-бледное лицо, блестели на свету, как ночная река. Его бедная, вымотанная маленькая любовь. Самая красивая. Он повёл пальцами по её гладким прядям и внимательно смотрел за малейшим движением её век и ресниц, когда она моргала, за бьющимся на прекрасном белом горле пульсом. Её мягкая грудь поднималась и опускалась вместе с дыханием.

Он позволил себе отвлечься на всё остальное: вот заставленный стол, готовый к обеду, свежие цветы в центре, подсвечники, тарелочка с маслом и банка с клубничным джемом; вот стены из прочного тёмного дерева, дверь на слишком больших петлях; вот хрустящая зелёная трава, которую он мог увидеть за плавающими оконными стёклами, красные и золотые деревья, снег, который мало-помалу укрывал не только гору, но скоро подберётся к ним. И Микаса, конечно же, его Микаса, красавица на балу, королева мая, та звезда, вокруг которой вращалась вся эта реальность со столом, кухней, домом и окружающим миром. Она была так добра выполнить его просьбу и не сводить рук с домотканой скатерти. Она всегда была добра к нему, но здесь это было вдвойне приятнее — потому что больше некому требовать её внимания. Они были здесь только вдвоём.

Они были только вдвоём — и поэтому он позволил себе подойти ближе, задеть собой её костлявые коленки.

— Я узнал кое-что об Аккерманах, — продолжил он, поглаживая её щёки, и склонил голову, изучая шрам под её глазом. Он был такой же тёплый, розовый, как и её губы.

— Причину, по которой ты так сильна, Микаса.

Упоминание её силы вызвало его усталый вздох. Он уже перерос свою зависть, неуверенность, самое смущающее чувство унижения его мужского достоинства, и ему никогда не нравилось на этом всём зацикливаться. Он ведь не просто так настоял на том, чтобы самолично заниматься здесь охотой: начиная со всех его комплексов и заканчивая тем, что Микаса и сама не особо к этому стремилась. Она была рада оставить убийства ему, а он был рад убить для неё. Для своей маленькой красавицы.

— Несмотря на все их усилия, марлийские учёные до сих пор мало что знают о титанах, — рассказывал он. — Но они выяснили, что в результате многовековых экспериментов Элдии был получен случайный побочный продукт. Один клан, представители которого способны частично проявлять силу титана, оставаясь при этом людьми. Клан Аккерманов.

«Аккерман» — в каком-то из переводов, «вспахивающий землю». Ей эта фамилия не шла. С одной стороны, да, она могла взращивать кое-какие ростки (бог свидетель, она взращивала в нём вдохновение на такие вещи, какие в других обстоятельствах никогда бы не увидели свет) — но с другой, она была намного выше чёрной работы на полях. Она была предназначена для чего-то получше.

Конечно, «охотником» её тоже было не назвать, но Эрен всё равно считал, что с его фамилией она смотрелась лучше.

— Клан Аккерманов был создан для того, чтобы защищать элдийского короля. Остатки того инстинкта всё ещё сохранились. Поэтому, когда Аккерманы чуют рядом присутствие подходящего хозяина, врождённые черты в их крови активируются.

Микаса, его глубоко несчастная малышка, так загрустила от этих слов.

— Эрен… — тихо позвала она, и как же он понимал, что это самый подходящий момент заткнуться и унести её в постель.

Но сдерживать свой поганый язык он не мог.

— Ты привязана ко мне только из-за своих инстинктов Аккермана. Тогда… — он обвёл её шрам большим пальцем, задевая нижние ресницы, и в мгновение ока он оказался совсем в другом домике — куда меньше и намного более потрёпанном. Он сам был куда меньше и намного более потрёпанный, а она была просто меньше и в синяках, но изящной в своём домашнем платье. Его маленькая принцесса в далёкой высокой башне среди остывающих тел драконов на полу.

— В момент смертельной опасности, ты повиновалась моему приказу. Приказу бороться.

И как же хорошо она справилась. Одним ударом она пробила этому животному позвоночник и пронзила сердце. После этого она так затихла, но всё же, в моменте смогла это сделать.

Эрен хранил в своей голове историю тысяч лет. Он очень любил факт, что в каких-то старых культурах, которые ныне считались ужасом и ересью, всё произошедшее в их первую встречу могло считаться за свадебный обряд. Пролитая кровь. Повязанная ткань. Он развёл огонь для неё, а потом привёл в дом своей семьи. Но что ещё там было?

Он так прижался к ней, что опирался всем весом в её колени, и зарылся носом в её волосы. Как же потрясающе от неё пахло. Подняв её глаза к себе, он прижался к её лбу своим.

— Были выполнены все условия, чтобы инстинкт в твоей крови пробудился, — пробормотал он ей в лицо. — Это не только увеличило твои физические способности до предела, но ты также получила через Пути весь боевой опыт предыдущих поколений Аккерманов. Всё потому что твоя кровь по ошибке приняла меня за хозяина, которого ты обязана была защитить.

Он чувствовал её дрожь. Они были так близки, что он чувствовал её судорожный вдох на своих губах, и старался сфокусировать глаза как можно чётче, чтобы увидеть каждую чёрточку её лица. Какая паскудная несправедливость, что он был к ней так близко, но от этой же близости его зрение размывалось.

— Это неправда, — сказала Микаса так тихо, но решительно — как могла только она — и смотрела ему прямо в глаза. Сердце разрывалось только от этого.

— Разве? — переспросил он, зарываясь в её волосы глубже. — Почему же это неправда?

— Эрен, ты же… — она была такой милой в своём отчаянии. — Ты сам сказал. Эрен, ты сказал мне, что это неправда.

— Согласно исследованию, — начал давить он, не отвечая прямо на её довод. Потому что, зачем? — Пробудившиеся Аккерманы часто испытывают внезапные приступы головной боли. Говорят, это происходит из-за того, что их настоящая личность пытается сопротивляться навязанной программе защиты хозяина, — он двинул ладонями, обхватывая её у затылка, будто самый хрупкий стеклянный шар.

— Звучит знакомо?

— Эрен, — она закрыла глаза, чтобы на него не смотреть. — Прекрати.

Она не смотрела на него, не улыбалась ему — и он начинал раздражаться и нервничать, как непоседливый ребёнок, переевший сладкого. Мирный ритм этого мира запнулся, а потом застучал громче, быстрее, не попадая в общую мелодию.

Да что же он творил?

— Я к тому, что настоящая Микаса умерла в том домике в горах, когда тебе было 9 лет, — нет-нет, что он несёт? Это ведь не… Она не… Она не умерла тогда! Не умерла, не умерла, а он никогда-никогда-никогда так с ней бы не поступил. Он бы никогда её не… никогда…

Если он убил настоящую Микасу, что тогда у него оставалось?

(Она ведь… любила его, в этом всё было дело, разве нет?)

Его сердце, наверное, пыталось проломить рёбра изнутри. Нет-нет-нет-нет-нет, это всё неправда — именно так, как Микаса уже сказала; как сказал Зик, когда Эрен спрашивал. Он посмотрел на младшего брата, как на забавного, но тупого ребёнка, и пусть Эрену никогда такое не нравилось, но в тот момент это было облегчением на его душу. Потому что конечно же, это не могло быть ничем иным, кроме тупого, абсурдного и не имеющего ни малейшего смысла порождения его слетевшей от самобичевания крыши. Микаса Аккерман должна была быть именно той, кем была всегда, и любить его потому, что это — он.

Но…

Но как? Как его любить, когда он стоял над ней и продолжал говорить?

— Осталась лишь ты, неизменно верная своим инстинктам Аккерманов.

Она замотала головой, не открывая глаз. Он слышал на себе её короткие выдохи, он чувствовал, как она шевелит головой, потому что он так и держал её за голову, и не отрывал от неё лба.

Если её дыхание ещё было кое-как ровным, то его собственное совсем обезумело. Он глотал воздух, как утопающий, как пробежавший марафон, как будто его заставили нестись через весь мир в одном табуне с бешеными лошадьми. Его рёбра резко заболели, и он сейчас был готов на что угодно, на любое преступление, лишь бы она просто согласилась положить руки у его сердца. Растоптанные руины сотен городов цеплялись за его титанические рёбра, раскалённые и кое-где сколотые на концах. Он так хотел…

…заткнуться к чёртовой матери.

— Клан, созданный для того, чтобы повиноваться приказам — но ценой утраты самих себя. Другими словами, рабы.

Микаса не открывала глаза и даже на секунду не дёрнула руками на столе. Почему она не могла просто поднять их? Почему она до сих пор к нему не притронулась? Он придвинул руку к её лицу, провёл кончиками пальцев вдоль её шрама, и ладонь обожгло в месте одной конкретной линии. Порез был неглубокий и чистый, но всё равно подпекал.

Его кровь обильно вытекала из раны, стекая по запястью вниз. Он положил ладонь ей на щеку, молясь, чтобы она остановила это кровотечение, но всё, что смог — это размазать свою кровь по её лицу. На её фарфоровой коже красный цвет выглядел совсем тёмным и неприятно-вязким.

— Ты знаешь, что я ненавижу больше всего на свете? — спросил он; просто не мог не спросить. — Тех, кто несвободен.

В этом он даже более-менее не соврал. Но пусть это трижды правдой будет, прямо сейчас он не хотел её произносить. Он чувствовал себя сломленным, прибитым и пойманным в ловушку — как загнанный зверь, как птица, не приученная летать.

— При одном взгляде на тебя во мне закипала злоба. Теперь я наконец понимаю, почему. С самого детства…

Он не мог себя остановить. Он только что рассказал ей, что она — несвободная рабыня, но сейчас именно он был беспомощным, как подвешенная за верёвочки марионетка; бессильным, как военнопленные, к которым во времена Элдии привязывали камни и выбрасывали в море; проклятым и обречённым. Таким, каким он был всегда.

— Микаса…

Её глаза медленно открылись. Эрен был готов заплакать перед ней. Она прямо сейчас смотрела на него своими тёмными милыми глазами, с укором и преданностью, и он только что испачкал её красоту в своей крови, и он никак не мог ни сдержаться, ни смолчать.

Не мог не сказать:

— Я всегда тебя ненавидел.

Они были здесь только вдвоём.

Слова повисли между ними — уродливый воробей, которого уже не поймаешь.

Он не мог вернуть их в свой рот. Сценарий был прописан не так, и он не мог портить его своими оправданиями.

Особенно, когда этот сценарий написал он сам.

Они были вдвоём.

Микаса тихо всхлипнула, вновь прикрывая глаза. По её щекам покатились слёзы, сверкая на солнце. Эрен хотел поймать их. Поцеловать их. Он хотел упасть перед ней на колени, закричать, что он не хотел её обижать, он соврал и никогда не ненавидел её, даже во время своих самых сильных подростковых обид, ни разу с девятилетнего возраста его сердце не ударило без мысли о ней. Он поступил как мразь, как свинья, он сам это знал, очень-очень хорошо знал, но только рядом с ней он чувствовал себя человеком, и она не была обязана его прощать, правда, он просто хотел бы… чтобы она до него дотронулась… Поэтому пожалуйста, пожалуйста-пожалуйста, она ведь всегда тянулась к нему, цеплялась за него, и если со временем перестала, то только по его собственной вине, и он не выносил этой вины, он просто ничего уже не выносил, пожалуйста-пожалуйста…

Всё, что она сделала — покачала головой.

Дикий ритм встал в унисон с его бешеным сердцебиением, и Эрен почувствовал, как его лодыжки ушли в зыбучий песок.

I

Солнце, кажется, просто отказывалось вставать. Микаса даже не могла его винить. Она бесконечные тихие минуты лежала на боку, свернувшись калачиком, сжав перед собой руки в кулаки. Её глаза были настолько ничтожно приоткрыты, что собственные ресницы загораживали обзор; к счастью, и без этого было слишком темно, чтобы что-либо рассмотреть. Её спальня была месивом из теней и тёмно-серых оттенков, а единственным ярким пятном всей обстановки был свёрнутый на тумбочке шарф. Микаса устало фыркнула. У неё не было сил рыдать, но она чувствовала прохладный поцелуй мокрых солёных дорожек на щеках. Он же говорил. Он говорил, что всё, что сказал в ресторане, было неправдой, и она в это верила. Во всяком случае, верила настолько, что сейчас могла не терзать себе душу. Истина его слов оставляла в ней ощущение, будто её сейчас вывернет, как подвешенный моток серпантина — её ведь даже не волновало, когда он там ей соврал, а когда правду сказал. Единственное, о чём она могла думать — в последний раз, когда она видела этот кошмар из своих воспоминаний, Эрен пришёл и стёр его в порошок. Она проснулась, она плакала, и он появился в дверях, совсем как десять лет назад, спасая её совсем от другого кошмара. Она хотела, чтобы он появился снова. Она хотела его. Какая же она тупица — желала, чтобы её утешил от кошмара тот самый мужчина, который и довёл её до слёз. Она просто… не могла ничего с собой поделать. И даже если бы могла, стала бы она что-то делать? Большую часть жизни она подхватывала и вбирала в себя любой намёк Эрена на то, что он хочет видеть её рядом с собой. Когда она в последний раз пережила это воспоминание, Эрен пришёл к ней и будто заново вдохнул в неё саму жизнь — и теперь это настолько не давало ей покоя, что сердце вновь ощущалось разбитым вдребезги, и на этот раз никакого Эрена здесь не было. Микаса лежала и не шевелилась, чувствуя уничтожающий холод. Как же это было несправедливо. Это он нанёс ей эту травму. Он и должен был её исцелять. В комнате было холодно, как в могильном саване — огонь (разведённый не руками Эрена) давно потух, и внутрь успел проникнуть воздух с улицы. Она не тряслась только потому, что натянула до горла все лишние одеяла, какие были. Она не могла удержаться от мысли, что это Эрен попросил кого-то их принести. Неужели это было последним, что он решил для неё сделать? Он так сильно переживал, что она будет без него мёрзнуть, и за несколько минут до ухода приказал кому-то сообразить для неё стопку лишних одеял? Ну да, он мог бы. А с чего ещё они здесь появились? Эрен до этого несколько дней сам проверял её огонь, справлялся, не холодно ли ей. Она знала, что слова из ресторана — неправда, но хотела, чтобы он сам пришёл сюда и сказал ей. Как она могла этого хотеть? Слова продолжали отдаваться эхом в голове, и она не могла забыть его резкий и холодный голос. Ты привязана ко мне только из-за своих инстинктов Аккермана. В момент смертельной опасности, ты повиновалась моему приказу. Ты знаешь, что я ненавижу больше всего на свете? Тех, кто несвободен. Он знал, что из всех слов, что он мог для неё выбрать, в мире не было ни одного хуже, чем это? Ей было девять, она была в шаге от продажи в сексуальное рабство. Она часами лежала на грязном полу в том доме и оцепенело слушала, как работорговцы, пережидающие дождь, обсуждали её, как премиального поросёнка — в каких местах она была симпатичнее, а где была не очень; что она была экзотикой, за которую дорого заплатят; что у неё уже наметились длинные ноги, у неё были странные глаза, много кто заинтересуется таким товаром и, наверное, для такой девки разорятся на большой аукцион. Она не всё понимала, в конце концов, ей было всего девять, но никогда не забывала. Даже сейчас она чувствовала, как фантомные верёвки натирают запястья, как заломленные за спиной локти болят от неудобной позы. Она тут же согнула запястья перед глазами, доказывая самой себе, что это всего лишь дурная память. Её руки свободно двигались, но сила импульса, который она могла приложить всегда, начиная с той ночи, теперь исчезла. Эрен её поднял, освободил ей руки. Эрен дал ей мотивацию, чтобы она пробудилась. За полдня до этого она видела, как её родителей жестоко убили, и никогда в жизни даже не разговаривала с кем-либо кроме них. Её родители были всем её миром, и после них она так крепко вцепилась в Эрена, потому что… какой ещё у неё был выбор? Он вернул в её жизнь свет, тепло и красоту этого мира — он вернул ей рассудок и цель в жизни. Как она могла его не обожать? Он был её спасителем и первым другом. Она любила его, потому что он был добрым, дерзким и храбрым, и она поверила, что он настолько хороший, готовый рисковать жизнью ради кого угодно — так же, как рискнул ради неё. …Чтобы через десять лет он сказал ей, что это ничего не значит. Что она обрела силу и вырвалась из рабства убийц её родителей только для того, чтобы стать рабыней крови её клана и хозяина — единственного мальчика, которого она когда-либо любила. Он знал, что не мог сказать ей ничего хуже этого? Когда он это формулировал в голове, у него там никакая мысль не появилась? Он признался, что выдумал всё это, когда был один в Марли — не мог поверить, что она делает столько для него без каких-либо сакральных причин. Желудок начало скручивать. У неё болело сердце, болела голова, и она думала: «если бы я ответила по-другому, мы бы всё равно вот так закончили? Я бы всё равно была здесь одна?» Он признался, что выдумал этот бред самобичевания ради, и вывалил ей на голову, чтобы она почувствовала себя так же плохо, как и он. Он знал, насколько плохо она себя почувствует? Почему она не могла даже спросить? Сегодня ей снимут швы. Придут медсёстры, сделают своё дело, а потом она уедет. Она уже разложила свою последнюю одежду на сегодня — остальное было аккуратно упаковано в кожаную сумку, а последним она, как соберётся с духом, сунет шарф во внешний отдел. Сегодня Эрен должен был вернуться. Но он не хотел прощаться, так что, вернётся далеко не утром. Он рассчитал так, чтобы вернуться к тому времени, как она стопроцентно уедет. И они больше никогда не увидятся. Как он мог допустить, что они больше никогда не увидятся? Микаса сложила ладони у груди, морщась от давления в висках. Эта мысль причиняла ей настоящую физическую боль. Она бы закрыла сейчас глаза, если бы не боялась снова уснуть, если бы не боялась потерять из виду шарф. Она не могла отвести с него глаз. «Он хотел, чтобы мне было тепло», думала она, обхватывая запястья рукой и задевая мизинцем край повязки на клановой метке. «И я нужна ему». Хотелось услышать, как он скажет это ещё раз, хотелось поверить в это ещё раз, чтобы эта истина срослась с её плотью и костями — как случилось, когда он обнимал её. Она снова хотела, так сильно-сильно хотела, чтобы он взял ладонями её лицо, прижался губами к её лбу. Это меньшее, что он мог для неё сделать. В спальне было темно, всё было в тенях и серости. Было темно, потому что за окном стояла ночь, потому что в этой новой абсурдной вселенной она больше не была ни солдатом, ни чернорабочей беженкой, и её день начинался сильно позже первых петухов. Она так и не решалась звонить в колокольчик и звать прислугу, привыкшую отзываться капризным аристократкам в любое время суток — поэтому никто не придёт, пока не станет слишком светло и поздно, и они не рискнут наконец-то потревожить её потенциальный сон; совсем как действительно рисковали несколько дней назад, если бы она и Эрен не зарылись друг в друге настолько, что их никакие внешние раздражители не коробили. Пока что была глубокая ночь, но рано или поздно солнце встанет, и Микаса встанет, и когда она будет наконец-то стоять твёрдо на ногах, её путь на ферму Браусов будет открыт. Микаса отчаянно хотела, чтобы солнце никогда не вставало.

II

Солнце настойчиво поднималось всё выше. Эрен хотел сбить его с неба. Его брезентовая палатка была небольшой и устанавливалась легко — самый не напрягающий вариант для стоянок под открытым небом после долгого путешествия верхом. Под седлом его лошади был кожаный чехол на случай, если пойдёт дождь, а лишних слоёв брезента он не брал. Так что, пожелтевшая ткань почти не закрывала от медленно восходящего солнца, оставляя Эрена тупо пялиться в натянутый потолок. «Я поступил, как последняя скотина», думал он снова и снова, раздирая ладонь ногтями и не обращая никакого внимания на кровь, что уже стекала по запястью. «Я поступил, как скотина — и ради чего?» Он ведь даже не собирался доводить до такого. Он просто… ехал крышей. Он был хаосом и бурей, способным только ранить и уничтожать. Он был напуган, отчаян, обижен и зол, и вся горечь с унижением брошенного своей возлюбленной идиота, в которых он месяцами мариновался в Марли, в итоге вышли вот так. Ему нужно было отдалиться от Микасы и Армина — и он наговорил ей самого худшего, что мог себе представить, но во что она могла бы поверить. Я всегда тебя ненавидел. Да как, блядь, она могла в это поверить?! Он умирал ради неё — во всяком случае, пошёл на это. В первую же сраную ночь, как они встретились. Он был готов убить и умереть ради неё, будучи воздыхающим ребёнком, ещё неспособным понять, что именно здесь происходит, но способным осознать, ради чего. Все два года, в которые они были ещё слишком малы, чтобы уйти в армию, он каждый раз закрывал её собой от любого ублюдка, который начинал смотреть на неё и пошло лыбиться. В пятнадцать, в суде, он бросился вперёд, признавая себя монстром, лишь бы она не пострадала. И на поле у стены Мария, перед Диной. Он спросил её под звёздами, кто он для неё, протянул ей своё нагое трепещущее сердце на блюдечке — только для того, чтобы она, краснеющая и заикающаяся, разорвала его в клочья. Он убил ради неё. Эрен бы даже не назвал это чем-то слишком важным — не настолько, как сама Микаса, которая встала с ножом и тоже убила ради него — но всё же. Его первые убийства, самые священные, были для неё. А после тех первых священных часов он чуть больше, чем через полчаса был готов убить вообще любого, кто будет ей угрожать. Микаса ведь не какая-то наивная тупица — как она могла поверить ему в ресторане?! «Она поверила», вспомнил он, зажимая ладонь, пока не полилась свежая струйка крови, «потому что это я — такая скотина». Эрен долго принимал мысль, что да, он просто плохой человек. Даже если не учитывать такие красноречивые вещи, как, м-м, больше двух миллиардов убитых невинных людей, он просто был скверным парнем. Он хамил, легко раздражался, был способен на подлость, манипуляции и мало к кому испытывал даже долю жалости. Он был вспыльчивым, злопамятным и очень, очень тяжело прощал. Он лез на рожон, был слишком гордым для извинений и плохо ладил с окружающими. Он был плохим другом. Несмотря на то, что он принёс человечество в жертву ради избранной группы последних ценных для него людей, это было только частью причины. Он стёр мир в труху, потому что сам этого хотел. Он был отвратительным и неблагодарным сыном ещё до того, как принёс смерть на головы обоих своих родителей. Зика он даже братом не считал, хоть и сыграл эту роль, чтобы усыпить бдительность и позже разыграть его, как хорошую карту — и начистоту, его полное безразличие к последнему более-менее близкому кровному родственнику, было чем-то не очень здоровым. Если бы он был хорошим и добрым хотя бы для Микасы, она бы в жизни на его враньё не купилась — но даже в их детстве, большую часть времени он злился и обижался за то, что она в сухую побеждала его в армрестлинге; а в юности предпочёл держать дистанцию, чтобы потом было проще оторваться и разворошить планету. И конечно же, чтобы потом ей было проще его убить. Эрен вздохнул, подгибая окровавленные руки. Как же он был уверен, что это случится. Ещё до Дрожи Земли, до его контакта с Имир, он увидел в будущем Микасу, полную надежды, и не мог себе представить, что после этого он продолжит жить. Он не позволил бы сделать это кому-либо другому — только Микаса должна была закончить его историю; и если она не закончится на «жили долго и счастливо», то пусть её руками хотя бы будет поставлена точка. Если он не мог жить, держа её руки в своих, то по крайней мере, он оставит на них свою кровь. У него не было шанса прожить жизнь с ней, но он мог оставить ей на прощание это. Он бы не подпустил к себе никого другого. Она бы стала последним, что он видел в своей жизни, и это можно было считать за благословение. Бог свидетель, она и так была самым близким к понятию рая, что он имел на этой земле. За стенами палатки стало ещё светлее, и Эрену захотелось зарычать, вцепиться во что-то зубами. Он хотел, чтобы эта пытка остановилась. Он хотел, чтобы вообще всё остановилось. Его накрыло волной недовольства, и он закрыл глаза, стараясь тянуться к своему домику. Получилось разве что вызвать фантомное ощущение покоя, но даже так лучше, чем никак. Если бы он мог — остался бы в тех первых мгновениях, с ладонями на её щеках, зарывшись в её волосы носом, навсегда. Может, и к лучшему, что его сон стал кошмаром. Если бы пришлось уходить от неё из самой сладкой мечты и просыпаться здесь, он бы расплакался от обиды. Эрен сглотнул комок, полный иголок. Он до сих пор не мог позволить себе уловить её образ таким, каким он видел в последний раз (эта рана даже не начала затягиваться), вместо этого вспомнил Микасу после церковных мероприятий. Она была в длинной белой ночной сорочке, воздушной и полупрозрачной, и ленточкой на воротнике и рукавами-воланами, обтягивающими её тонкие нежные запястья. Вспоминая её такой, становилось одновременно больно и хорошо. Как очищающий огонь. Она уже уехала? Скорее всего. Ей накладывали швы неделю назад; если не случилось осложнений — а их не случилось — то она уже успела убедиться, что выдержит поездку. Ей настолько отчаянно хотелось уйти? Бросить его и сбежать к Армину с остальными? Ему становилось плохо от одной мысли. Открывая глаза, Эрен на секунду видел всё красным — но зрение быстро прояснилось. Он смотрел, как как по руке вяло течёт кровь такая же тёмно-красная, как проклятый шарф. «Забрала ли она его?», отозвалось панической мыслью. Шарф был ей нужен, а Эрену было нужно, чтобы она его забрала. Она взяла его, когда улетала за океан — как она могла бросить его, просто уезжая из города? Нет, нет-нет, это бред. А что, если она замёрзнет? Она мёрзла с той самой секунды, как очнулась, и он ничем ей не смог помочь (разве что, влез в её постель и согрел своим навалившимся сквозь сон телом). Она совсем не привыкла ходить без шарфа, а ведь у неё была такая тонкая чувствительная шея. Он уже сомневался в том, что эта компания конелюбов в доме Браусов достойно проследит, чтобы она не голодала и не мёрзла; что они смогут уберечь её от собственного упрямства, когда она решит пойти против стихии с голым горлом. Там же холодина! Оказывается, он даже не думал об этом глубже первоначальной обиды. У него всё ещё было такое чувство в глотке, будто он нажрался огня — в холодном воздухе его дыхание оставалось лёгким паром. Он помнил, что у Саши был довольно приспособленный под зиму дом, но сейчас там проживало шестнадцать человек. Микаса приедет последней — что, если ей останется место только на чердаке или ещё в какой помойке? Микаса ведь и слова не скажет, просто перезимует там, страдая от холода и думая, что это её заслуженное наказание за то, что она никого не спасла. Она знала, что в жизни не сделала ничего, заслуживающего даже случайно уколотого пальца? «Если бы она просто осталась», думал Эрен, непроизвольно наморщив лицо от горечи на душе и стараясь отогнать подступающие слёзы. «Если бы она осталась, со мной ей бы не пришлось ни в чём нуждаться». Что-то монструозное внутри него визжало о том, как же это несправедливо — но он легко заткнул это нытьё. Разумеется, справедливо. Микаса уезжала не назло ему — даже сейчас он мог бы сказать, что она старалась не обидеть его своим выбором. Она любила его, была такой доброй, милой и самой хорошей — в том смысле, что при всей своей жёсткости она не была способна давить ему на больное сердце и этим хотя бы отдалённо наслаждаться. Она его любила, просто даже любя не могла вынести его присутствия. Резко, как удар хлыста, Эрен бросился вперёд и закусил кровоточащую руку. Эта боль была знакомой. Его зубы сомкнулись, он сжал челюсти так крепко, как мог, и кровь хлынула с новой силой, заливая ему зубы и горло. Яркий вкус железа ударил по языку, как молоток, и Эрен чувствовал, как сердце бьётся тем быстрее, чем больше крови вытекало ему в рот, но как же было приятно. Это немного сгладило давление в груди. Он сдавил плоть между зубов и повёл челюстью в стороны, раздирая сосуды и мягкие ткани. Было так больно, что в голове закружился туман, но по крайней мере, боль в сердце не мешала думать. Спустя долгое мгновение, как его тупые зубы с каждым ударом сердца скользили глубже в мясо, Эрен разжал челюсти. Он отдёрнул руку, наблюдая, как пальцы дёргаются, из ладони течёт кровь и пачкает ему ноги, а потом просто дёрнул запястьем, приказывая регенерации работать. Он закатил глаза, когда от раны поднялся слабый пар. Он без интереса смотрел, как срастается кожа, и другой рукой потирал грудь. Не считая боли от разбитого сердца, он чувствовал затяжное нытьё когда-то сломанных горящих рёбер — совсем, как во сне; совсем, как в Дрожи Земли. Его как будто повалили животом на землю и потащили так по улице, а потом выпотрошили и четвертовали. В голове засела боль и пульсация, но к этому он уже привык, да и сон хотя бы немного успокаивал мигрень. Едва рука затянулась, Эрен выпрямился и пошарил рукой в поиске нижней рубашки, которую тут же вслепую натянул. Он сбросил верхушку спального мешка и принялся обуваться, потом одевать рубашку с воротником и пальто разведкорпуса. Пошарив в кармане, он выудил кожаный шнурок и перевязал им волосы в уже знакомый низкий пучок. Закатав рукава, он размял пальцы — кровь ещё не успела вся испариться, и последние капли Эрен попросту раздражённо слизал. Спальный мешок быстро был скатан в рулон и запихнут в сумку движениями слишком хорошо выученными, чтобы Эрен мог позволить себе сделать это от балды. Он пожевал отвратную смесь мыла и соли, размазывая это убожество по зубам языком и скучая по химической зубной пасте, к которой он привык в лечебнице Либерио. Он сделал глоток воды из фляги, прополоскал рот, пока не вымыл всю эту солёную кашу, и выплюнул. Скукотища. Эрен выбрался из палатки, отмечая подозрительную тишину вокруг. Он и так каждый день вставал одним из первых, но не мог припомнить, чтобы в лагере было настолько мертвецки тихо. «Может, они все подавились собственными слюнями и передохли во сне», вяло подумал он, подходя к остаткам вечернего костра. Смахнув грязь на углях, он мимоходом залечил появившиеся волдыри и подбросил заготовленный ещё со вчера хворост. Возвращать полу-потухшие угольки к жизни было несложно. Те, кажется, сами к ней стремились. Он разжёг огонь; когда пламя опустилось, забрал сковороду там, где они вчера бросили, и поставил готовиться кусок бекона. Со вчера они много не доели, но Эрен предпочитал свою порцию, почти полностью подгоревшую. Были ещё подсохшие ячменные тосты, и Эрен бросил их к бекону, надеясь, что они хотя бы будут неплохо пахнуть в свином жиру. Тишина стояла даже пока он готовил завтрак, но Эрен почти этого не заметил — его внимание захватила боль в груди и остатки сна. Но когда мясо успело почернеть, и он уже снимал свой завтрак голыми пальцами, это начало казаться странным. Но так даже лучше. Он спокойно жевал свой сэндвич с беконом и занимался своей лошадью — кормил, поил, кое-как вычесал, и потом просто стоял и смотрел на горизонт, барабаня пальцами по ноге. Им осталось проверить последний район, до которого ехать меньше дня — но между ним и столицей были высокие и коварные горы Норден, поэтому придётся заканчивать полный круг до Квинты и возвращаться той же дорогой вдоль Эсена, по которой они и приехали. Плюс, нужно было осмотреть территорию между Штрокирхом и Квинтой — вдруг там были неучтённые пожары или жертвы обрушений. Изначально их группа должна была к сегодняшнему дню ехать в столицу, но из-за наводнений и истерики Эрена поездка затянется точно на день, а то и на два. Его это устраивало. Он всё равно не представлял, что ему делать по возвращении. И не то чтобы он не имел какого-либо понятия об управлении страной — наоборот, его голова была сраным справочником, написанным от имени всех королей за последние две тысячи лет: хороших, плохих, откровенно никаких на фоне остальных. Когда Эрен всё-таки доберётся до цели в этом разбираться, он точно найдёт какой-нибудь выход. Он знал, что при желании мог и соображать, и стратегии предлагать, и судя по всему, что он видел в столице, мало кто был готов ему перечить. Он был молод, совсем неопытен, но компенсировал тем, что он был монстром во плоти, которому либо набожно поклонялись, либо до смерти боялись, и в основном всё вместе. Если он начнёт отдавать приказы всерьёз — его будут слушаться, так что, об этом он не переживал. Его заботило другое. Как не утонуть в собственной голове и открытом океане крови в ней? Он сделает всё возможное, чтобы сохранить свою власть и защитить Микасу с остальными — это было прописной истиной. Но ещё истиной было то, что в последний раз он был на такой дистанции от них по своему собственному плану, чётко расписанному до конца. До его конца. Проводя дни в одиночестве в Марли, на Парадизе, в тюремной камере, он всегда знал свою конечную цель. Но что будет завтра? Что будет через годы? Эрен цыкнул и потёр челюсть. Ничего хорошего не будет. Он снова думал о домике, о Микасе с сияющими глазами и мягкими волосами. Вот там он мог спокойно провести вечность. Даже когда она плакала, он был достаточно близко, чтобы дышать ею — в такой близости, если бы полностью контролировал обстановку, он легко смог бы её утешить. Там любая проблема была мимолётным пустяком. Увидит ли он её улыбку ещё раз, даже если во сне? Будет ли эта улыбка для него? Потому что без неё он мог просто развалиться на куски. Солнце наконец-то начало показываться на горизонте. Эрен поджал губы. Несмотря на все свои нечеловеческие способности, он не мог управлять солнцем. Его настроение, и без того мрачное, накрылось полной тьмой, и он злобно сплюнул кислоту. Ладно, полный вперёд. Мысль будто сорвала тёмный брезент с курятника, и в мгновение ока лагерь начал оживать. Эрен услышал шорохи в палатках, видел за полупрозрачной тканью движения чужих рук и локтей, надевающихся рубашек и заправляющихся спальников. Через несколько минут его группа вылезла из палаток, все как один немного растерянные и слегка встревоженные. «Проспали», подумал он, легко усмехаясь про себя. Ему было плевать, на самом деле, просто было так смешно смотреть, как они копошатся, ну точно муравьи перед затоптанным муравейником. О, ему ли было не знать, в детстве он столько муравейников перетоптал. Мама столько кричала на него и ругалась, папа просто замазывал ему укусы, Армину раз или два было интересно, как они будут строить на месте уничтоженного дома новый — а вот Микаса сказала, что так нельзя, и её Эрен послушался. Он не любил, когда она на него злилась. В небольшой толпе замаячила рыжая макушка Флока — он суетился, собирал палатку и косился на часы. Едва всё было упаковано в аккуратный узелок, он побежал к стоянке лошадей и Эрену рядом. — Я не думал, что так долго… — Успокойся, меня не волнует, — перебил Эрен, снова почёсывая подбородок. Когда он в последний раз брился, дней пять назад? У него уже выступила щетина. — Парой минут больше, парой минут меньше. Флок покачал головой, мрачно убирая вещи в седельную сумку. — Мы опаздываем. — Мы уже опоздали почти на сутки. Лишние полчаса на поспать погоды не сделают. — Может быть… — протянул Флок, застёгивая сумку и доставая корм для своего жеребца. — Но я уже не спал. Я как раз обувался, а потом как-то застыл. — Лучше бы спал, — бросил Эрен, глядя на остальную группу, собирающую лагерь. — Ты хоть в седле не уснёшь? — Нет, я в полном порядке. Говорю же, я нормально встал… просто на пару минут как-то задумался. Эрен только безразлично хмыкнул. — Во сколько мы должны приехать в Штрокирх? — Э-э… примерно за три часа до заката. Если повезёт — будем дома завтра к раннему обеду. — В этом регионе сплошные горы. Вряд ли здесь были массовые пожары или ещё какие затопления, которые надо срочно оценивать и отмечать. Тем более, время года такое… — Ты прав, — пробормотал Флок. — Но у нас нет времени просто стоять и болтать, надо выдвигаться. — Это не мне здесь нужно собираться. Флок виновато скривился. — Прошу прощения. Я не знаю, что со мной стало — с нами всеми… — Да угомонись ты уже, — он устало зажал переносицу. — Если так трясёшься за каждую секунду — иди, соображай завтрак со всеми. Я лошадей сам накормлю и свожу к ручью. Через двадцать минут поедем. — Хорошо, — болезненно улыбнулся он, поспешил в компанию, где ему уже протянули холодный подсушившийся тост, и сел у одного из поленьев вокруг костра. Эрен держался подальше от суеты, молча кивая вместо приветствия всем, кто подходил поухаживать за своей лошадью. Он закончил кормить своего и коня Флока, прежде чем отвести их за поводья к мелкому притоку реки Джулстер. Мелкий пацан, Гессен, пошёл за ним хвостом, и судя по виду, нервничал больше, чем все три их коня вместе взятые. Едва животные напились, Эрен отвёл их на прежнее место, привязал и вновь уставился на рассветный горизонт. Солнце, персиково-жёлтое на бледно-голубом небе, уже почти полностью показалось. Эрена оно бесило своим видом и вставало слишком быстро — хотелось на него только рявкнуть. Он оглянулся назад, где небо ещё было тёмно-синим, как прекрасное платье Микасы в церкви, и среди этого фона мерцала яркая луна, как драгоценный камень. К вечеру она пропадёт. Ночь будет тёмной. Он вспомнил милое и печальное лицо Микасы, разбитой, но преданной — и зажмурил глаза. Ему бы хотелось ненавидеть, но боже, какой красивой она была в слезах. Нет, он сходил с ума. Он всерьёз ненавидел, когда она плакала, просто терпеть не мог. Микаса не должна была испытывать никакой боли. И всё же, ему нравилось на это смотреть. Эрен поёжился, злой на самого себя. Так по-скотски с его стороны. Он лениво грыз щеку изнутри, возвращаясь к лагерю. Ему ещё надо было собрать свою палатку, и этим он и занялся, избегая чужих взглядов — благо, палатка специально была установлена подальше от всех остальных. Он пнул поддерживающий шест, и вся конструкция в секунду рухнула. «Совсем как муравейник», подумал он, и снова в памяти всплыло хмурое выражение лица Микасы. В девять лет он ещё не знал, почему так странно ёрзал на месте, когда она строго на него посмотрела, и почему он покраснел до ушей. Он сложил клинья палатки, завернул покрытие, но видел перед собой только Микасу — в девять, в десять, в двенадцать, пятнадцать, девятнадцать — расстроенную, потому что он снова её разочаровал. Ему ещё было трудно свыкнуться с тем, что он больше никогда не вызовет улыбки на её лице. Относя пожитки к седлу, Эрен обошёл сборище за завтраком — Флок оказался самым близким. Эрен чувствовал себя таким раздражённым и беспомощным от осознания, что больше никогда её не увидит и, перекинув моток палатки на одну руку, другую он сжал в кулак. Проходя мимо, он отвесил Флоку самый неэлегантный подзатыльник, и даже не остановился. — Ай! — услышал он срывающийся вскрик Флока, пока тот мотал головой. — Какого?.. Эрен просто начал складывать свои вещи по сумкам. Засунув палатку за седлом, он пристегнул всё ремнями и устало сложил руки сверху. Всё, что он мог видеть, уставившись в никуда — это её кошмарное, растерянное, обиженное выражение, когда она только-только проснулась и выслушивала его срывающиеся объяснения, где они, почему, и по какой причине здесь больше никого. Она ещё тогда не могла смотреть на него. И сейчас не может. Эрен зарылся пальцами глубже…

III

…В одеяло с яблоневыми цветами. Лицо неприятно скривилось. Было не так уж больно, но дыхание всё равно сбивалось. Она впервые почувствовала на себе, как под кожей умело надавливают в одной конкретной точке, а потом медленно тянут и тянут, пока хирургическая нить не вылезет наружу. — Миледи, вы ещё хорошо справляетесь, — подбодрила её медсестра Розина и покачала головой. — Вы бы слышали, как другие пациенты шумят. Вроде взрослые люди, а ноют, как младенцы! Микаса сглотнула. — Я много лет была солдатом, мэм. Я могу-у… Ой, могу поверить. Розина негромко хихикнула, работая со своим мешочком сушёных цветов. Сегодня она пришла вместе со старшей медсестрой Элизой Бек, и пока та методично разрезала и снимала швы с Микасы, Розина занималась другими делами. — Не сомневаюсь. — Ты уверена, что потерпишь? — спросила леди Бек, поднимая взгляд с её ноги. — Мы можем дать обезболивающее. Микаса помотала головой — вот уж нет. — Всё нормально. Старая медсестра хмыкнула, но вернула свои тонкие ножницы к ране и перерезала очередную нитку. Микаса смогла не дёрнуться, но в одеяло вцепилась крепче. Её разули и задрали коричневую юбку до колен. Она сегодня надела самую скромную блузку, какую смогла найти среди подарков Хистории — тёмно-серую и простую, не считая кружевных лент на манжетах. Она была одета очень практично, но сверху накинула кремовый кардиган, потому что свитеров у неё не было. Как раз в поездку. Руки сжались на одеяле. Ей не грозила простуда, не грозили никакие неучтённые внутренние повреждения. Синяки почти все зажили. Её ногу надёжно проверяют и бинтуют, так что и инфекций можно было не бояться. Как только все нитки вытащат, она получит пусть и не самое охотное, но легитимное медицинское позволение ехать на все четыре стороны. И уже тогда… Она хотела уехать, вне всяких сомнений. Ей уже не терпелось снова увидеть Армина, и от мысли, что они увидятся уже сегодня, сердце билось быстрее. Там её золотой мальчик, Жан, Конни, Леви, Габи и Фалько, Райнер и Энни, родители Саши, её же маленькие братья и сёстры. Она наконец-то сможет сказать, как сильно хотела их видеть. Она сможет… Дыхание со свистом вырвалось сквозь зубы, когда медсестра потянула за очередную нитку. Это было не больно, правда — но болела сама рана, она не до конца зажила и было некомфортно, когда её бередили. Вдоль икры пульсировал жар, и Микаса на самом деле думала, что сейчас может пойти кровь. Если пойдёт кровь, ей скажут, чтобы она пересидела в замке ещё денёк. По меньшей мере один. Она сложила ладони друг на друга и рассеянно подвинулась. В голове витала мысль, но Микаса не нашла в себе смелости оформить её словами. Вышитые цветы под её пальцами были такими мягкими и почти не выделяющимися. Если она захочет, ей позволят взять одеяло с собой? Он был бы хорошим напоминанием — и, в отличие от шарфа, на ферме никто не поймёт, какой в нём символизм. — Итак, вы должны принимать в день по чайной ложке этой смеси, — сообщила Розина, показывая небольшой тканевый мешочек с засушенными цветочными лепестками. — Пока не закончится. А это принимать, — она показала другой, — если начнётся отёк. — Хорошо, — кивнула Микаса. — Вот и славно, миледи. Я записала рецепт отдельно. Сборы на лёгких травах, так что, если перепутать упаковку, это не особо навредит. Можете не волноваться. — Хорошо, — повторила она, потирая костяшки пальцев и заставляя себя сохранять спокойствие, когда кожи вновь коснулись прохладные ножницы. Очередной «клац» освободил крошечный клубок напряжения, а когда Элиза тянула за нитку, в крови затрепетало что-то незнакомое. Ей никогда раньше не накладывали швы, и от чужеродности обстоятельств ей становилось ещё хуже — как будто кто-то медленно пилил якорь, и когда закончит, её унесёт с берега навсегда. С каждым щелчком ножниц и вытащенной нитью, Микасе всё больше и больше казалось, будто из неё вытягивают какие-то жизненно важные части. «Но по крайней мере, останется шрам», подумала она, заламывая пальцы. На ней останется вечное доказательство того, что она сражалась. Она пыталась. С виду он, наверное, будет таким же, как и шрам под её глазом. Один шрам — оставленный, когда Эрен потерял контроль над всем; один шрам — оставленный, когда он контролировал всё без исключения. Из-под кожи вытащили ещё нитку, оставляя за собой тонкую болезненную точку. Микаса прильнула к одеялу. Она так хотела… — Эрен просил кого-то их принести? — выпалила она. Леди Бек чуть выпрямилась на своей мелкой табуретке. — Прошу прощения, миледи? — с любопытством уточнила Розина, которая сидела за столом. Микаса приподняла одеяло. — Мне недавно принесли лишние одеяла, — пояснила она, чувствуя себя последней дурой. — Это он?.. Вы не слышали, он просил кого-то их принести? — Я сама их принесла, — мягко сказала леди Бек. Сердце Микасы в один удар словно выскочило из груди, как тяжелая сосулька, которая тут же разбилась вдребезги. — А, — выдохнула она, не в силах побороть подступающий густой, стыдливый румянец. Она оторвала руку, словно одеяло её обожгло, сложила руки на груди и вцепилась в повязку на запястье. Господи, она почувствовала себя такой дурындой, она уже успела столько всего нафантазировать об этих дурацких одеялах, особенно когда они согревали её этим утром — и Эрен был здесь не при чём, он вообще их не касался, и божечки, неужели она подумала что-то другое? Конечно, Эрен её не любил, он просто… был не способен её любить, она же знала это, она была права — абсолютно права, и он уехал только потому, что она освободила его от обязательств перед ней, он сам ждал момента, чтобы наконец-то её бросить, и… — При чём, это было так странно, — продолжила старшая медсестра. — Я утром совершала обход и мне почему-то стало так не по себе, что тебе может быть холодно, милая, что я развернулась на полпути и пошла искать, что есть у нас в сестринской. Я прошу прощения, я не должна говорить, что это «странно» — просто у меня появилась эта навязчивая идея. А так, дитя, ты всё равно в приоритете. Нам ясно дали понять, чтобы ты ни в чём не нуждалась. Микаса моргнула. Перед глазами помутилось. Она хотела уже спросить, но вторая медсестра начала говорить раньше. — И я одно принесла, миледи, — добавила Розина, с румянцем кивая на то самое яблоневое одеяло. — Я почувствовала то же самое, что и леди Бек. Застыла и думала о вас. Потом принесла вам одеяло из бывших покоев принцессы Астрид. Это было ужасно грубо с моей стороны и неловко, я как раз справлялась о состоянии Ани Генрих… помните ведь жену капрала? Я замерла на полпути, а потом стянула запасное одеяло с её кровати и понесла сюда. — Это странно, — пробормотала леди Бек. Розина закрылась руками. — Она, конечно, всё поняла… ну, как только я сказала, что это для леди Микасы, — пролепетала она. — Я понятия не имею, что на меня нашло. — Надеюсь, они помогли, дитя, — просто сказала леди Бек, возвращаясь к её ноге. — Ты ведь не мёрзла? Микаса слышала их короткий диалог как сквозь вату. — Нет, — выдохнула она, переводя взгляд на тумбочку. Там невинно лежал её шарф, тёмно-красный, как затухающие угли. Она вспомнила летающий корабль. Армин говорил, что у Эрена есть силы помешать им лететь за ним. Эрен всё это время их подслушивал и перенёс их сознания в другой мир, просто чтобы это подтвердить — он мог контролировать каждого элдийца. А им оставил свободу действий по прихоти. Рука упала обратно на одеяло. Сейчас сложенная ткань казалась тёплой. В голове отвратно гудело — Микаса слышала собственный пульс в ушах, странный и манящий барабанный бой. Она… Ножницы вернулись, скользнули под толстую нить, которая скрепляла её в последние дни, слегка натянули и перерезали. Горящую кожу на ноге будто импульсом дёрнуло обратно — так странно и больно, и тёплые костяшки пальцев побелели на тёплом одеяле, и ей так хотелось, чтобы Эрен держал её за руку… Старшая медсестра пробормотала извинения, но Микаса только покачала головой и сжала кулаки сильнее, думая только, хватит ли ей сил сейчас сломать кому-то кости? Скорее всего, нет. Она закусила губу, мучаясь холодом, одиночеством, эхом опустошения и разочарования. «Это всё из-за него», горько думала она, пока подбородок предательски дрожал. «Это он должен мне отвечать на эти вопросы. Не какие-то чужие люди, которым он мог или не мог что-то там навязать». «Он мне должен», снова подумала она, уставившись куда-то в сторону многоярусного потолка. Она никогда не записывала Эрену никакие долги — напротив, это она была бесконечно обязана ему всем, всей жизнью, всем своим созданием — но сейчас он был перед ней в долгу. После всего, что он сделал, после всех его ужасных действий по отношению к ней, к их друзьям, к целому миру. Да, он задолжал намного больше, чем пара ответов, и да, она понимала, что ставить себя в один ряд с двумя с лишним миллиардами — это скотство, но… Это был его долг перед ней. Он должен был сидеть рядом и держать её за руку, вытирать ей слёзы, говорить, что он её не ненавидит и что она больше, чем какая-то марионетка в его власти; что она нечто большее лично для него. Он должен был это делать. Микаса зажала руки, чтобы хоть как-то пересилить давление на висках. Голова продолжала болеть и пульсировать. «Может, это из-за высоты», насмешливо припомнило сознание. Через считанные секунды всё было окончено. Леди Бек сняла последние швы, причиняя чувствительной коже последнюю боль, и достала длинный свежий отрез сладких бинтов. Когда она закончила туго перевязывать икру, тут же выпрямилась и выдохнула. — Разойтись не должно, если только тебя не потянет бежать марафон. И в принципе, много не бегай, — невесело сказала она. Осмотрев Микасу с головы до пят, она спросила: — Мне распорядиться, чтобы готовили карету? Микаса резко набрала воздуха. Она вспомнила Армина, вспомнила его письмо, надёжно спрятанное в сумке, между страниц «Янтарной ведьмы». «Ты самая лучшая сестра, о которой я мог мечтать», и «когда бы я тебе ни понадобился, я буду для тебя доступен в любое время дня и ночи», и «Микаса, я очень сильно тебя люблю — больше, чем кого-либо». Она вспомнила «я хочу, чтобы ты знала — я люблю тебя». — Нет, — успела сказать она, задыхаясь в ненависти к самой себе. — Не нужно, я… я… подожду Эрена. Мне нужно… попрощаться с ним, — она тяжело сглотнула. — Он должен со мной попрощаться. Она опустила руку к обнажённому горлу, стараясь об этом не думать. Сердце бешено барабанило под пальцами, ускоряясь так, будто оно хотело вырваться и сбежать — но куда здесь бежать? Она уже собрала вещи. Она задержалась здесь на шесть дней — несколько часов погоды не сделают. Ей хотелось просто один раз поговорить начистоту, выслушать его объяснения и распрощаться по-настоящему. А потом она уедет, твёрдо и чётко уедет. Если медсёстры и обменялись какими-то взглядами, она этого всё равно не увидела — просто поблагодарила их за всю заботу и закрыла глаза, не слушая, как они собирались и уходили. После этого время тянулось до боли медленно.

IV

Как все наконец-то собрались после своего позднего пробуждения, группа медленно и тоскливо потянулась к северу. Когда их перестали укрывать деревья, и начался подъём, ветер переменился — и иногда приходилось сбавлять темп ради лошадей. Эрен слышал, как кто-то позади него ныл и жаловался, но его не волновало. У него самого болело в единственном месте — это в правой руке, которая ощущалась так, будто её раздавили. Он сжал поводья, наслаждаясь воспоминаниями о морозе. Прогнозы Эрена о том, что по пути до Штрокирха не будет никаких серьёзных повреждений, отправились в задницу. Конечно же, здесь тоже всё разворошило — впрочем, это не слишком замедлило; на первый взгляд можно было ничего и не заметить. Но огонь сжёг местами траву и мох, оставив зазубренные скалы гор Норден совсем голыми. В долинах и расщелинах под ногами застоялись лужи — погода в этом месте ещё не сгладилась — и когда его лошадь разбрызгивала капли, они поражали Эрену ноги, как ледяные пули. Скалы были пустыми и серыми, небо было пустым и серым, а воздух пропитался чем-то арктическим, что мог учуять даже он. Он был рад — по крайней мере, эти горы не в зелени. Он был рад всему — что не застал здесь ту самую живописную осень с картин; что небо стало пасмурным и немного скрыло солнце; что боль от холодных капель могла немного облегчить ему существование. Что жизнь на этой земле выжжена на многие тысячи и десятки, сотни тысяч километров отсюда. В мире, что он создал для Микасы, он бы никогда не заставил её смотреть на что-то, похожее на это. Ох, какая ирония. Они снова ехали по дороге, которая на удачу была в паре сотен шагов от долины, где сейчас красовалась траншея на месте бывшего фундамента стены Мария. По обе стороны были разбросаны обломки, придавая каменистой земле что-то вроде тёмных шрамов сверху. Ливни потушили пожары и смыли пепел, но вокруг всё равно было мертво и тоскливо. Дорога, как назло, была настолько не извилистой, насколько это было возможно на здешней местности. Они скакали так быстро, не отвлекаясь, и тряска в седле напоминала Эрену, что он не привязан к одному месту, вынужденный отыгрывать роль, которую сам себе написал. Он был здесь, потому что Микаса не выносила его присутствия, а он не собирался её принуждать. Город Штрокирх показался на горизонте едва ли пополудни, и даже с такого расстояния Эрен мог сказать, что от него практически ничего не осталось. «Это скверно», подумал Эрен. Это был самый северный жилой город на всём острове — «а теперь во всём мире», тут же напомнил он самому себе. Когда-то существовали целые цивилизации, которые в жизни не ступали ногой дальше своей родной ледяной тундры, загоняя стада и выживая охотой на тюленей. Больше их не будет. Эрен сомневался, что кто-нибудь заново научится выживать на тех угнетающе-пустых полях — потому что, а зачем? Всё человечество ныне было ограничено территорией бывших Стен (справедливости ради, ещё меньше), и это даже к лучшему. Глядя на почерневшую кляксу бывшего Штрокирха, Эрен думал, что если кто-то и вернулся перезаселять эти места, Дрожь Земли они явно не пережили. А если и пережили — в этих горах в это время года было очень сухо. Пожары было бы тушить совсем нечем, пока через неделю не начался принуждённый сезон ливней, который снесёт все домишки, приспособленные разве что под снегопады. Эрен снова вспомнил Армина. Тому нравились ледяные пустоши, его очаровало северное сияние. Эрен и сам смотрел на широко разбросанные, но тонкие линии света, которые соединялись, словно фундамент великой крепости, и расцветали в струящиеся потоки зелёного и синего — но его сердце сжималось в глотке, а в жилах растекались молнии, когда он видел перед собой только улыбку Микасы на поле колокольчиков. Она такая красивая, когда плачет. Видел ли северное сияние кто-нибудь из ныне живущих? Внутренности начало перекручивать, потому что напрашивался очевидно отрицательный ответ. Его начало тошнить, потому что ему было от этого так радостно. Эрен никогда не умел делиться. «Нужно вернуть Армину память», подумал он, цепляясь ногтями за кожаные поводья. «Необязательно заставлять его вспоминать то, о чём он не захочет, но сияния…» Может, он расскажет о них Микасе, когда она… Эрен закусил язык, но это не сдержало волну эмоций, обрушившуюся на голову — она, вероятно, была уже с ним, крепко обнимала и плакала на его плече. Она была бы так рада вернуться к их друзьям. К своим друзьям. Несмотря на всю боль, в груди поселилось отчётливая мантра: она должна быть счастлива. Иначе какой во всём был ёбаный смысл. Ему было жизненно необходимо, чтобы его девочка была счастлива — с этого всё начиналось и этим должно было закончиться. Как бы он ни скучал, ни нуждался, ни любил — её счастье на первом месте. «Будь счастлива», взмолился он, слушая свистящую мелодию ветра в голове. «Будь счастлива, будь счастлива — heilla, heilla — будь счастлива, будь счастлива ради меня». И всё же, сердце несогласно отбивало: «будь счастлива со мной». Для того, чтобы оценить разрушения, даже не было смысла замедляться — кто-то из группы просто оставил отметку, на каком километре начинался след от пожара, а серьёзнее ничего пока не было. День был тихим, не считая топота копыт и редкого ветра. Настроение Эрена было мрачнее ночи, и его метало из одних дерьмовых мыслей в другие. К тому времени, как они подъехали к городским воротам, его уже корчило от здешних разворошенных пейзажей. Одновременно его бесило и воодушевляло, что эти горы не были похожи на тот прекрасный пузырь, что он навоображал для Микасы; и откровенно угнетало, что она его даже не увидела. Весь процесс обследования к четвёртому городу был налажен и отработан. Эрен бросил группе пару слов, и все тут же разбежались, как отруганные щенки — они до сих пор нервничали из-за того, что проспали всей кодлой, но как будто Эрену было не насрать. Прежде, чем все разъехались, он скомандовал: — Езжайте вдоль улиц и смотрите, есть ли что-то целое, только без фанатизма. Особенно нас интересуют рабочие колодцы или акведуки, если найдём хотя бы один — восстановить город уже будет в разы проще. Спустя хор послушного «есть, сэр!», Эрен отправился к внешним воротам, и Флок намылился за ним хвостом. Это был самый разрушенный город из всех. Квинте и Фаэрту более-менее повезло, Шиганшина пострадала намного сильнее — там не только Стены разрушились, но и Зик постарался со своими снарядами, и Эрен боролся с Райнером и кем бы ни был Зубастый титан — но скорее всего, впечатление было сильнее, потому что он знал Шиганшину. Видеть обычных гражданских, завершающих свои ежедневные дела посреди полуразрушенного города… Но от Штрокирха не осталось практически ничего. Из-за местного сухого климата было неудивительно, что случились затяжные пожары. Они могли весь округ превратить в пепелище, и гореть до сих пор, если бы не пошли дожди. Если бы не погода — кто знает, насколько мог пострадать весь остров. На самом деле, повезло, что выживших с территорий Марии было недостаточно, чтобы перезаселить этот город. Если бы сотни и тысячи местных сгорели заживо или просто остались без своих домой и хозяйств — здесь могло не обойтись простым «пожертвовали единицей». Если подумать, город был таким же заброшенным, как и Квинта с Фаэртом, только здесь ещё и всё сгорело. Примерно половина Стены либо ещё держалась на фундаменте, либо валялась совсем близко, а остальное разлетелось на сотни метров вокруг. Самый дальний обломок, что Эрен успел заметить, был на полуторе километров от Стены, но такие и были поменьше. А вот по городу были разбросаны сотни или тысячи тонн камня, с которым придётся что-то делать — Эрен, впрочем, не отказался от первейшей своей идеи пустить их на кирпичи, и заодно подрядить на это дело мающихся скукой иностранцев. А что ещё, собственно, делать с булыжником? Потому что, к счастью, каменные здания не сгорят. То немногое, что осталось от деревянных домов, представляло собой массивные и дочерна обгоревшие брёвна, обугленные и одновременно вымокшие. На улицах остались следы сажи в местах, где стекала дождевая вода. Описаний городу было мало — сплошной пепел, наводнения и смерть, заброшенные здания и лужи застоявшейся чёрной воды. На середине того, что должно было быть главной площадью, зиял небольшой разлом, разделяющий улицы. Он начался как яма среди булыжников (внезапно, нетронутая водами), и в следующие сотни шагов она расширялась в кривой каньон, а дальше резко увеличивались ширина с глубиной, тени поглощали всё, что внутри, хотя было слышно, как на дне шумно течёт вода. Судя по тому, что улицы успели перестроить под этот разлом, ему была далеко не неделя, но последние события всё усугубили. С обоих сторон разлома был намёк на мост, но частично обрушившийся посередине. Эрен, невесело закусив язык, сказал Флоку записать об этом. — Есть, сэр, — полурассеянно отозвался тот и принялся что-то царапать в своём блокноте. Эрен подумал, что сидя в седле, вряд ли можно что-то разборчиво написать, но хер с ним. Откуда ему знать, он вообще ничего не писал. Северный ветер обрушился на них стеной из режущего холода — Эрен сжал зубы, но на деле ему было неприятно только в месте, где рёбра до сих пор болели от фантомных сколов, и переломов, и давления где-то в области сердца. Наверное, именно с этим ему и придётся жить до конца своих дней. На самой северной точке города, где были внешние ворота, Эрен спешился. Перед ним и вокруг него простирались бледные горы Норден, между зубчатыми вершинами которых лежала дымка морозных облаков. Штрокирх хоть и был невероятно высоким над уровнем моря, но не так далеко были самые настоящие горы ещё в два раза выше — пики с белыми шапками врезались в бледно-серое небо, словно акульи зубы. Не совсем ясно выделялась дорога, по которой колоссы вышли в море. Им, в отличие от колоссов в Шиганшине, пришлось идти обходным путём и спускаться по горам — было быстрее провести их по долинам и низким вершинам, а потом отправить по диагонали к заливу. Глядя сейчас, Эрен правда вспоминал путь, по которому их вёл, но настоящие следы было определить трудно, особенно на фоне абсолютно одинаковых сгоревших кустарников и присыпанных пеплом луж. Вскинув голову, Эрен заметил, что вечная мерзлота на вершинах гор так и не растаяла — наоборот, снег продолжил сползать ниже. Значит, всё будет хорошо. Когда выпадет снег, он всё собой закроет. Но от мыслей о снегопаде его сознание развернулось на сто восемьдесят, а вместе с ним что-то дёрнулось в животе, и он уже думал о Микасе, такой далёкой от благ цивилизации. Что, если она проведёт всю зиму в холоде? Может, уже сейчас, вне замка с его толстыми стенами и массивными каминами, ей было холодно? Она определённо должна была забрать его шарф, он был ей нужен. Ветер снова безжалостно ударил в него, и Эрен пнул землю носком ботинка, скрипя зубами. Его уже задолбало смотреть на эти горы, и он повернулся к улицам. Они вернулись к останкам южных ворот, но лошадей вели за поводья, чтобы те немного отдохнули. Сегодня Флок не пытался навязываться со своими активными попытками присесть на уши, но у Эрена не было моральных сил даже на мысленную благодарность. Все его мысли были сосредоточены на его сердце, которое билось где-то в сотнях километрах отсюда. «Будь сыта и согрета», молился он. «Будь согрета, будь согрета, vara, vara». Древний элдийский очень мягко ложился на его подсознание — на этот раз, потому что эти пейзажи очень напоминали северную родину Имир, с которой её угнали на юг как рабыню. Она, впрочем, возвращалась несколько лет спустя; всё ещё будучи рабыней, но на этот раз возглавляя торговый караван до Канара, столицы тогдашней Элдии, разросшейся в десять раз шире. Долбанутая была девчонка. Достойная жалости, но всё ещё долбанутая. Эрен не был уверен, что простил ей сохранение собственной жизни — и он определённо не простил ей раненую Микасу — но даже такому, как он, было тяжело злиться на мертвеца. Если бы он умер, спалось бы Микасе легче? А если бы от её же рук? Если бы она сохранила его исключительно как память, любила воспоминания о нём, а не его реального — ей бы было легче? Он не был уверен, что на это отвечать, но рядом не было ни ощущения её головы под подбородком, ни её тела под боком, ни её талии в его руках, ни маленькой ручки, вцепившейся в его бицепс. Её рядом с ним не было, и Эрен подумал «я хочу…», что тут же отозвалось в голове эхом. Он так погрузился в свои мысли, танцующие в зачаровывающем свете древа, что почти споткнулся о реальные развалины того, что когда-то было церковью. Эрен вздрогнул, глядя на потемневшие от копоти камни под ногами. Очередная жертва падения Стен, хоть и не имеющая ничего общего со столичным собором, который вообще был исключением из всех канонов стеноверцев, построенным до стирания памяти. Маленькая церквушка в Штрокирхе была гораздо скромнее: традиционное здание, построенное из скромного серого камня с оформленными тремя кругами, где прихожане могли браться за руки и петь церковные гимны. Здесь так активно подражали этим Стенам — иронично, что Стены же эту церковь и уничтожили. Эрен с трудом мог опознать, где здесь обломки церкви, а где — Стен (идея с кирпичом смотрелась всё заманчивее), и он бы на самом деле сам бы не догадался, чем именно было это здание, если бы не одна-единственная уцелевшая стена, где в идеальной раме покоился безупречный витраж. Это был ещё один круг, составленный из одинаковых ромбов и заострённых капель. В самом центре было небольшое изображение Имир, преклонившей колени перед своими дочерями — эту икону на концах украшали копья. Вокруг них — девять внуков с их титанами. Потом войны, которые они развязывали во имя своих бабок и дедов, и всё выполнено в такой идеальной симметрии на фоне цветочных узоров, что на первый взгляд выглядело какой-то абстрактной мазнёй. Было похоже скорее на калейдоскоп из цветов: ярко-синих, сверкающих красных и зелёных, сияющих оранжевых, золотых и индиго, и бледного серебряного — и всё было составлено настолько тонко, что цвета, казалось, танцевали вальс на этом колесе даже при самом скудном освещении. Эрену так сильно хотелось разбить витраж первым же попавшимся под руку камнем. Вместо этого, он выместил злость на обломке кирпича — спустя один пинок, тот покатился прочь намного дальше, чем Эрен рассчитывал. Он в ленивом удивлении смотрел, как булыжник с грохотом катится вниз по склону улицы, пока не попал в разлом и не свалился в глубину. Было слышно, как тот глухо бьётся о какие-то выступы, и шлёпается в воду. Флок рядом с ним негромко присвистнул. — Что этот камень тебе сделал? Это звучало как можно мягче и ненавязчивее, но настроению Эрену это не помогло. Он слабо прикусил язык, чтобы не пустить кровь, прежде чем ответить: — Вся эта церковная срань меня бесит. — Да ну? — искренне удивлённо спросил Флок. — Ты, вроде как, в Священном Писании разбираешься. Я думал, может, у вас семья была верующая… — Пф-ф, нет. Мне просто запихнули всю эту бредятину в голову, не спрашивая. Это бесит, потому что на самом деле, у меня параллельно слишком много другого дерьма в голове, подтверждающего, что в книгах написали лютое враньё. — Оу, — разочарованно выдохнул он. — Правда? Я думал, «Песнь о Матери» больше исторический эпос, чем церковная литература. До недавнего времени меня как-то это всё не интересовало, а с тех пор не было времени выяснить. — В каком-то смысле это эпос, — признал он, отпуская поводья своего коня, и тот, приученный, остался на месте. Эрен задрал ногу над обломком стены и вошёл в бывший главный зал, отрешённо думая, что неплохо было бы присмотреться к окну. — А с другой стороны, это типичная история, написанная победителями, — припомнил он слова Флока же. — При чём, настолько приукрашенная, что с реальностью не имеет ничего общего. Там толком не сказано правды ни про Имир, ни про её дочерей, ни про их детей. И разумеется, там скрыли, как их и их потомков выдавали за сводных родственников, чтобы сохранить титанов в королевской семье, а незаконнорожденных младенцев топили в свиной крови… — Эрен пнул какой-то большой кирпич, но смог отколоть от него только мелкий кусок. — К сегодняшнему дню можно считать, что там написаны сказки. Если возьмёшься читать — дели всё на десять. — Мне придётся прочитать, — сказал Флок, оставляя поводья, чтобы пройти за Эреном. Среди мусора и камней ему пришлось выставить руки для какого-то баланса, но Эрен только закатил на это глаза. — Нам нужны хорошие отношения с церковью. Но спасибо, буду иметь в виду, — чуть похрипывая, сказал он, совсем побледневший к тому времени, как поравнялся с Эреном. — Но может, ты знаешь… стоп, что там? Эрен оторвал взгляд от витража и проследил за каким-то неверующим взглядом Флока, хоть и не смог найти, что его заинтересовало в груде обломков на земле. Ничего особенного же, всего лишь куча битого камня, который ещё не весь высох, но… — Блядь, — выругался Эрен, делая рывок. — Это чья-то рука? Вопрос был тупой — он и сам видел, что это самая настоящая человеческая рука, протянутая из зазора в завале, словно умоляя о помощи. Эрен тут же болезненно зашипел, припоминая самому себе «повезло, что город не перезаселили». Если другие это заметят, получится очень нехорошо. Рука была обуглена до черноты, а её хозяин, очевидно, до помощи не дожил. Едва Эрен собрался с мыслями, он приложил все силы, чтобы ногой оттолкнуть кусок стены — та пошатнулась и с глухим звуком сдвинулась, открывая дыру с единственным жителем этого города. На бедняге мало что можно было опознать. Он был весь сгоревший, почерневший и с лысой головой. Он так напоминал Армина, обугленного и едва дышащего, умирающего на крыше в Шиганшине. Эрен почувствовал, как дрожит подбородок. Он никогда не хотел снова возвращаться к этому воспоминанию — как Армин смотрел на него и говорил «я знаю, когда нужно остановиться» и прибавлял «я когда-нибудь тебе врал?». «Я ещё тогда знал, что он врёт?» — вопрос, который он старался никогда себе не задавать. «Я ещё тогда знал, что он добровольно шёл на смерть, и врал самому себе?». Стоя тогда перед Колоссом, он знал, что Армина нужно отпустить — но когда он просто принял заверения, верил ли он им на самом деле? Я ещё тогда всё знал? «Конечно, нет» — ответ, в который он старался всегда верить. «Нет, их защита — Микасы, Армина и всех остальных — всегда была на первом месте». Нет, он бы никогда не принял такой исход, если бы подозревал, даже на подсознании. Никогда. И всё же… Я ещё тогда всё знал? — Похоже на то, — отозвался Флок. — Я думал, в этом районе никто не живёт? — Никто и не живёт, — шокировано подтвердил Эрен, думая только о теле Армина, как оно выглядело, как от него пахло, и что это не мог быть тот самый Армин без своей глуповатой стрижки, которую не менял ещё со школьной скамьи, когда он сильно умничал на уроках, а потом получал в нос на переменах, и Эрен видел это и игнорировал. У его чистого титана были какие-то исхудавшие, но по-детски тонкие руки и выступающие рёбра. Когда им было семнадцать, его наконец-то сломало, и Армин попросил Микасу подстричь его ещё короче — она ещё несколько дней переживала, что Армину все последние годы не нравилось, как она его стригла, просто он боялся ей сказать. Дело было в том, что ему правда не нравилось. «Не смей её больше так расстраивать», подумал Эрен. Кулаки сжались сами собой, когда он вспомнил, как Микаса вцепилась в него своими маленькими ручками, стоя за его спиной, когда перед ними Армин становился новым Колоссом; он вспомнил, как она плакала — он в жизни не слышал от неё таких душевных рыданий, и… никогда больше не услышит. «Присматривай за ней. Когда меня нет рядом, это твоя ответственность, чтобы она ни в чём не нуждалась». Heilla, heilla. Флок покривился, осматривая тело не-Армина. — Тогда что он тут делал? Эрен пожал плечами. — Может, натворил дел и от правосудия бежал. Или девять лет назад проигнорировал призыв к эвакуации. — Фу. Нашёл, где поселиться. Эрен вздохнул и снова закатил глаза. В последнее время люди только и помирали от сожжения заживо или несовместимого с жизнью давления чем бы то ни было. Конкретно этот труп на фоне их почти ничем не выделялся. Флок нервно осмотрелся, прежде чем продолжить: — Это, конечно… проблемка. Если остальные увидят… — Я понимаю, — склонил голову Эрен. Труп на самом деле вовсе не был похож на Армина — у того даже с подобными ожогами всё ещё прослеживались определённые черты лица. А этот неопознанный был уже без носа и одного уха, сожжённый, искалеченный и полусгнивший в безвестности. Армин больше так не выглядел (и никогда не будет), и он не помнил той боли. С ним сейчас всё было хорошо, с ними всеми всё было хорошо, Эрен обязал себя сделать всё, чтобы их жизням ничего не угрожало. Когда он говорил Микасе, что она стоит в первом для него приоритете, он был предельно серьёзен. — И что, перезахороним где-нибудь? — Ну-у… это ведь только отстрочит решение этой проблемы? — Флок цыкнул языком в раздумьях. — Мы с тобой прекрасно понимаем, что иногда приходится кем-то жертвовать, и что жители острова, погибшие при разрушении Стен, отдали жизнь за достойное дело. Этот парень умер за более значимую вещь, чем вся его жизнь здесь когда-либо стоила, и всё такое, просто… Это, как бы тебе сказать… собьёт дисциплину? Самое худшее, с чем люди здесь столкнулись — это случайные жертвы среди гражданских. Думаю, лучше просто замести это под ковёр и не напоминать лишний раз ребятам о том, что их свобода обошлась, в том числе, тысячью погибших земляков. — Тремя тысячами, — поправил Эрен. — Погибло три тысячи двести девяносто семь человек, — он ногой спихнул кирпич, пережавший трупу шею. — С этим уже будет восемь. Флок странно на него покосился. — Откуда такие цифры? Когда мы выезжали, в Митре ещё не закончили считать. Эрен продолжал пялиться на обломки. Откуда он взял эту цифру? Ему точно никто не говорил, да и мельком он не слышал… Свистящий ветер в его голове пронзил ветви — и его тело одновременно с этим обдало северным воздухом. Эрен покривился и пожал плечами. — Не знаю, — отмахнулся он. — Завтра вернёмся, и уточнишь этот вопрос отдельно. А сейчас помоги мне его вытащить. Эрен присел и начал расталкивать завалы, откапывая тело. Флок припал на колени рядом, и в четыре руки они управились меньше, чем за минуту. Ожоги концентрировались выше плеч — под плотным завалом обломков было маловато кислорода для горения. У мужчины был неестественно изогнут позвоночник, и Эрен понадеялся, что перелом спины убил его раньше, чем ему сожгло лицо. Тело уже застыло в трупном окоченении и приобрело гротескно-красный оттенок из-за разложения. Зрелище кошмарное, но его можно было легко сдвинуть с места — чем Эрен и занялся, хватая несчастного за уцелевший воротник рубашки и уволакивая прочь, вытаскивая на воздух вместе с распухшими босыми ногами. — И что с ним делать? — спросил Флок, опираясь ладонями на колени. — Для захоронения нет места, да и времени тоже, если нам не всё равно, что увидят остальные… — Я понял, — отрезал Эрен. Он держал труп на вытянутой руке, впрочем, даже не стараясь нести его аккуратно. Ноги стукнули по кирпичам, когда он тащил тело из-под обломков церкви, и с неприятным скрипяще-шуршащим звуком их поволокло по земле. Оставленные лошади начали нервно ржать, но пока что не разбегались. Флок спустился с кучи и судя по стукам отбрасываемых камней, поспешил за ним. Они остановились в паре метров от каньона. — Ты его туда выбросишь? — спросил он. — Если у тебя нет идей получше. — Нет, — признал он. — Это довольно смекалисто. Эрен сомневался, что заслужил медаль за смекалку, потому что выдумал швырнуть труп в большую яму, но, если Флок хотел лизать ему задницу по любому поводу — на здоровье. Чуть замахнувшись, он швырнул этого красно-чёрного уродца в подземную тьму. Раздался глухой хруст, стук, всплеск — и на этом был конец. Он показательно вытер руку о раненое плечо Флока. В этот раз он не пытался специально давить и причинять боль — просто если так хотелось быть полезным, то пусть он послужит полотенцем. — Ну что ж. Славно, я думаю, — сбито пробормотал Флок. Он покачал головой. — Значит, ты… тебе… можно сказать, полегчало? Возвращаешься в старое русло? Эрен кривовато улыбнулся. — Просто потому что выбросил труп? Не знаю, это у меня первый такой. — Ну, у меня тоже, — усмехнулся он. — Но у тебя легко получилось. Даже не поморщился. — С чего я должен был? Я впервые убил человека в девять, и меня ещё в то время чуть не разорвало от злости, когда я услышал, что их успел кто-то закопать в одной безымянной могиле с нищими. Я хотел, чтобы эти ублюдки сгнили на том месте, где я их оставил. Эрен подогнул руки, вспоминая украденный с кухни Аккерманов нож, самодельное копьё, шнурок, который он даже не дрогнул, когда вытаскивал из ботинка её мёртвого отца. Справедливости ради, ему не было совсем уж девять — он совсем недавно пережил этот опыт заново, сидя в подсознании себя-ребёнка — но даже мелкого и безмозглого его ни на секунду не покоробило. Он вложил в стремление спасти эту девочку всё, что чувствовал к ней прямо сейчас, всё, что накопилось к ней за десять лет, и без единого вопроса был готов умереть за неё в первую же ночь. — Кажется, до меня доходили слухи, — признал Флок. — Я не хотел лезть с расспросами на случай, если тебя оболгали или это какая-то скользкая тема. — Нет, мне плевать. В том смысле, что можно спрашивать. Эти мрази убили родителей Микасы, и я хотел, чтобы они разложились и сгнили на том же месте, где я их зарезал. И на этом он решил оставить подробности. Отчасти потому, что это была не его история, чтобы рассказывать до мелочей. По большей части потому, что прямо сейчас ему просто не хотелось думать о том, кем эти животные были для Микасы — иначе он вычислит их могилы, разроет их и сотрёт остатки плоти в порошок, а из костей вырежет гребни, которыми Микаса сможет украсить свои волосы, когда они отрастут. «Хм-м, а идея ничего так», подумал он. Теперь у него была целая тонна времени, чтобы заняться подобными вещами, и после поездки как раз будет, чем занять мысли и руки. Он воткнул в эту мысль воображаемую кнопку, словно приколачивал бабочку к доске. — И очевидно, большинство остальных, кого я убил, никто и никогда не похоронит, — закончил он. У Флока не было на это сиюминутного остроумного ответа, поэтому Эрен отвернулся к разлому и показушно приложил кулак к груди. — Покойся с миром, как тебя там звали, первый, чьё убийство я только что скрыл. Отныне блаженны мёртвые, они упокоятся от трудов своих. — Я думаю, ты перебарщиваешь с церковным выпендрежом, — немного нервно указал Флок, но не переставая улыбаться. — И это нельзя считать убийством. Мы были в военном положении, а город должен был быть эвакуирован — ты ведь не пришёл самолично его сжигать. Всякое бывает. Может, я плохо разбираюсь в церковных догмах, но даже они не всякую насильственную смерть признают убийством. — Элдийская религия сама по себе очень жёсткая, — согласился Эрен. — Её основали на поклонении агрессивной экспансии и каннибализму. — Да, в этом смысле тоже верно. Но случай, есть кое-что, о чём я правда хотел спросить. Обещаю, я не хочу давить, но… тебе стало легче? Я не спрашивал вчера, но когда мы выехали из Шигашины, тебе это хоть пошло на пользу? Эрен неопределённо тряхнул плечами. Его губы сжались, настроение начало портиться. — Раз уж ты больше не пытаешься тащить меня в дурдом — выходит, чувствую себя достаточно приемлемо. — Я никогда не пытался. Эрен я за тебя волнуюсь, как твой ближайший подчинённый и твой друг, понимаешь? Я не собираюсь тебя осуждать за какие-то моменты слабости. Я… могу признать, я мог показаться бессердечным, но я просто так впечатлён тобой. Я должен был проявить больше понимания, ты только неделю назад совершил… самое великое начинание в истории человечества. — Для тебя это что-то великое? — Да! Великое, то есть, «серьёзное», понимаешь? Просто… дай мне объяснить. Я помню, я сам говорил, что нам нужны дьяволы, — нервно начал Флок. — Я искренне приношу извинения, если я казался чёрствым. В итоге я понимаю, что я был прав, когда полностью тебе доверился, но мне тоже стоило остановиться на минуту и подумать о том, каково будет тебе самому. Мне, как и всем остальным, легко сидеть и радоваться победе, но… ты сам недавно говорил, что не хочешь благодарностей. Я надеюсь, ты понимаешь, почему желание людей благодарить тебя, по-хорошему, заслужено? Эрен устало поднял руку, зажимая указательным пальцем переносицу. На подушечках кожа всё ещё была холодной, и касаясь собственных слипшихся ресниц, он мог только вспоминать чернильно-чёрные ресницы Микасы, длинные и тонкие, которые приятно щекотали ему большой палец, когда он поглаживал её шрам. — Понимаю, — просто сказал он, не желая вести светскую беседу о том, чего он на самом деле заслужил. Уж точно не с Флоком. — Но мне не девять лет, и я не выпрашиваю одобрение у одноклассников. Он добродушно улыбнулся. — Разумеется, нет. Всё в порядке, правда. Я просто хотел сказать, что здесь я сам оплошал. Ты, конечно, наш Дьявол, но на этом ты не заканчиваешься, и это вполне нормально. Чтобы вести войну, нам нужен был монстр, но ты всё ещё человек, и всё ещё нам нужен. Пусть война остаётся монстрам, а сотворение мира — людям. И Эрен, пойми, при прочих равных, ты отлично справляешься. У тебя всегда были силы сделать то, что должно — и ты сделал, когда никто другой не захотел. — М-м, спасибо, — твёрдо сказал Эрен. — Идём уже. Пока мы здесь распинаемся, лошади разбредутся. Он начал уходить, чувствуя себя очень неловко — и чувствуя, как Флока это веселит — и его всё это бесило. — Ты совсем не умеешь принимать комплименты, — сказал Флок напоследок, только добавляя масла в огонь дерьмового настроения. Если сказать ему «заткни ебало, будь любезен», это только сделает хуже. Эрен мерно задышал и помассировал висок. Они подошли к пыхтящим лошадям, и Флок вытащил свой блокнот, наверняка отмечая полуразрушенную церковь. Он что-то поелозил по бумаге, захлопнул книжечку и оглянулся в сторону того витража. — У меня ещё вопрос, — снова подал он голос. — Из того, чему учит Церковь, есть что-то правдивое? Ну, то есть, максимально не искажённое. Эрен моргнул, отвлекаясь от созерцания фона на витраже, голубых крошечных цветочков на сплошном красном стекле. Пять лепестков с этого расстояния больше напоминали детские, неряшливо нарисованные звёздочки. «Что-то не искажённое» — он действительно припомнил, сравнивая рассказы и истории из его памяти. На ум пришло сразу несколько мелких и неважных событий, но он взял немного больше времени на подумать, чем Флок бы ожидал, и сосредоточился на очень старой истории любви. — История про Ансгара и Гизеллу, — Эрен продолжал впиваться невидящим взглядом в витраж, перед его глазами мелькали древние битвы, ряды стоящих на коленях людей в белом, угольно-тёмные волосы и глаза цвета морской волны, принадлежащие девушке, которую любил тот, чью память он нашёл. По прошествии семнадцати сотен лет, Эрен мог уловить только короткие вспышки того, что переживал давно умерший воин. — Её практически не переврали. И слова полились из него, как кровь из свежей раны. — Он был носителем Молотоборца. Элдия назначила его своим полководцем, а он был с радостью готов выполнять эту работу, особенно, когда он мог с лёгкостью смести армию рукой или перерубить их одним махом гигантской косы. В те времена Марли пыталась отделиться от Империи, и его отправили туда подавлять восстания и держать народ в узде. Когда он навёл порядки, там он и поселился. Построил себе замок из собственных титанических кристаллов. Ему нравилось, что его все боялись, и он мог брать себе всё, что взбредёт в голову. Он сделал паузу, чувствуя, как подкатывает тошнота. Было мало вещей, способных вывести его на такую реакцию, но даже ему было тошно погружаться в воспоминания бывшего работорговца. Он подёрнул губами от ненависти к давно сдохшему ублюдку. — В итоге, он… влюбился, — продолжил Эрен. Ансгар был уверен, что это та самая любовь, которую мужчины испытывают к женщинам, но на деле его чувства не заслуживали этого описания. Не тогда, когда он сам убил семью своей женщины, а её насильно запер в своём замке. — В марлийскую девушку по имени Гизелла. Он взял её в жёны, поселил в роскоши, всё такое. А она… была, очевидно, не рада — но подыграла и хотя бы так осталась в живых. В какой-то момент марлийские повстанцы смогли передать ей весточку. Попросили её узнать, как можно убить этого монстра, чтобы она выполнила свой долг перед нацией. Она пошла и в лоб его спросила — но Ансгар, естественно, начал ей врать. Говорил, что нужно задушить его девятью свежими тетивами, потом, что можно повесить его на тринадцати невязанных верёвках, или что нужно вплести его волосы в её пяльца для вышивания. Гизелла не успокаивалась ни с каким лживым ответом. Она продолжала идти напролом и просить его рассказать, снова и снова. Эрен, пожалуйста, вернись к нам домой. Он закрыл глаза, и увидел девушку, склонившуюся над мужчиной на неестественно-белой постели в неестественно-белой комнате. Эта незнакомая принцесса из предания напомнила ему Микасу, и в воображении Эрена уже она сама склонялась над ним, распахнув глаза, умоляя и упрашивая. Как ты говоришь мне «люблю тебя», но отказываешься открыть своё сердце? У него в голове не укладывалось, чтобы он посмел ей не сказать. Она даже не спрашивала его, а он сам пытался ей донести — «внутри рта, Микаса; внутри рта, любимая; я хочу, чтобы это была ты; я не подпущу никого, кроме тебя» — и его так болезненно пронзило тоской, что сердце колотилось по всему телу, как боевой барабан. В воспоминаниях Ансгара, Молотоборца тысячелетней давности, отбивал тот же ритм. Эрен сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки, и изо всех сил втянул в себя воздух. Его рёбра снова выворачивало, сердце разрывало. — В какой-то момент… не знаю, он просто сдался. Сказал ей, чтобы она размозжила ему затылок, а потом… позволил ей это сделать, — он пожал плечами. — Это никто не исказил до сих пор. Он помнил вспышку боли, помнил, как рыдала Гизелла и как закрывала себе глаза окровавленными руками, чтобы не смотреть на его тело. Он помнил чувство, которым наполнился Ансгар, потому что это было последним, что он видел в своей жизни. Ей бы спалось лучше, если бы она меня убила? — Это был первый раз, когда силы титана потеряли насильственно, — приступил он к эпилогу, чувствуя, как крутит кишки. — Гизелла выкупила Марли примерно сотню лет свободы от Молотоборца. Случайные дети рождались с его наследием и умирали в тринадцать, и никто не знал, как их спасти и чем вызвана эта странная болезнь. Но такова была цена. На окне заблестел солнечный зайчик. Эрен не мог найти на витраже Гизеллу и её мужа, но он их и не искал. На красном стекле блестели пятилепестковые цветы, и сейчас, глядя на них из-под полуприкрытых глаз, они казались ему сиреневыми. Они были похожи на испачканные кровью колокольчики, которые окружали их с Микасой, стоящих на коленях, на поле у стены Мария. Они были прекрасны, потому что служили фоном для неё. Они были священны, потому что она любила их, а он любил её. Надо было ещё тогда её поцеловать. Надо было навалиться на неё и крепко прижать к земле — на самом деле, нет, у неё ведь были сломаны рёбра — надо было обхватить руками её щёки, позволить себе ощутить её губы, сладкие и жаркие, и уже потом вставать. Ему всё равно пришлось бы вставать, чтобы убить монстра, покусившегося на его принцессу, но у него были лишние секунды времени, в которые они могли бы поцеловаться. Им стоило тогда поцеловаться. — Ты… — беспокойно выдал Флок, — кажется, близко принимаешь к сердцу эту историю. Эрен снова пожал плечами и отвёл взгляд, пока сердце ныло от острой режущей боли. От свежей раны. — Не в том смысле, что ты подумал. Не только в том смысле. Кажется, на этот раз Флок не хотел просто стоять и проглатывать любой бред, который Эрен ему скармливал. — Неужели? — полуистерично спросил он. — Тогда в каком же? — В противоположном, блядь, — огрызнулся Эрен. Он уже успел отвыкнуть от высказывающего претензии Флока, и привыкать ему вовсе не улыбалось. — Я даже сейчас не могу сказать, что это не одна моя сила воли спасла Микасу от смерти за океаном. А сейчас я не знаю… — он запнулся. Не смог выговорить. — Я не верю, что у Браусов её будут нормально кормить, согревать и утешать, если она снова будет винить себя. И тем более не верю, что она не пошлёт их в задницы, если они попытаются навязаться. Флок ещё на первых словах начал хватать ртом воздух. — А… я не понял… а при чём тут Ансгар и Гизелла? Эрен посмотрел на него взглядом, ясно выражающим «ты что, сука, тупой?», но ответил: — Я спас ей жизнь. Они тоже были близки, и сделали свой выбор. Я тоже сделал свой. Флок по-идиотски открыл рот, сначала непонимающе вскинул брови, но потом сделал лицо попроще. — Ла-адно? Ты имел в виду… контроль над партнёром? Эрен просто отвернулся и пошагал вперёд по улице. Он не хотел продолжать этот разговор, поэтому просто кивнул в надежде, что на этом Флок тоже заткнётся. — Но ты сам недавно сказал, — продолжил наседать Флок, побежавший следом. — Ты разрешил ей уехать из города. И только что ты сказал, что не доверяешь её сохранность на чужой территории. Тогда зачем?.. — Потому что я не сраный Молотоборец! — не выдержал он. — Я бы никогда её не… Он чувствовал кислоту в желудке и фантомное ощущение сломанных рёбер, разрывающих слизистую оболочку и стенки органов. Кислота будто начала затапливать его изнутри. «Я бы никогда не внушил ей подобных мыслей», думал он. «Я бы никогда не позволил ей даже на секунду задуматься, что она — моя пленница. Я бы никогда не лишил её права на собственный выбор». Он хотел её больше всего на свете, но был готов скорее сдохнуть, чем принуждать её оставаться рядом. После всего пережитого за всю жизнь, он просто… не мог. И он бы никогда не стал ей врать об этом. Если бы в эту же секунду Микаса вышла из-за груды обломков и спросила, как его убить, он бы ей сразу всё рассказал. Он бы завернул её в тепло, увёл туда, где никто не причинит ей зла, и сам бы встал на колени, чтобы ей не пришлось дотягиваться. Он именно так и собирался поступить, если бы не маленькая истерика Имир. Сраная малявка лишила его трагедию поэтического финала. Флок даже чуть обмяк от видимого облегчения, и Эрен позволил ему думать всё, что ему ни захочется после этого разговора. В любом случае, в его преданности сомневаться не придётся, да и Флок сам сказал, он просто переживал за его, Эрена, состояние. Но лишний раз утешать его не хотелось. — Верно, — сказал Флок. — Прости, я не должен был… Я даже не знаю, зачем я это начал. Прости. — Забудь, — Эрен размял шею, похрустел позвонками и потёр подбородок, чувствуя колючую щетину. — Предлагаю закругляться. Нам остаётся только проехать до конца круга и вернуться в столицу, а меня и в прошлый раз задолбало целый день ехать по болоту. На самом деле, его не особо волновало, но здесь от ничегонеделанья у него начинала ехать крыша. И чем больше они проедут от Штрокирха, тем проще будет отмазаться вечером от совместного ужина и пойти быстрее спать. — Верно, — снова тявкнул Флок. — Есть, сэр. «Сэр», тьфу. Ну, к этому он более-менее уже привык, даже если сердце продолжало отзываться на это слово с болью. Эрен глубоко и размеренно вдохнул, и…

V

…Микаса болезненно выдохнула, чувствуя, как начинает бить дрожь. Она повернулась на тяжёлых подошвах, прохаживаясь по комнате, и нога болела, но она не могла сидеть на месте. Если она не будет двигаться, она… попросту застынет, совсем, как когда умерли родители, а она не хотела переживать это состояние снова. Эрен опаздывал. Она не могла выбросить эту мысль из головы. Она не могла отделаться от этого осознания. Он опаздывал, он должен был давным-давно приехать, но его не было, и она понятия не имела, куда он запропастился. В прошлый раз, когда он так же пропал без вести, она не видела его девять месяцев. Тот день тоже беды не предвещал. Они проснулись на холодной, почти сырой земле в палатке османской семьи, и пришлось поторопиться, иначе они грозились не успеть на слушание по элдийскому вопросу. Она даже блузку выгладить не успела. Эрен всё утро молчал, серьёзный и соблюдающий дистанцию; к тому времени он держался на этой дистанции уже несколько месяцев. Разговор, который случился вечером накануне, оставил её в нервозности и суете, она не могла выбросить из головы, с каким лицом он к ней обращался — и собираясь с силами, она просто успокоила себя, что у них будет время обсудить это чуть позже. Может, даже сразу после слушания, если к тому времени она соберёт в определённую кучу то, что хочет сказать. Она не совсем соврала, говоря, что он — её семья, но судя по тому, как он поник и растерял последний запал, этот ответ был неправильным. Но потом… Она попыталась взять его под локоть, и он, хоть и мягко, но её оттолкнул. Он склонился к её уху, мягко касаясь губами, и еле слышно прошептал, что здесь никто так не ходит и не нужно привлекать внимание. Она хотела поправить его воротник, но он убрал её руки. Вместо этого он положил ладонь ей на поясницу и подтолкнул войти в зал заседаний, никогда не задерживая контакт дольше, чем на пару секунд; никогда не одаривая её больше, чем парой тихих слов. Когда она обернулась посреди процесса и заметила, что он выходит из зала, он даже не оглянулся. Почему она тогда не пошла за ним? Почему она не побежала следом, не схватилась за его злосчастный локоть и не заставила рассказать, что у него на душе? Потому что она думала, что и так всё понятно. И без расспросов понятно: он не выносил, когда о его народе говорили в таком тоне. Она даже не удивилась, что он не захотел там оставаться. На грани истерики Микаса вспомнила, что даже гордилась им — Эрен знал свои пределы и ушёл из накаляющейся обстановки, пока не сделал то, о чём все пожалеют. Она тогда решила, что ему просто нужно время остыть, и они встретятся дома. Они не встретились. Она его ждала. Часами, днями, с каждой минутой беспокоясь всё сильнее, пока её не захлестнула ослепляющая паника, которая позже сжалась в мучительную пустоту, будто её внутренности выскоблили и оставили внутри один завывающий ветер. Она не знала, где он. Несколько месяцев. Она надумала себе… Нет, не то, что он мог умереть. Не совсем. Она успокаивала себя, что, если бы с ним стало что-то совсем дурное — она бы знала. Она бы почувствовала собственным сердцем. Сколько долгих ночей она провела, воображая себе, что они связаны на духовном уровне, и она могла бы найти его, если бы только чуть сильнее сосредоточилась. Она бы в жизни не поверила, что он просто потерялся и где-то умер, но это не значило, что она не будет волноваться. Это не значило, что она не провела каждую секунду этих бесконечно долгих месяцев тонущей в ужасе, что он сейчас бог знает где, в холоде, голоде, одиночестве или насильно взаперти, и её не было рядом, чтобы позаботиться о нём или освободить. Она никогда не оказывалась в подобной ситуации (не больше, чем на несколько часов), а провести так почти целый год было самой настоящей моральной пыткой, после которой она мутировала в комок из раздражения, жёсткости, усталости и перенапряжения. Остальные так сладко её жалели, так нежно обходили болезненную тему десятой дорогой и с достоинством вытерпели её вечную суету. Она тогда сильно испугалась. А потом случилось Либерио. Она сотни раз представляла себе, как воссоединится с Эреном, в голове были десятки вариаций — и ни одна из них не была тем, что оказалось на самом деле. Она в жизни бы не представила, как он смотрит на неё с таким идеально ровным ничем в глазах после того, как втянет её в штурм города, полного мирных жителей. Кровь зрителей и почётных гостей выступления была всё ещё размазана на руках и животе его титана, земля вокруг них была усеяна обломками, завалами и кое-где видными вывернутыми чужими конечностями. Эрен с раздражённо стиснутыми челюстями игнорировал любые её слова, и объяснения, что он убил детей и это серьёзно. Но к счастью, в ту ночь он хотел её просто в помощь в сражении с Молотоборцем и Зубастым. Пройдя до конца, она снова развернулась на полированном твёрдом паркете. От импульса её прожгло болью от икры до самой талии, пронзило живот, но она не обратила особого внимания. Её так называемое воссоединение с Эреном и битва, в которой она помогла ему, были кошмарными. Она никогда не видела его таким холодным и расчётливым, никогда бы не представила себе, что он мог использовать кого-то так, как использовал предшественника Фалько. Ей повезло, в каком-то смысле: она не видела гражданских и ей, в отличие от Жана и других, не пришлось собственноручно кого-то убивать. Основная часть корпуса разбиралась с марлийской армией, и им приходилось бить с ювелирной точностью, чтобы не задеть паникующих бегущих гражданских. А Армин… Боже, бедняга-Армин был вынужден взорвать собой часть города… и десяток тысяч человек. Если бы Микаса всё это время знала, где он… Если бы я тогда ответила по-другому… Три тысячи двести девяносто семь. Больше десяти тысяч, плюс, сотни погибших в бою или в процессе нападения Эрена. Два с лишним миллиарда. Если бы она знала. Она развернулась. Было больно. Он опаздывал. Он должен был уже приехать, но его не было, и никто не мог дать ей нужных ответов. — Который час? — неуверенно спросила Микаса. Было тяжело даже отдышаться. Хистория, хромая, бледная и вызывающая только человеческую жалость, заявившаяся сюда через несколько минут после визита медсестёр, оторвала глаза от Имир, которая пускала слюни ей на плечо. — Ты три минуты назад спрашивала, — сочувственно ответила она. Микаса поджала губы. Она ходила кругами вдоль своей кровати — либо так, либо у неё случится обморок на нервной почве. Она в жизни не падала в обморок, но сейчас она не могла толком дышать, сердце колотилось в груди, а голова болела, словно чьи-то невидимые руки нежно, но беспрерывно потягивали её за волосы. Она не могла дышать. В прошлый раз, когда он так же пропал без вести, она не видела его девять месяцев. После Либерио было не то. Она знала, где его держат, и это… было уже какой-то информацией. Она знала, где он. Даже если не виделась — ей не позволили с ним видеться, и было слишком много моментов, в которые она сама не хотела его видеть — она не мучилась незнанием. Если бы с Эреном что-то случилось — она бы добралась до него и вмешалась. Если бы так же, как и сейчас, она уже не могла без него выдерживать — она бы смогла увидеться. Она знала, куда идти в случае чего. Он был близко. Она могла просто к нему пойти. Даже когда он сбежал — и это поразило её, как церковный колокол, отбивающий первый час дня — она знала, что он в пределах острова. И тогда Эрен сам появился меньше, чем через сутки, чтобы разбить её сердце, как фарфоровое блюдце о стену. «Пусть скажет мне ещё раз», подумала она, резким движением делая очередной поворот кругом. «Это его долг передо мной. Я заслужила ещё раз услышать, что это враньё и выдумка из-за его каких-то страхов. Это его долг». Почему его здесь не было? В прошлый раз, когда он так же пропал без вести, она не видела его девять месяцев. Неужели всё закончится тем, что она сейчас уедет, и не увидит его до конца своих дней? — Колокола точно будут звонить? — вырвалось из затаённого дыхания. — Конечно, будут, — ей не стоило смотреть на Хисторию, она улавливала достаточно заботы и жалости уже в этом голосе. — Уверена, они не задержатся надолго. — Они должны были вернуться четыре часа назад. А то и ещё раньше. — На острове сейчас полный бардак. Я зуб даю, сейчас просто много дорог завалило или ещё какая напасть с землёй случилась. Милая, — сказала она. — Пожалуйста, присядь. У меня самой уже кружится голова от того, как ты маячишь. Она покачала головой: нет и нет. — Не могу. Просто… не могу. Она сложила руки под горлом, прижала их к груди, будто это давление могло успокоить её сердце. Она нервно водила кончиками пальцев по костяшкам в такт сердечному грохоту, который отзывался агонией по всему телу. Её тело болело до кончиков волос, колени подкашивались, а кости ощущались тонкими весенними веточками. Она всё это игнорировала. Она не могла остановиться. Если просто сядет и будет сидеть, Микаса была уверена, что начнёт драть себя на части, лишь бы не застыть от паники. Она так старалась вбить себе в голову, что с Эреном всё в порядке. Он ведь… он… богом стал, по сути. Её взгляд сам собой мелькнул к стопке одеял. Ничто не могло причинить ему вреда, и никто даже не осмелится. Он просто уехал с фанатиками его личности осматривать заброшенные города. Ничто не могло причинить ему вреда, а даже если сможет — урон будет минимальным, потому что Эрен мог легко себя вылечить за секунды. Он не был хрупким… Она вспомнила, как по его ладоням стекала свежая кровь, когда он говорил «я хочу, чтобы ты знала — я люблю тебя». Её сердце так болезненно билось, и развернувшись снова, она не могла больше держаться на ногах. Пришлось расплести пальцы и схватиться за столбик в изножье огромной сине-золотой кровати, прислониться, чтобы не упасть. Она помнила другие слова — такие же сильные, но тогда он почти рычал, а не слишком нервно бормотал почти что себе под нос. Тогда он был решительным и бравым, а не… решительно готовым в любой момент истечь кровью на полу её комнаты, будто он знал, что заведомо проиграл — когда было такое, что Эрен Йегер, её Эрен, мальчик, которого она знала и любила, наверное, всю свою жизнь, проигрывал? Он не сломался и победил четыре года назад, тем безумным днём, когда Райнер и Бертольд их предали, а его похитили и лишили конечностей. Он не излучал ничего, кроме абсолютной уверенности и решимости, когда поднимался с колен и говорил «я буду надевать его на тебя столько, сколько ты захочешь, отныне и навсегда, я обещаю». Пальцы напряжённо схватились за спинку кровати. Микаса уставилась на собственную руку — розоватую на месте едва заживших ран, с побелевшими костяшками и тонкими фиолетовыми паутинками капилляров под натянутой тонкой кожей. Она не могла увидеть (она, дурила, отвернулась и не смотрела), как Эрен склонялся над её руками, прижимался к костяшкам губами — но это не мешало почувствовать его жар, частое дыхание и тихое, мирное «конечно, Микаса». Несколько дней назад, когда она пришла в себя, он истекал кровью, вонзив обкусанные ногти в ладонь с такой силой, что пробил все слои собственной кожи. Она сама видела, как кровь стекала по его запястьям. Она помнила, как на поле Эрен не мог превратиться, потому что был ранен, и его регенерация просто не работала. Носителям титанов нужна была какая-то цель, нужно было… она даже мысленно не смогла это произнести с первого раза — но нужно было стремление выжить и преодолеть. Его регенерация не работала на поле, не работала в этой самой спальне — что, если с ним что-то случится, и он не сможет себя вылечить? Если он не захочет? На поле она вернула ему то стремление, тот огонь, который она так хорошо знала и который согревал её всю жизнь, но… возможно ли, что несколько дней назад она его у Эрена безнадёжно отняла? Она больше не верила, что обязательно почувствует, если с Эреном что-то случится, что её душа на это отзовётся. Она и без того всю жизнь, с первого взгляда была по отношению к нему слепой наивной дурой, и больше не могла позволить себе эту веру. Он лишил её этой наивности самым жестоким способом. Вся их связь заключалась в паре кошмарных совпадений и проведённом вместе детстве, здесь не было никакого волшебства (между ними не было никакого волшебства, в её крови никогда не теплились магические сковывающие её с Эреном узы, пусть он придёт и скажет ей это ещё раз) и, если с ним станет что-то плохое, она не узнает. Он должен был вернуться несколько часов назад. Хистория говорила ей, «в четверг утром». Флок в соборе то же самое говорил. Сегодня был четверг и уже пятый час вечера — почему он не вернулся? Если бы от их группы пришло какое-то срочное послание, его бы обязательно отдали королеве, которая сидела рядом с ней, и… и Эрен что, не дал бы ей знать хотя бы в паре слов, что всё хорошо? Он говорил, что она для него на первом месте. Он говорил, что любит её. Получается, недостаточно, чтобы дать ей хотя бы эту мелочь? — Боже, Микаса, — снова вздохнула Хистория. Уложив Имир на одной руке, она неудобно поползла через постель, чтобы подняться на ноги. Судя по тихому шипению, всё ещё было больно. — Присядь, прошу тебя. Её в момент смяло, как карточный домик. Её руки даже не успели оторваться от спинки кровати, как колени подкосились. Микаса села и медленно начала качаться. Руками она обхватила себя, впиваясь пальцами в локти. Фоном расцвело переживание, что она испортит кардиган, если будет настолько глубоко засовывать пальцы в щели между вязаными узелками. «Пряжа, наверное, на овечьей шерсти», глупо подумала она. Она уже догадалась, что королева не стала бы дарить ей тёплую одежду с какого-нибудь блошиного рынка — нет, этот белоснежный кардиган связали на шерсти драгоценных стад, выращенных в долинах под Ялкелем, самом мягком и крепком материале, который она когда-либо носила. На кончиках пальцев он ощущался как гусиный пух. У неё адски чесалась шея. Микаса вжала ладонь тыльной стороной в горло, костяшки пальцем нащупали пульс. Ей захотелось снять кардиган. От него чесалась кожа, он ощущался чем-то чужим и непривычным — но с другой стороны, ей было так холодно, настолько сильно холодно, и несмотря ни на что, она бы не надела шарф с тумбочки. Она просто… не могла. Руки пошарили за спиной, пока не наткнулись на знакомый атласный край яблоневого одеяла. Микаса тут же натянула его на плечи и шею, отчаянно желая, чтобы её согрело что-то потяжелее. — Ну, вот, — успокаивающе прошептала Хистория, поглаживая предплечье Микасы. Когда её встряхнуло от чужих прикосновений, Хистория отстранилась. — Мика… если так и будешь трястись, мне придётся позвать медсестёр. Может, действительно, пусть позовёт. От её икры исходила такая резкая, разъедающая боль, ноющая с такой силой, что было трудно сказать, в каком месте ещё не болело. Всё её тело ощущалось одной сплошной раной — и более того, загнивающей от заразы. Её било, как в лихорадке. Как в бреду. Как сумасшедшую. Она чувствовала себя освежеванной свиной шкурой, которую растянули и оставили сушиться. Её оставили на произвол судьбы, на растерзание ветру — тому самому, воющему и кричащему, который за месяцы, проведённые без Эрена, оставил от неё пустоту. За десять лет она вложила в него всю себя. Он был её опорой и якорем. Она любила его сильнее, чем могла себе представить, от этой силы чувства у неё могла кружиться голова, а мысли превращались в бессмысленную кашу. Она не задумывалась, что эти чувства значили, для неё смысл имела только их сила. Когда Эрен и Армин обсуждали эту свою мечту об океане, бесконечные водные горизонты и бездонные глубины, она вместе с ними, хоть и далёкая от истоков этой идеи, но чувствовала такое же родство с этим местом. Вот чем была её любовь к Эрену. Она больше не была девятилетним ребёнком. Он тоже. После всего пережитого, после Одихи, она не могла притворяться, что больше не понимает, что значит её любовь. На долю мимолётного мгновения она позволила себе подумать «как же это несправедливо». Не в первый раз — эта мысль была естественным и давним спутником осознания её глубокой влюблённости. К тому времени, как она смогла правильно оформить свои чувства словами, они уже знали, что Эрену не суждено прожить долгую жизнь, и время работало только против них. На глаза, как приливная волна, навернулись слёзы — это было несправедливо, это должно было случиться не с ними, они не заслужили пережить эту трагедию. Но глупая мысль юной дурочки отступила, и сейчас… обстоятельства были совсем другими. Было больно думать в этом ключе, но… по-хорошему, что было бы справедливым для Эрена? Разумеется, что-то намного худшее, чем просто умереть молодым. А что было бы справедливым для неё? Потому что от одной мысли о том, что Эрена не станет, даже сейчас ей становилось тошно и отвратительно. Её могло прямо здесь стошнить. Она могла потерять сознание. Она могла умереть. Если Эрен умрёт, а между ними так и останется эта кровавая незаживающая рана, как она сможет исцелиться? В мире ведь не останется ничего, что сможет держать её разум собранным. Она превратится в расколотое блюдце, разорванную бумагу, которую уносит бушующий ветер, и которая больше никогда не коснётся твёрдой земли — потерянная Микаса, навсегда одинокая. Сейчас это ощущалось именно так. Несправедливо, что она так себя чувствовала. Несправедливо, что причиной тому был Эрен Йегер. Но легче не становилось. Справедливо, несправедливо… Какими словами её называть, если после всего случившегося она всё ещё любила Эрена, хотела быть с ним? Сейчас эта любовь была более чем неуместна. Микаса глубоко вдохнула, и ощущение холодного давящего воздуха в лёгких ничуть не успокоило. Пальцы потеребили края одеяла у горла. — С ним же всё хорошо? — не выдержала она. Хистория удивлённо моргнула. — С кем, с Эреном? — она приподняла Имир, снова обхватывая её двумя руками, чтобы было удобнее сидеть у плеча. Малышка взвизгнула, но в целом плакать не собиралась. — Естественно, хорошо. А что с ним может стать? — Не знаю, — пролепетала она, чувствуя себя убогой тупицей. — Я просто… Хистория сочувственно улыбнулась. — Ты когда-нибудь общалась тесно с Флоком Форстером? В смысле, до недавних событий. — М-м? Ну, да. Было дело. Она качнула головой. — А вот я не припомню его с самой церемонии награждения, пока он не выскочил на этой неделе, как чёртик из табакерки. Если бы ты знала, насколько. Он. Не затыкается. Про Эрена. Тебе нужно было подойти на собрание, он там растекался, как какая-то… тьфу, бл… ой! — Хистория повернулась к Имир. — Мамочка случайно сказала плохое слово! Не рассказывай папе, милая. А ты Микаса, не переживай. Эрен там в компании собственного элитного фан-клуба. Даже если на них нападёт бешеный медведь, Форстер и остальные будут наперегонки прыгать ему в пасть, чтобы выиграть Эрену полсекунды на превращение в пятнадцатиметрового сверхмускулистого гиганта. Уж кто, а он в безопасности. — Я… понимаю, — сказала Микаса слишком неубедительно даже для собственных ушей. — Просто… — Ты переживаешь, — мягко закончила Хистория. — Нам всем бы такого человека, как ты. Её сердце колотилось. — Его уже несколько дней нет, — пробормотала она, заламывая пальцы. — Я просто не знаю, где он сейчас, и мне не по себе. — Могу понять твоё беспокойство, — заверила подруга, но одёрнула себя: — То есть, причин беспокоиться на самом деле нет. Эрен у нас огромный жуткий монстр-бог, к которому даже Церковь на поклон ходит. Но нет ничего плохого в том, чтобы по-человечески за него переживать. Если бы я отдала Имир на весь день Уиллу или её бабушке с дедушкой, я бы не сильно переживала, даже если бы не знала наверняка, чем они с ней занимаются. Но если бы я пришла забрать её, и никого не было бы на месте, я бы начала сильно волноваться. И опять же, — добавила она, — Имир — младенец. А Эрен — почти двадцатилетний лоб. Он не пропадёт. — Я понимаю, — сказала она, хоть ничего и не понимала. Никакой понимание не укладывалось в её голове. Всё, о чём она могла думать — если с Эреном что-то случится, она не узнает, пока не станет слишком поздно, и последними словами, которые она ему говорила, будет «я хочу отсюда уехать». Может… это тоже спровоцировало его навязаться в поездку? Её мысли были пронзены, как копьём, памятью о Саше — о её самых сильных сожалениях, что она не попрощалась так, как нужно прощаться с самыми дорогими своими друзьями. Она была настолько поглощена будущей встречей с Эреном, первой за девять месяцев, что даже на секунду не подумала сказать Саше на прощание что-нибудь хорошее. «И даже если бы я это предвидела», подумала она, поёживаясь, «как быстро билось бы моё сердце, которому хотелось быстрее увидеть Эрена? Если бы я добралась до него раньше, это бы что-то изменило? Я бы спасла хоть немного мирных жителей? Если бы я не отпустила его со слушания, если бы я не потеряла его почти на год… Если бы я тогда ответила по-другому…» Если бы я ответила по-другому, прямо сейчас я бы знала, где он? Её захлёстывал самый немелодичный хор из горящей и визжащей боли. Колени начали трястись. Если бы ноги доставали до пола, пятки начали бы постукивать. Микаса закусила губу, её пальцы ног стучали о пол, и она не знала, где сейчас Эрен — в последний раз, когда это случилось, она не видела его девять месяцев, а потом увидела его без капли жизни в глазах и измазанного в чужой крови. Вскоре даже ноги не смогли двигаться. Боль, обвившая правую ногу терновым канатом, мешала шевелиться в принципе. Тело отказывалось слушаться. Насколько же незнакомое чувство. Она не испытывала подобного с тех пор, как ей было девять, когда она была связана и оставлена на грязном полу в охотничьей хижине, свободная слушать обсуждения убийц, за сколько они смогут её продать. В горло заполз фантом чего-то холодного и склизкого, словно раздувшийся дохлый слизень, и с такой дрожью, которая сейчас била её тело, Микаса не удивилась бы, если бы её сбросило с самой земной поверхности. Если бы Эрен тогда не появился… Если бы не Эрен, сплошные тени и огонь в существе девятилетнего мальчика, полного жара и стремления выгрызать жизнь зубами, она могла только молиться, чтобы прожить как можно меньше. Господь, ну как сложилось, что она была обязана жизнью ему? Почему из-за него она была спасена от участи, которую даже сейчас её самые тёмные кошмары избегали показывать по ночам? Где же он? Тряска стала сильнее. Если бы её сейчас оторвало от земли и вышвырнуло на вольный ветер, отнесло бы её к Эрену? Микаса уронила голову на спинку кровати — конечно же, нет. Какой же она была незрелой, глупой и романтичной. Между ними не было никакого волшебства — только одна ужасная ночь и отказ перестать цепляться за спасителя. Но всё же, где он? Микаса приложила костяшки пальцев к ключице, как будто тепло с них могло её наполнить. Через кожу ничего не проникло. Это странное чувство — всего лишь воображение. Наивная и глупая девчонка. — Микаса, — вырвала Хистория её из мыслей. Она устало улыбалась и чуть чаще моргала, чтобы согнать сонливость. — Думаю, Имир уже пора поспать. Пойдёшь с нами? У меня тонна работы над всей этой благотворительностью, ты как раз можешь помочь мне со счётом… — Микасу даже передёрнуло. Это она-то поможет? — Я просто подумала… вдруг тебе захочется отвлечься. «Отвлечься»? Она даже представить себе не могла. Её первейшей мыслью неустанно было «что, если мы всё-таки как-то связаны, но я это упускаю?» — и никакая арифметика не вытащила бы её из этой раковины. — Давай… завтра, наверное, — попросила Микаса. — Я… думаю, мне надо просто немного поспать. Мозги соберу в кучу, всё такое. Просто сейчас… я просто… Хистория выглядела поникшей, но даже сияя грустными глазами и чуть выпятив губу, она добродушно пожала плечами. — Хорошо. Хочешь, я рядом побуду? Микаса еле потрясла головой — комната начала расплываться медленной дугой. — Нет-нет. Я сейчас так себе компания. — Мне не… — Нет, всё правда в порядке, — успокоила её Микаса. — Ты иди. Я устала. Пожалуйста… мне надо немного отдохнуть. Хистория поморщилась. — Я не хочу оставлять тебя совсем одну. Хоть кто-то не хочет. Ей стало плохо даже от накатившей обиды, и Микаса снова покачала головой, уже помедленнее. — Не нужно. Я… я правда думаю, что мне станет лучше, если я лягу и прикрою глаза. Если я… эм, у тебя всё равно найдутся люди, намного более подходящие для такой работы, чем я. Хистория приподняла брови, явно сама в это не веря — но окончательный отказ она приняла с достоинством. — Если ты так настаиваешь. Но если тебе что-нибудь понадобится — или я, или Имир, или просто отвлечься — дай мне знать, ладно? Микаса покивала. Она не собиралась никого звать, но согласилась из приличия. Хистория помедлила — она слегка споткнулась о собственные ноги и быстро встала по струнке — но Микаса уже не обращала внимания, поглощённая видом собственной ослабшей руки на коленях. Она думала, что кожа под её слишком длинными ногтями кажется пурпурной, что её вены слишком выделяются под тонкой кожей, что Эрен может полностью накрыть её руку, если положит сверху свою. Несмотря на количество силы в её руках, на фоне его они всегда выглядели изящно. Ты что, не услышала? Руки держи на столе. Сердцебиение снова ускорилось. Она оставила правую ногу в покое и начала нервно трясти левой — качать вперёд-назад, как маленькая девочка на парапете над каналом Шиганшины. Было больно, но нужно было двигаться. Холод захлёстывал её совсем как в девять лет, и она снова осталась совсем одна, но не могла позволить себе застыть на месте, как тогда, и смотреть в ужасе в одну точку. Она должна была пережить эту боль ради всех людей, которых не смогла спасти. Она должна была продолжать испытывать чувства ради себя, так несправедливо надолго закрывшей своё сердце. И возможно, она должна была хотеть его рядом и скучать — ради Эрена. Микаса уже не могла сосчитать, что она ему была должна, а что — нет. Последние десять лет только и были, что бесконечным спасением жизни друг друга по очереди, и уже не получалось найти границу между долгом и верностью; уж точно не в его поведении. После всего, что он сделал и через что заставил пройти, это было настоящей пустышкой. Но она скучала по нему. Тепло с костяшек пальцев не проходило через кожу на горле. Кровь продолжала течь в жилах, но казалось, вместо того, чтобы давать жизнь и энергию, она её только отнимала. Как будто источник иссяк. Вернулось ощущение ветра, швыряющего её в бурном течении, что Микаса испытывала в месяцы, когда Эрен от них сбежал — но сейчас он ощущался ещё холоднее и безжалостнее. Может, это из-за его опоздания. Может, ей было бы сейчас намного лучше, если бы она изначально не стала пускать Эрена в свою постель. Может, когда он вернётся и они попрощаются, ей станет легче. Но сейчас складывалось ощущение, будто ей позволили один раз переночевать у тёплого камина, а потом снова выбросили на мороз. Она так сильно скучала. Скучала, переживала, мучилась незнанием, где он, как он, и что делает. Если бы она вцепилась в него и не отпустила… если бы ответила по-другому… «Нет, ничего бы не изменилось», сказала она самой себе. Рука, что лежала на коленях, потянулась к узорам цветущей яблони, и Микаса тяжело вздохнула. Ничего бы не изменилось. Она хотела услышать, как он скажет эти слова — о, как же сильно ей нужно было услышать подтверждение, но его голосом. Она выставит себя дурой, когда спросит, и уже могла себе представить, как Эрен опешит, но потом смерит её полу-раздражённым, полу-жалостливым взглядом — как она могла себе представить, что каких-то её слов будет достаточно, чтобы заставить его отказаться от этого пути? — но ей нужно было услышать. Но… так ли сильно было нужно? Потому что, если он ответит что угодно, кроме твёрдого «нет», она это не примет. Нет, нет и ещё раз нет. Микаса зажала глаза ладонями и упала на спину — матрас тут же принял её на своей мягкости, как драгоценную фарфоровую куколку, самую любимую и очень хрупкую. Её столкновение издало мягкое «бам», её тело чуть подбросило, и тут же поглотило в перине, сверху неловко приземлилось тяжёлое одеяло. Она укрылась и повернулась лицом к окну. Солнце было слишком тусклым, чтобы отливать на полу жидким золотом. Зима уже скромно стучалась в двери, напоминая о своём существовании. Природе пора было поспать, Парадиз скоро укутает снегом, а после этого придёт новая весна, и… Или не придёт никогда. Хаос, который Эрен навёл на земле, на небесах и в морях, мог привести к тому, что мир никогда не оживёт снова. Эту последнюю осень они могли получить как эпилог — время засвидетельствовать и оставить предупреждение о своей глупости, на котором научится любая последующая жизнь, которая вырастет из этого кошмарного погребального костра. Микаса насмотрелась достаточно кошмаров. Когда она сглотнула новое давление на горле, начало неприятно щипать. «Надо вставать», смутно подумала она. Ей не хотелось застывать на этом одном месте. Ей нужно было сохранять ясность сознания — если она скользнёт обратно в свою стеклянную камеру, обитую жалостью к себе, это будет всего лишь очередным провалом перед лицом братской могилы, оставшейся от внешнего мира. Она была обязана стоически выдерживать вину и горе, хотя бы ради людей, которых не смогла спасти. Но было так больно. Всё тело ломило, от волнения её тошнило. Волноваться за него было сущим предательством каждого человека, что существовал на земле, включая её саму — и всё же, она не могла перестать. И… наверное, без этого волнения она бы не смогла чувствовать ни вину, ни горе. Наверное, эти чувства обвились и сплелись друг в друге, как один комок из конечностей, сцепленных рук и общего дыхания. В конце концов, именно Эрен вернул в её жизнь тепло и умение чувствовать, и если она не будет волноваться за свою первую любовь, то и горя никакого не испытает. Она снова прикрыла глаза. Это звучало как самое дешёвое и гнилое оправдание — и даже так, это не отменяло простой истины: она скучала по нему, боялась за него и хотела, чтобы он был здесь. Как чудовище из глубин, в ней поднялось: «если бы он умер, всё было бы по-другому». И в счёт к остальным предательствам, её тело затряслось от одной этой мысли. Она не хотела смерти Эрена. «Ты ведь даже не подумала его убить», вились мысли, словно змеи, вонзающие в неё свои клыки. «Ты несколько часов провела в одной постели с ним, спящим и совсем беззащитным, и не попыталась хотя бы придушить его подушкой. Скорее всего, это бы не сработало, но ты даже не подумала». «Нет-нет-нет-нет-нет», мысленно тараторила она в ритм какой-то песни, которую не могла сейчас толком вспомнить, лишь бы отогнать эту идею. Нет, и нет, и нет — она отказывалась даже представлять себе эту сцену, нет, и нет, никогда и ни за что, и ещё раз никогда. Она могла себе представить убийство Эрена ради защиты кого-то, и была готова так поступить, но… сейчас — зачем? Как она должна была это сделать? Армин провёл свою взрывную трансформацию, стоя прямо у затылка, разнёс исполинский скелет на куски только для того, чтобы Эрен восстал уже преобразованным титаном и разбил их последнюю надежду. Что она могла, имея в руках только пару мечей? Когда он был в форме этого создания, а воздух переполняли крики ужаса, она могла бы… перерубить его жизнь, быстро и безболезненно. Сейчас, даже отдалённо представляя себе смутное зрелище, как она бы вырвалась из его объятий, села в постели что они делили, и перекрыла бы ему дыхание; несколько минут она бы держала его так без воздуха, пока жизнь его не покинет наверняка, а потом осталась с его телом… Микаса резко перекатилась на бок, зажимая грудь рукой. Она чувствовала себя так, будто ей самой дали под дых и пытались задушить — в глазах помутнело, а горло перехватило. Пришлось долго и навязчиво говорить себе «нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет», чтобы не стошнило прямо здесь. Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет. Когда она почувствовала, что может дышать, чтобы из неё не просилась наружу желчь, Микаса болезненно поджала трясущиеся губы. Зубы сами собой начали их слабо покусывать. С одной стороны… если бы он правда умер — чего не случилось, ни за что, конечно, нет — тогда бы она хотя бы не переживала. Разве что за его душу, как бы она ни упокоилась, но эта битва уже была проиграна и чего кулаками махать. Он был бы в самой естественной недоступности, а Микаса в жизни бы не подумала взять и отправиться следом за ним. Но с другой — это всего лишь фантазия. Эрен был жив, его смерть сейчас ничего не решит и никого не спасёт, и Микаса была почти уверена, что он хочет, чтобы она осталась с ним здесь. Она хотела, чтобы он сказал своим голосом и своими словами — что он этого хочет. Ну как она могла за него не переживать? С девяти лет потребность знать, что он жив и в порядке, сопровождала её как неотъемлемая основа жизни. Основа её сущности. Когда её сущность была разорвана в клочья, только Эрен и любовь к нему помогли ей связать осколки смысла жизни. Она не могла просто взять это и вырвать из своего сердца. «И это тоже несправедливо», снова подумала она, но совсем слабо. Наступил вечер. Часы на каминной полке под портретом королевы Жанны I мерно тикали. Розина, молодая и симпатичная медсестра, вернулась подать ей ужин и, помявшись, сообщить, что на ночь глядя готовить карету не будут. Микаса поблагодарила, но внимание её не коснулось ни ужина, ни заявления. Её выворачивало изнутри по мере того, как спускалась темнота, и она понимала, что Эрен ещё долго к ней не вернётся. Паника начала нарастать, словно болезненная лихорадка, расцветающая на холоде. Но делать было нечего — только дышать, терпеть и ждать. Сегодня заката не было. Она даже не слезла с кровати в поиске волшебных зелёных вспышек — по тусклому свету только догадалась, что спустились новые тучи — и ждала, пока не померкнет последний свет, и единственным источником не останется тускло сияющий камин в спальне; пока не померкнет последний шанс, что колокола всё-таки зазвонят. Потом, еле переставляя ноги, она отправилась в ванную, чтобы вымыться и приготовиться ко сну. Сев на полу, она принялась расчёсываться, и смутно припомнила слова Хистории — волосы действительно немного отросли, и теперь, запуская в них пальцы, она могла видеть тонкие чёрные кончики, выглядывающие между ними. Босая и закутанная во всё ту же знакомую гостевую сорочку, Микаса устало задумалась отключиться прямо здесь. Возвращаться в постель звучало как самая изнуряющая морока, и голова уже начинала кружиться. Хотя, так она только лучше уснёт. Она подтянулась, пока не встала на ноги, поплелась до кровати и, отодвинув одеяло, рухнула на чистые белые простыни. Тут же укрывшись, Микаса натянула сверху яблоневое одеяло, и второе вместе с ним. Шерстяной кардиган был аккуратно сложен на мраморной стойке, в спальне было холодно и, наверное, одеяла принесли всё-таки из-за Эрена. Разве что он никого не просил и не приказывал — просто… внушил это людям, которые имели к ней доступ, но даже так под одеялами становилось легче переносить этот колючий холод. Голова погрузилась в подушки, но даже выждав несколько долгих минут, она не смогла вернуть свой сон. Она была слишком встревожена. От волнения начиналась изжога, а головокружение вызывало тошноту. Это было совсем не той головной болью, что преследовала её во время Дрожи Земли. Тогда было скорее похоже на резкое потягивание за волосы — и то, в порывистом ветру и всём остальном было сложно на этом сосредоточиться. Будто сама кровь в её жилах визжала, протестовала и пыталась течь в обратном направлении, лишь бы Микаса остановилась и сдалась всему, что хотело утащить её из здравого сознания. А сейчас болело так тихо, даже нежно и… рассеянно, что ли. Будто ей даже не хотели причинять боль — просто привлекали внимание. Сквозь сон Микасе казалось, что это даже болью было не назвать, просто у неё не было другого описания для руки, сжимающей и потягивающей её сознание. Камешки на оконной раме. Ощущение руки низко у поясницы, подталкивающей её к двери. Приглушённое и торопливое «ну давай, Микаса, давай». Чем сильнее она на этом сосредотачивалась, подгоняя собственное дыхание под это лёгкое потягивающее давление под черепной коробкой, под руку, похлопывающую у поясницы, под тихий зов — тем проще было погрузиться в сонную лень. Ей не стало спокойнее, но уже не било дрожью от холода. Она совсем не мёрзла. Сердцебиение отзывалось в каждой клеточке тела, разнося вину, горе и мучительный страх, и в какой-то момент Микаса подумала отказаться сегодня ото сна — вдруг Эрен решит поехать по безлунной ночи и прибыть сильно затемно? «Но ведь ехать ночью так опасно», заволновалась она, сжимая пальцы на локтях. «Лошади могут споткнуться, испугаться или не рассчитать расстояние, если придётся что-то перепрыгивать. Они там ведь стену Мария обследуют, это опасное место». У Эрена был тяжёлый эпизод в жизни, когда кадетский курс подошёл к обучению верховой езде. Рядом с ним вечно было неспокойно, и ему пришлось усердно стараться, чтобы выработать в себе терпение. А сколько раз его выбрасывали из седла… Она могла очень ясно вспомнить Эрена в двенадцать, вставшую на дыбы лошадь, потрясающую копытами в воздухе, и он тяжело приземлился на спину — но образ исказился, когда она попыталась и не смогла вообразить там Эрена таким, каким он был сейчас, с его почти идеальным самоконтролем и расчётливым выражением лица, и полностью беспомощным в воздухе или на земле. У неё просто не укладывались эти два образа в голове, но она помнила тот болезненный липкий ужас первых секунд, когда он не сразу пошевелился, и было легко сопоставить с тем, что она чувствовала сейчас. Если его не убьёт падение с лошади, то могли бы дикие звери, или неустойчивые структуры под ногами, или мятеж — разве не он же сам преподал миру самый мастерский урок переворота и узурпации? Она не доверяла йегеристам, так как ей спать спокойно, зная, что он на их попечении? Эти люди свергли действующее правительство в считанные часы; она была там и чувствовала жар от взрыва, убившего Закклая. Да, они сделали это во имя Эрена, но она видела, как воспылала толпа, и… и… С тех пор прошло две недели. Столько всего могло перемениться (уже переменилось) и она хотела, чтобы Эрен был её якорем в ужасной реальности и островком стабильности, но какой в этом смысл, когда он и виноват в ужасе этой самой реальности? И даже если смысла никакого, она всё равно скучала по нему и боялась за него. Подёргивание в сознании стало постоянным ритмом. Её челюсть дрожала, горло сжималось, а на глазах наворачивались слёзы. Ей было грустно, она волновалась и злилась на саму себя, и она не могла пошевелиться, даже чтобы стереть единственную слезу, что покатилась по переносице. Давление стало сильнее, её объяло силой притяжения к неизвестному. Так нежно и естественно. Камешки на оконной раме. Ощущение руки низко у поясницы, подталкивающей её к двери. Очень знакомое ощущение руки, сжимающей её и потягивающей, приговаривая, направляя, приглашая, умоляя — «ну давай, Микаса, давай»…

4

— Микаса, — обратился он. — Почему ты плачешь?

Она подняла глаза, плотно сжатые губы чуть дрожали.

Эрен стоял, позади него простиралось идеальное тёмно-синее небо с далёкими клочками белых облаков.

Микаса сидела у окна на низкой скамеечке — справедливости ради, «скамейкой» было всего лишь перепиленное пополам бревно.

С ним всё было в порядке, и одно это знание вызывало нервную дрожь облегчения. Он стоял твёрдо и уверенно, возвышаясь на фоне неба, его длинные волосы, не считая передних коротковатых прядей у лица, были лениво заброшены за плечи, и он был в знакомой светлой рубашке под тёмной длинной курткой с тяжёлыми рукавами и мягким воротником — так же, как и вчера. Её челюсть задрожала, и пришлось с большими усилиями сдерживать рыдания при виде его, знакомого и одновременно чужого.

«С ней всё в порядке», заверил он сам себя. Она была такой милой и мягкой в своей красивой ночной сорочке, хотя он не знал, где она такую достала. Даже сейчас её осанка была идеальной: спина прямая, руки сложены на коленях, но почти сразу она начала заламывать пальцы и подняла запястья ко ключицам, потирая кожу над сияющей чёрной татуировкой герба Азумабито. Её глаза были влажными от слёз.

Он был

Она была

в полном порядке.

Но тревога не ушла окончательно.

— Ты так простуду подхватишь, — пожурил он. — Я думал, ты внутри. Микаса поморгала, сглатывая слёзы. Здесь было не так уж и холодно, в отличие от… От… — Я думала, ты… — она прервала себя, прежде чем ещё раз окинуть его взглядом и тряхнуть головой. — Я нигде тебя не нашла. Куда ты уходил?

— А, прости, — добродушно покривился он. — Я просто… вот, — он указал на стол для пикника за спиной, где была разложена посуда с разделанной рыбой. Чешуя блестела, словно сброшенная радуга. — Я поймал нам ужин.

Микаса понимающе тихо охнула.

— Ты такая измотанная была. Я не рассчитал, что могу задержаться. Не думал, что ты будешь переживать.

Но губы не переставали трястись. Почему-то от явной вины и раскаяния на его лице ей становилось только хуже. Он так не хотел, чтобы она переживала. «Ну конечно, нет», тут же припомнила она. С тех самых пор, как они сбежали, он поставил заботу о ней в какой-то сумасшедший приоритет. Но всё равно… — Мне тебя не хватало, — призналась она.

От чувств, которые она вызывала, впору было умереть.

Пейзажи вокруг них были самыми прекрасными на свете. Спокойное небо, ковёр ярко-зелёной травы был укрыт полевыми цветами, наполняя нижние долины красками — как будто кто-то разбросал королевские драгоценности. Астры и ярко-жёлтые якобеи, лютики и красные лилии, горные колокольчики и полевые колокольчики, повсюду колокольчики и колокольчики. Солнце ярко светило, согревая воздух и окутывая окружение едва заметной плёнкой. Водопад неподалёку тихо шумел и разливался журчащей рекой. Горы вокруг были их стражами и хранителями, сберегая от любых несчастий, которые мог бы принести внешний мир. Серые скалы были укрыты пушистыми зелёными кромками далёких деревьев, и от них на все стороны расходилось птичье пение.

Это место было спокойным, мирным и стабильным. Воздух звенел, как церковные колокола, как хор, воспевающий гимны, как опера чистой веры.

Но на этом ведь всё не заканчивалось.

Желудок начало сводить от страха. — Всё хорошо, — заверил её Эрен. Голос звучал жёстко, но рука нежно погладила её макушку. — С тобой всё будет хорошо. — В-в смысле? — переспросила она. На секунду стало так страшно поднять запястье, чтобы его коснуться (страшно, что он прикажет опустить руки на стол), но… это так глупо, она даже не сидела за столом. И тем не менее, она не смогла полностью отогнать это чувство, поэтому руки опустились на скамейку, по обе стороны от её бёдер. Ясно, как день, она помнила, что Эрен вытачивал её всю первую неделю. Она помнила их общую радость, когда они наткнулись на этот милый домик в горах, такой похожий на дом её детства. Эрен сильно нервничал, боясь её реакции, но стоило ей его поцеловать, как он мило захихикал на её губах; она заверила, что ей это место нравится, что она его любит, что она безмерно счастлива и благодарна за то, что он её сюда привёл. Она помнила отрывочные сцены уборки — но это было размытым пятном, как будто всё пришло в жилой вид с помощью волшебства, а она и Эрен… были занятыми другими делами — и помнила, как сидела на траве среди полевых цветов, сонно опиралась на его грудь и лепетала, что было бы неплохо сообразить нормальное сидение для улицы. Только вот… что это за воспоминания? — Я н-не… — выдохнула она в смятении. — Я не должна здесь находиться…

— Всё хорошо, — повторил он, прежде чем тяжело вздохнуть, позволяя чистому горному воздуху наполнить лёгкие, позволяя сладкому прохладному ветерку его обвивать, позволяя пению птиц и шуму водопада наполнять его голову.

Всё здесь было ненастоящим — но настоящей была она, и это всё возмещало.

Это место было создано для неё, для них обоих, для него самого — для него и для неё, всё одновременно.

Он ненавидел слышать боль в её голосе. Иллюзия будто наткнулась на выбоину, открывая Микасе проблеск окошка в реальность. Она осознавала, что что-то здесь не так, но не могла понять, что именно, и этот диссонанс сбивал её с толку. Она осознавала, что что-то не так, и это причиняло ей боль.

В этот момент он должен был обратиться ко способностям Прародителя. Он должен был проявить тени и шрамы на своём лице, повесить этот образ обузой на её плечи и напомнить, что это был её выбор, и сейчас ничего уже не изменишь. Он должен был помочь ей подняться, положить руку ей на поясницу и провести внутрь, сославшись на ужин, но подразумевая совсем не его. Он должен был заставить её забыть обо всём.

Но ему было что сказать.

Эрен опустился перед ней на колени и

пейзаж переменился.

Метаморфоза прошла одновременно в мгновение ока и тянулась бесконечно долго.

Мир растворился в белизне.

Трава под его коленями стала алебастровым блеском кристаллов Молотоборца. Горы вокруг заменились ровными стенами. Домик за ними исчез.

Микаса подвинулась, поджимая ноги под собой, на широком одеяле из густого пятнистого белого меха — на шкуре животного, которого она никогда не видела. Она склонилась вперёд, ночная сорочка соскользнула с одного плеча. Эрен проследил падение ткани и с содроганием выдохнул. Она закусила губу, думая, что и это место — не то, где ей стоит сейчас находиться. Она даже не…

Он знал, где они.

Пришлось сдерживать невесёлую улыбку — конечно, не смешно, но весьма уместное окружение.

— Микаса, пожалуйста, выслушай меня, — сказал он, но она тут же затрясла головой, что пряди повыпадали из-за ушей. Она даже не знала, что он собирается сказать, но уже была настороже.

Она была до одурения красивая. Неестественно-гладкая комната, лишённая цветов и украшений, выглядела рамкой для её портрета, прожектором для красавицы на сцене, ореолом вокруг божества. Её бледная, поцелованная луной кожа сияла среди белых стен — но при виде теней под её острыми ключицами и слегка склонённого плеча его рот наполнялся слюной. Её тёмные глаза блестели серебром, словно сокровище, погружённое на дно полночного пруда. Чёрные волосы обрамляли её лицо и чётко выделялись на фоне глухой белой стены за её спиной. Её нижняя губа чуть покраснела от постоянных прикусываний, добавляя розового на её лицо, прямиком к румянцу на щеках и шраму под глазом. У неё был очень нежный изгиб челюсти, острый подбородок (такой очаровательный), маленький тонкий носик, самый аппетитный контур губ. Он запросто мог поглотить её своим ртом.

К слову, он уже был на коленях перед ней.

Эрен сглотнул.

Это подождёт. Ему, конечно, хотелось бы отложить этот разговор, но Микаса уже приготовилась его выслушать, и сколько бы он ни оттягивал, эти слова никогда не будет легче говорить. Он бы предпочёл бесконечно заметать их под ковёр и выбрасывать из памяти, чем позволить этому мечу висеть над его головой.

Так что… это подождёт. Они оба будут рады отвлечься.

— Послушай… — Я не могу, — перебила Микаса. Она не знала, что он хочет сказать, но воздух здесь был пропитан мрачным нагнетаемым ужасом, и ей сейчас ничего так не хотелось, как вернуться в горный домик, вернуться домой, сдаться ему в объятия и возможно, никогда из них не выходить.

Этот мир сотворила его сила, но истинной богиней здесь была она. Вся эта святыня была о ней.

Одно желание Микасы — и мир вернулся в прежнее состояние.

Небо открылось, трава выросла под ногами. Воздух наполнил медовый аромат полевых цветов и мелодичное пение птиц.

— Можешь, — сказал Эрен. Он не обратил особого внимания на перемены в обстановке — но не обратила и она. Какая разница, что вокруг творится, когда он стоял прямо перед ней? Её пальцы сводило судорогой, ногти царапались о сырое дерево. Босые ступни утопали в пышной зелёной траве, стопы задевала пучок кружевных розовых цветочков. Кажется, один из них касался пальцев её ног. Эрен, не отводя взгляда, сорвал цветок, прежде чем взять её лодыжки в свои руки. Он так нежно на неё смотрел. Она совсем не привыкла видеть его таким… открытым. В ранней юности он совсем не умел притворяться, но где-то после шестнадцати он начал закрывать своё сердце. Её беспокоило, что она больше не могла прочитать его с такой же лёгкостью, но с тех пор, как они здесь поселились, она всё-таки смогла его переучить, и большая часть цепей на его душе улетучилась. Она видела его в радости, в горе, в гневе и стыде — видела, как теряя всякий самоконтроль, он задыхался, потому что последний воздух ушёл на рваные стоны — она видела его улыбающимся, ухмыляющимся, плачущим и недовольным; но видеть его таким… торжественно предвкушающим, было редкостью. Во взгляде его зелёных глаз был тяжёлый вес, но он изо всех сил старался не бросать его на её плечи. Ей нравилось, каким он здесь выглядел — таким открытым, с блестящими глазами. Его гладкая кожа приобрела на солнце бронзовый отлив. Лучики выделяли его красивые губы, благородный изгиб носа и острую линию подбородка. Ей всегда казалось, что он похож на принца из сказки — но теперь, когда он стал старше, черты его лица заострились, а волосы отросли, это стало только больше похоже на правду. Ему шло быть здоровым и счастливым. Он сам сиял изнутри, как маленькое солнышко. — Можешь, — повторил он, и всё так же глядя ей в глаза, он оставил целомудренный поцелуй на её укрытом юбкой колене. Микаса ощутила это так остро, будто он только что ударил её молотком.

Она растеряла всякое дыхание, ну точно, как целомудренная дева из сказки. Эрен зарылся лицом в её юбку, скрывая улыбку — хотя это всё равно было мило.

Кожа её лодыжек, тонкая, как бумага, тут же согрелась под его лихорадочным прикосновением. Каждый удар её крови, что он ощущал снаружи, был подобен поцелуям дождевых капель. Он лениво проследил паутинку вен на тонком выступе кости её лодыжки.

— Ты должна знать, — легко вырвалось у него.

Её глаза были как переполненные резервуары. Она замотала головой, хотя знала, что ей придётся сделать — даже если она ещё этого не приняла, даже если до последнего надеялась на пощаду. Но он думал, что за всей её добротой к нему, за всеми ужасными вещами, природу которых она никогда не сможет по-настоящему понять, глубоко внутри, где накрепко были связаны их души, она знала, что никакого другого конца у них не будет. Так или иначе, его жизнь принадлежала ей.

— Но я не могу тебя найти, — отчаянно сказала она. — Я даже не знаю, где ты. Я не могу…

— Внутри рта, Микаса, — сказал он и

сцена снова переменилась,

и Микаса вернулась в ту пещеру, которая ей не так давно снилась. Земля была скользкой, в воздухе стояли крики, и теперь-то она понимала, что это никакая не пещера, и никогда ею не была. Это была даже не расщелина под оврагом. Она была внутри его рта. Здесь было очень темно и тускло, единственный пробивавшийся свет был окрашен в красный, будто кто-то испачкал фонарь в крови. Рассмотреть что-либо было практически невозможно, но ясно видел Эрен. Его руки скользнули выше по её бёдрам. Скамейка исчезла из-под неё, заменить её было нечем, и мир резко качнулся, швыряя её тело прямиком в Эрена, который с лёгкостью её поймал, усаживая так, что её колени обнимали его бёдра, её руки лежали низко на его груди. Земля под ней была тёплой и влажной, ночная сорочка тут же налипла на голени. Всё вокруг качалось, но Эрен был устойчив. Он выглядел иначе. Почти полная тьма отбрасывала на его лицо странные тени. Под скулами залегли выразительные впадины, выделялся лоб, на который упали длинные волосы. Его глаза были поглощены чёрными ямами, оставляя только блеск белков и сияние зелёных радужек, как маяка. Казалось, даже форма его лица изменилась, выделяя новые черты и его новый голод — но может, она просто не до конца привыкла к нему, такому взрослому. И он был покрыт метками. Она знала форму его титанических меток, за много лет изучила их вдоль и поперёк. Полоски под глазами, которые иногда достигали линии волос и обычно переходили в волокна, соединяющие его с телом титана, были темноватыми, розово-оранжевыми, резко выделялись на его коже и бывало, что по часу не затягивались. Сейчас были не только они. Может, в Либерио ей показалось, что его метки стали другими — длиннее и темнее — но тогда была беззвёздная ночь, им в лица бил резкий свет софитов и городских фонарей, и она к такому освещению не привыкла. Тот Эрен был незнакомым — как мужчина, которого она впервые в жизни увидела, но с чертами мальчика, которого она любила. Даже если те метки отличались от его прежних подростковых, вокруг и без этого происходило слишком много, требующего её внимания. А эти… Они спускались полосками с глаз, прорезались изо рта. Они были длиннее, чем когда-либо, и въедались в его кожу. В тусклом свете они были даже не тёмно-красными, но чёрными. Как будто он ел сырое мясо и плакал кровавыми слезами. А на его голове, словно многоярусная корона, из висков в темноту вились ленты из плоти. Но вид его занял лишь секунду — а потом неумолимо качающийся мир отбросил их обратно. Ей пришлось вцепиться в мягкую ткань его куртки, чтобы не свалиться. Эрена даже на миг не пошатнуло; его руки обхватили её, и он чуть сместился в такт движению, как и положено опытному конному наезднику, сохраняющему равновесие в качке. Было спокойно. Относительно тихо. — Не говори мне этого, — переведя дыхание, попросила Микаса. — Это не поможет, я не смогу. Я не хочу даже знать… Он прервал её, зарываясь пальцами в кожу её спины. — Любимая, внутри рта. Её зрение смазалось. Его черты начали смазываться, и ей стало так страшно-страшно-страшно — если она всё-таки решится и воспользуется информацией, которую Эрен ей сейчас давал, неужели в один день она проснётся и поймёт, что от его образа в памяти не осталось ничего, кроме размытого пятна? Когда-нибудь она забудет форму его глаз, их блеск на солнце, забудет его широкие плечи и тёплые руки, звук его редкого смеха, стук его сердца. — Я хочу, чтобы это сделала ты, — сдержанно, но уверенно сказал он. — Это должна сделать ты, — он обвёл контур её позвоночника, ощупывая каждую выпуклость через платье. На вдохе он позволил себе прикрыть глаза, только чтобы через мгновение открыть ей и сказать: — Я не позволю сделать это никому, кроме тебя.

Истина снова поразила его. Каждое слово прозвучало в своём отдельном ритме.

Его это даже по-своему утешало. Пусть последние строчки его истории станут любовной поэмой.

Пусть ей будет предоставлена возможность быть народной спасительницей.

Он начал этот путь, и его смерть будет быстрой, но пусть он хотя бы выберет, как умереть. И он выбрал её своим палачом.

— Почему обязательно я? — тревожно спросила она.

Эрен склонил голову, всерьёз раздумывая над ответом. Цепи из плоти и крови, сковывающие его на этом месте, напоминали ему самые старые ответы, которые тянулись на две тысячи лет назад, которые ныне можно было найти только в древних гобеленах, мраморной резьбе и витражах.

«Потому что я люблю тебя», мог бы сказать он. «Потому что ты тоже преданно полюбила кого-то очень плохого, и это оставило на тебе такой же сильный след». «Потому что за две тысячи лет никто не любил друг друга так, как мы с тобой, и потому что в тебе достаточно силы, чтобы это тебя не остановило».

Она смогла бы это сделать, он в это верил. Она сможет, и он ей позволит, но в первую очередь, он удерживал её здесь — несмотря ни на что, он ещё не мог отпустить её отсюда.

Он не собирался рассказывать ей о давних воспоминаниях, которые стали чьим-то пророчеством. Микаса была слишком хороша, чтобы отдаваться слепой судьбе.

В итоге, он ушёл от прямого ответа.

— Ты не обязана, — сказал Эрен, и был абсолютно прав. Он и Армину это сказал — он не знал, каким будет её окончательный выбор, он мог предсказать только смутную форму итогового результата, и в его голове это переходило в одно очевидное убийство. Но кто знает, вдруг она сможет его удивить.

— Но это должна сделать ты.

Он убрал руку с её спины, пальцы заскользили по её плечу вниз, к бицепсу, к запястью, к пальцам, что прижимались к нему. Он накрыл её ладонь своей, наслаждаясь, как он смог полностью её закрыть, наслаждаясь ощущением гибкости и гладкости её тела на его собственном, наслаждаясь ощущением стука её сердца, наслаждаясь весом её тела на его коленях и как изгибы её груди прижимались к нему. Он взял её за руку, поднимая ко своей шее и поглаживая свою кожу её пальцами. Микаса дёрнулась, но не вырывалась.

Она всё понимала.

Эрен мог прочитать понимание в её глазах.

Микаса чувствовала эту истину до мозга костей.

Но она продолжала бороться.

Борись.

Если проиграешь — тебя ждёт смерть. Если победишь — будешь жить. Но если ты не борешься — то не победишь.

Поэтому, борись.

— Я не обязана, — попыталась она сопротивляться. Она должна была, хотя бы ещё один раз.

— Верно, — безрадостно признал он. — Но если ты хочешь, чтобы всё закончилось, ты должна меня убить.

Он повернулся, чтобы поцеловать её ладонь, которая так и лежала на его плече, почти у самой шеи. Было так жестоко с его стороны заставлять её слушать его сердцебиение, а Эрену не хотелось быть к ней жестоким.

Но ещё ему не хотелось умирать. И конечно, ему не хотелось умирать неоплаканным.

Он уже пытался по-своему избавить её от всего этого — горя, скорби, дилеммы, что ставила её между желанием его жизни и безопасности, и её стоической добротой по отношению ко всему жестокому миру. Но с другой стороны, после всего, что он сделал и в кого превратился, она всё ещё плакала за ним. Как последний десерт для умирающего.

Мир качнулся — он всё это время покачивал их, толкая друг к другу, как младенцев в колыбели.

— Но ты… — не унималась она. — Ты можешь просто остановиться. Им больше не нужно умирать, а значит… — её голос сорвался, руки затряслись от судороги. — И тебе не нужно. Пожалуйста… — Микаса, — перебил он, начиная терять терпение. — Побереги дыхание. Ты сама знаешь, что я не остановлюсь. Ты знаешь, что я дойду до конца. Я не буду никого щадить, я не сдамся и не развернусь. Я этого не умею.

Если ты не борешься — то не победишь.

Поэтому, борись.

Он научил её этой истине. Они жили этим девизом, как одно целое, больше половины своей жизни. Но теперь пришло время разделиться.

Если проиграешь — тебя ждёт смерть.

Опасность ей не грозила. Если она проиграет — если сдастся — они будут сидеть здесь, пока мир не истечёт кровью.

Если победишь — будешь жить.

Пока не останутся только они двое.

Она зажмурилась и закачала головой. Её длинные ресницы слиплись.

— Нет, — сказала она, хоть и слабо. — Нет-нет-нет…

Он её утешил, как мог — убрав другую руку с её талии, он погладил её по волосам, большим пальцем заправил её чёлку за это милое миниатюрное ушко.

Он посмотрел чуть ниже, на её губы. В этом свете контраст между тёмными губами и бледной кожей стал только резче.

Очертания оказались размыты в тенях. Её рот выглядел как будто распухшим от поцелуев.

В их первую ночь была проведена линия, навсегда отделившая их от остального мира. Если бы тогда кому-то из них не повезло, погибли бы оба.

Их жизни были переплетены в многослойный канатный узел, и…

Переплетены даже сейчас.

Но Эрен сместил фокус.

Теперь он стоял один, отделённый от остального мира. А мир поддерживала Микаса на своих плечах.

И всё же, они сидели здесь, беспомощно спутанные друг в друге.

Если проиграешь — всех ждёт смерть. Если победишь — все будут жить.

Если проиграешь –

он будет

я буду

жить. Если победишь –

его ждёт

меня ждёт

смерть.

Её дыхание сбивалось. Она не хотела делать этот выбор, но…

…никто другой его не сделает.

Поэтому, борись.

Эрен видел, как она старается, видел все её усилия. К этому нежному концу подводила сотня начал.

Наконец, она выдохнула, полная агонии:

— Я не могу позволить тебе продолжать.

Она чувствовала, как он коротко кивнул — как сместилось тепло, как заколебался воздух, как его челюсть прижалась к руке. Тело забилось в панической дрожи с каждой секундой осознания, что скоро он никогда и ничем больше не пошевелит, его живого тепла на этом свете больше не будет, и лишить Эрена всего этого придётся ей. Она не могла этого вынести. Ей хотелось от этого спрятаться. Но каждую секунду, что она пряталась, умирало больше людей. Он убивал с каждой секундой больше людей. Больше семей оказывали раздавлены и сожжены, больше полей были уничтожены, больше океанов закипали и их уносило в будущий тайфун, разве нет? Им надо было решиться на это намного раньше. Знала ли Микаса, пока ехала на летающем корабле? Пока ужинала у их последнего костра? Может, ей стоило догадаться ещё в момент, когда огромная тень накрыла окраину Шиганшины — но она отказывалась признавать очевидную истину. Она позволила остальным предпринимать свои попытки, они поддерживала их и вытаскивала их опасностей, она говорила самой себе, что если дойдёт до крайних мер — она сможет это сделать, но… Она не хотела. При всём её желании, чтобы кошмар прекратился, она не хотела останавливать его самой. «Господи, пожалуйста», молилась она в глубине своей души, «не заставляй меня окунать руки в его кровь». Но если до этого дойдёт. И другого выхода не будет. Тогда либо кровь его, либо на её руках будет кровь миллионов и сотен миллионов. Микаса уже была ею испачкана — с каждым мгновением, что она колебалась, всё больше липкой жидкости пропитывала её юбку и растекалась вдоль босых ног. Спасибо, что не на руках, но альтернатива была ещё кошмарнее. Её глаза открылись, из-за слёз было ничего не разглядеть. Эрен стал каким-то странным пятном в красноватой темени. «Я не хочу этого делать», подумала она, мотаясь между смертельным изнеможением и истерикой. «Я просто хочу домой».

И всё поменялось.

Но вместо того, чтобы вернуться на поляну под голубым небом, окутанную запахом полевых цветов, гигантский окровавленный рот стал скромной уютной гостиной.

Солнечный свет лился через окна, едва скрытые муслиновыми занавесками, в камине весело потрескивал слабый огонь. Рядом стояла табуретка — обычно Микаса на ней сидела, когда шила, вышивала или чинила носки — но они так и не сдвинулись с места.

Они так и были испачканы в крови.

Красные волокна за его макушкой исчезли. Тени во впадинах на его лице сгладились. Сияние в его глазах стало мягче, кожа пылала здоровым теплом, но позади него полыхало пламя, и кровавые полосы не сошли с его щёк и подбородка. В такт его словам они будто смазывались и стекали с его лица. Половицы под её мокрой юбкой медленно окрашивались в красный.

Он чувствовал, как в ней нарастает напряжение одним сильным приливом.

— Всё случится быстро, — пообещал он. — Мне не будет больно.

Она тяжело выдохнула, встречаясь с ним взглядом.

— Потому что ты хочешь, чтобы это сделала я.

Правда?

Он действительно хотел, чтобы она всё закончила, и он так сильно хотел снова увидеть её наяву, что эти два желания спутались во что-то одно. Правда ли он хотел, чтобы она его убила, или он просто согласился отдать эту цену за то, чтобы увидеть её в последний раз? Чтобы она сама пришла увидеть его? Может… может, даже с улыбкой на её лице?

Да какая уже разница.

— Я хочу, чтобы это сделала ты, — подтвердил он, не углубляясь в детали.

В её нутре расцвела решимость, её лозы толщиной с канат взвились выше по линии позвоночника, увязались в лёгких, врезались в кровоток. Она попыталась обрести то самое нечеловеческое хладнокровие, которое знала с девяти лет — дар нечеловеческой силы, которую Эрен в ней пробудил, когда приказал ей бороться — и её рука скользнула от воротника его рубашки выше, к его широкой шее. — Умница, — низким голосом прошептал он.

Она смотрела на него предупредительным взглядом, таким же строгим, как маленькая девятилетняя девочка, укутанная в нежно-розовое и подвенечно-белое, которая просила его не лезть лишний раз на рожон. Тогда она смогла его пристыдить, но сейчас даже в самом глубоком уголке своей души он не мог найти даже капли того чувства. Но боже, как ему нравилось, что этот тон в ней почти не изменился.

Это вселяло некоторую надежду, что ещё долгое время она будет самой собой — такой, какой он её любил.

Что она останется такой до конца своей жизни.

Всё вокруг изменилось.

Они вернулись в кровавую пасть исполина-Прародителя, но теперь выход был приоткрыт. То, что Микаса когда-то приняла за камень, теперь оказалось огромными белыми зубами, приглашающе приоткрытыми, и яркий дневной свет заливал нутро, как шумный водопад. И были звуки — постоянный стремительный топот, достаточно тихий, чтобы раздражать перепонки и оседать в костях. Такой глубокий и гулкий.

Звук Дрожи Земли.

Микаса на автомате обернулась, чтобы взглянуть наружу — не прошло и секунды, как она узнала пейзаж, потому что… Он выглядел иначе с высоты его головы. Раньше она видела всё с его спины и с высоты Фалько, но было что-то особенное в виде этого места с точки зрения Эрена: Перед ними простиралась пустыня, окружавшая форт Слава. Выжженно-оранжевая полоса горизонта, разбитая далёкими холмами, тонкими тропами и траншеями, сверкала между ясным голубым небом и… строем колоссов, сгоняющих выживших в последнюю ловушку, сияющих ослепительным рубиново-красным светом. Этот вид проникал в глотку и сжимал трахею невидимым кулаком. Они напоминали собой стены Шиганшины. На какую-то безумную секунду ей подумалось, что они принесли сюда свой дом, но колоссы были не стоячими стенами, но легионом толщиной в десятки единиц, которые просто шли вперёд без строя и личного намерения. Челюсть снова задрожала, но уже от подступающей тошноты. Ей пришлось вжаться в Эрена, уткнуться подбородком в его плечо, чтобы не вырвало. «Это самое ужасное», думала она, не сопротивляясь, когда Эрен погладил её спину горячими пальцами, чуть шурша её сорочкой. «Они даже не соображают. Им всё равно, на кого их натравят, они даже не обернутся посмотреть, что после них остаётся». Титаны заполоняли собой весь вид. Во рту Эрена, так высоко над всем миром, колоссы казались такими крохотными, как разбросанные из коробки солдатики. Со стороны казалось, что они подходят медленно, но на самом деле их скорость сравнивалась с галопом лошадей. Они никогда не уставали, не колебались и не чувствовали даже малейшей боли. И они подходили к форту. Микаса сглотнула желчь, утыкаясь глазами в ладони.

Из чужих воспоминаний Эрен знал, как звучат боевые барабаны. На Парадизе они существовали только для пышных церемоний, чтобы привлекать внимание и ограничивать дороги во время парадов, но на континенте они были по-настоящему полезны. В такт бою было легко подстроить свой шаг, и солдаты бы не споткнулись во время многокилометровых маршей. Мальчишки-барабанщики и трубачи были такой же частью армии, как и знаменосцы, и кузнецы.

Колоссам не нужна была ни точность шагов, ни выправка — но Эрен слышал, как в ритмичной вибрации дрожит земля. Будто тяжёлый вес, бьющий о натянутую тонкую кожу.

У него до смерти болели рёбра.

Чем дольше они здесь находились, тем труднее было оставаться. Барабан своим уверенным боем будто пытался расколоть ему голову. Он ощущал своё тело, ощущал её тело, ощущал горячий влажный воздух и липкий жар крови, но также он чувствовал странный комок на языке, как воздух проникал в открытый рот, как ветер обдувал его волосы, и горячую-прегорячую-раскалённую землю, что обламывала кончики его неприспособленных под новый вес рёбер. Каждый шаг, каждый метр, каждый километр отзывался новой агонией, но он просто не мог — не знал, как — остановиться. Не мог заставить себя остановиться.

Он хотел, чтобы его остановили.

Всё вокруг изменилось.

Форт стал ближе. Колоссы поравнялись с ним. Они достигали половины его размера, но когда они врезались в очередную скалу, было так тяжело снова видеть их мелкими игрушками. Достигнув утёса, они разошлись, держа путь ко крутому холму, где кверху вились сломанные рельсы бронепоезда. На базе уже не было ни военных дирижаблей, ни взрывчатки, ни боеприпасов, ни оружия, ни надежды. Внутри были только люди.

Песня ветра из его воображения наполнила голову знанием, что форт был забит мирными жителями Либерио.

Они окончили свой бесконечный путь здесь — отец Энни и мама Райнера, родители Габи и Фалько. Овдовевшая сегодня женщина с тремя детьми. На её руках лежал младенец, сын её сестры — к тому времени, как она приехала помогать их семье с эвакуацией, когда отгремело послание Эрена Йегера всем элдийцам, сестра уже сбросилась с крыши.

Мальчик-подросток со светлыми волосами и карими глазами — общий дальний кузен Эрена и Армина, со второго колена Йегеров и четвёртого Арлертов; их родословные брали своё начало от одной и той же короткой ветви древнего ясеня. Торговец сладостями. Похожие, как две капли, девочки-близняшки, с одинаково наполненными ужасом лицами. Доктор, которого когда-то выписали из другого гетто, чтобы он сменил арестованного Гришу — сейчас он вспоминал родителей и братьев, которых не видел уже больше двадцати лет.

Сын школьного учителя держал в руках свою возлюбленную. Её рука неосознанно прикрывала живот — она ещё не знала, а любую сегодняшнюю тошноту было легко списать на качку и панику. Бармен. Журналист с руками, покрытыми печёночными пятнами — шестьдесят долгих лет он тщательно раздувал пламя элдийского сопротивления, чтобы сегодня быть загнанным в угол своим же соотечественником. Прачка принесла на руках едва научившегося ходить рыдающего малыша неизвестного происхождения, и сейчас она пела ему какую-то колыбельную, чтобы он нашёл утешение хотя бы в последние свои минуты.

Ансель Берна, который никогда не сможет связать стену смерти, что смела его семью и сметёт его самого, и подростка со впавшими глазами, который коротал с ним время в этих же пустынных окопах. Он всё равно вспоминал мальчишку-Крюгера и надеялся, что его увезли на другой машине и он сможет выжить, или что он задержался в городе, и хотя бы не мучился.

Перезвон отдавал вибрацией в них обоих, пронзал их обоих. Он выламывал

изнутри

снаружи

их рёбра;

разрывал в клочья

давил в кашу

их сердца. Их затянуло в водоворот, и перезвон проник в их кости, превращая их

в улетающий прах.

в отягощающий свинец.

Эрен застонал, и его руки сжались крепче на её спине. Под черепной коробкой будто долбили дубинкой — медленно, но набирая скорость по мере того, как он и его армия подходили к форту, и его рёбра откалывались новыми кусочками и отрастали заново. Ряды этих костей и без того ничего не прикрывали, но он всё равно чувствовал, как осколки костей вонзаются во внутренности, задевая желудок, печень, почки и лёгкие. Он не мог нормально дышать, как убогий и больной.

— Микаса, — прохрипел он, приминая её бедра и притягивая к себе. Ему казалось, если прижать её достаточно плотно, то боль отступит.

— Всё хорошо, — тихо отозвалась она, нежная даже в такой момент.

Они соприкоснулись лбами, и Эрен зажмурился. В этой точке агония, пронзившая его череп, действительно начала угасать. Он резко выдохнул, и ощутил, как воздух, столкнувшись с её губами, срикошетил и вернулся обратно к нему, как связующая их крошечная мёртвая петля, которую он вписал в их историю ещё давным-давно.

— Микаса, — начал он. — Ты должна… когда всё закончится, ты должна прожить счастливую жизнь, слышишь? Мне хотелось бы… нет, мне нужно, чтобы ты прожила эту жизнь ради меня. Живи свободно, а про меня… забудь.

Он сжал зубы, чтобы подбородок не затрясся предательски — слова он пытался произнести как можно искренне и хладнокровнее, вплетая их в её кожу синяками. Это послание, которое он должен был ей оставить. Их конец был близок, и он должен был дать ей больше, чем давал ей до сих пор. Конечно, она заслуживала много и много большего, но у него не осталось ни времени, ни возможности.

— Пообещай мне, — умолял он.

Микаса кивнула. Она задержала дыхание, позволяя себе вдыхать и выдыхать медленнее, ровнее.

Так их научила его мама. Так она всегда дышала, когда предчувствовала что-то плохое.

Господи.

Барабанный бой в его голове начал подходить к кульминации. Его сопровождало грудное завывание, песнь неизвестной сирены, плетение глупой мелодии без темпа и смысла. Так больно было слушать, больно-больно-больно.

Микаса нежно скользнула носом у его скулы, как бальзам на душу. Он позволил себе прижаться к её лицу, глубоко вдохнуть и уловить полевые цветы, чистую пресную реку и мягкий, чуть кисловатый, но сладко-карамельный запах клубники.

Господи.

Эрен открыл глаза.

Ему хотелось взглянуть на неё, потому что… это последний раз, когда он её увидит. Он правда верил, что всё, им совершённое, было достаточной ценой, уплаченной ей и ради неё, и он заслужил унести с собой этот её последний образ.

Микаса была без малого настолько близка к нему, насколько вообще возможно — всегда желающая только быть рядом с ним. Её глаза были закрыты — длинные ресницы, похожие на чернильные пятнышки, чуть касались бледных, как лунный камень, щёк, мимолётно поцелованных румянцем. Её чёрные, как ночь, волосы прикрывали уши, обрамляли её нежное миловидное лицо и прятали за собой шрам. Если бы он смог найти в себе силы убрать руку с её бедра, он бы откинул эту прядь куда-то за ухо, чтобы лучше видеть его вечный след на ней. Её тонкие брови были ничем иным, как гладкой тонкой дужкой над хоть и темноватой, но шелковистой кожей век. Её губы цвета лепестков роз были сомкнуты и даже не намекали на улыбку.

Она была такая красивая.

Он вдохнул,

и она выдохнула. Не осталось никаких вопросов. Не осталось, куда бежать. Было похоже на силу притяжения, что тянула её и удерживала у нужного места. Складывалось чувство безопасности. Уверенности. Ей не нужно было выглядывать, чтобы знать, насколько близко они подошли. Оставалось всего несколько секунд, пока Дрожь Земли не достигла плато с выжившими. Перед ней даже не стояло выбора — а даже если стоял, она его сделала, и никогда не изменит. Ей тоже хотелось сказать ему кое-что на прощание. Что он дурак, если думал, что она впрямь его забудет в своей долгой счастливой жизни. Что он был самым красивым, особенно с отросшими волосами. Что она надеялась, что он тоже будет счастлив там, куда отправится после того, как она сделает своё дело. Что она благодарна. Спасибо — за дом. Спасибо — за мир. Спасибо — за жизнь. Спасибо — за шарф. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Но им было не по пятнадцать, и она не прощалась с ним навсегда. Они встретятся снова — либо она его найдёт, либо он её утащит (от этой мысли на лице прорезалась улыбка) — и у неё будет всё время мира, чтобы высказаться. — Ещё увидимся, Эрен, — сказала она, укладывая руки на его шею.

Как только выбор будет совершён, результат окажется на руках.

Её обучали обращению с оружием с тех пор, как им было двенадцать; и ещё дольше Микаса имела в себе сверхчеловеческую силу и точность. Она знала, как располагаются позвонки, как переплетаются сосуды и толстые слои мышц. Ей нужно было только сделать выбор — позволить себе мимолётную мысль, как это сделать — и всё тут же осуществилось.

Тело Эрена рухнуло, исчезая в шипении и облаке пара. Микаса осталась в одиночестве стоять на коленях, держа в руках его голову, и в мыслях не было ничего, кроме

«так светло».

«наконец-то, свобода».

И кровь с его головы, горячая и густая, растекалась по её рукам.

Он был свободен. Как оторвавшийся воздушный змей, как выпущенная из клетки птица.

Эрену хотелось смеяться. Хотелось заплакать. Хотелось взлететь.

Она скользила по её запястьям широкими кошмарными струями, разливаясь мощнее, чем можно было ожидать. Микаса открыла глаза, чуть отпрянула и посмотрела в мёртвое лицо своего любимого. Такой хрупкий. Испачканный в крови. Он был упокоившимся, и печаль завилась в её сердце, как нити мишуры. Ей не нравилось чувствовать пальцами его отрубленную мясистую шею, поэтому она притянула Эрена ближе, прижимая ко своей груди и рассеянно, но с любовью поглаживая его волосы, пытаясь дышать, и ещё раз, и ещё раз. Пытаясь не свалиться и не отправиться на тот свет вслед за ним. Ощущалось приставленным к сердцу ножом, вонзающимся внутрь, но по её ночной сорочке растекалась только его кровь. Она… не останавливалась.

Было так… было так…

Вдалеке внизу раздался глухой «бабах». Микаса нервно сглотнула, прижимаясь губами к его ещё тёплому лбу, чтобы рот не дрожал. Она уже достаточно выплакала, и ей всё равно не хватало воздуха, будто из лёгких пробило другой выход. Когда она пыталась подняться на ноги, ей пришлось вообразить на своём локте чужую поддержку. Колени тут же подкосились, красивое белое платье пропиталось в крови, неловко налипая на голени, бёдра и выделяя впадинку пупка. Микаса обняла Эрена крепче, словно защищая, и осторожно, стуча коленками друг о друга, пробралась по скользкой красной поверхности к месту, где открывался рот, и ряд нижних зубов мог с лёгкостью сослужить парапетом высотой ей по бедро, и… …неистовый барабанный бой продолжил отбивать, ему в сопровождение шёл хор криков настолько далёкий, что звук ощущался низкой тенью самого себя, и всё же, скользил толстыми холодными пальцами вдоль её черепа… Все собранные крохи спокойствия в секунду разлетелись по сторонам, как розовые очки, которые лопнули стёклами прямо ей в глаза — хладнокровие сменила паника настолько глубокая, что её сбило с ног, от раскинувшегося кошмара не получалось даже вдохнуть, ужас затмил собой все остальные чувства. Разлетевшиеся крохи впились в неё изнутри, пронзая в сердце и в глотке, в руках и коленях, и шрапнелью пробили живот. Мир продолжал двигаться, но Микаса не могла дёрнуться — в медленном движении Прародителя её импульсом толкало на его зубы, как на гильотину.

Даже не больно.

Открывая ей самый обширный вид на форт Слава, который колоссы сметали с лица земли. Они, сияющие рубиново-алым на восходящем солнце, неуклюже шли в сторону орущей толпы, зажатой у обрыва. Кто-то из людей бросился вниз. Рыдающие взрослые успокаивали детей — те были слишком малы, чтобы понять весь ужас, но их заразило удушающей паникой, как вирусом. Кто-то схватил кого-то поменьше и швырнул через край. Отступающий старик не удержался на ногах, но прежде, чем он упал, его перехватили целые три пары рук. И даже тогда, кто-то держался. Они надеялись. Они молились. Они пытались дожить последние секунды, как будто чудо сейчас подарит им ещё несколько.

Микаса держала его у своего сердца. Это было его самое любимое: слушать ровный пульс её жизни, протекающей в жилах, ощущать давление от её дыхания.

Получать самые драгоценные и неоспоримые доказательства, что его любимая жива.

Её поразило будто ураганом — она облажалась. Она облажалась. Она снова облажалась, они снова погибли; она попыталась, она сделала выбор, и единственной наградой ей было смотреть, как они вновь умирают, слушать, как они умирают, вдыхать запах крови и жара и принимать в лицо клокочущий воздух, наполненный тысячей криков предсмертной агонии. Окровавленная ночная сорочка только сильнее налипла на тело, обжигая её, как шрам, что никогда не затянется и не смоется. Теперь его кровь навсегда останется на её коже, и это ничего не остановило, никого не остановило, не остановило и не остановило, она убила Эрена просто так, ради ничего, это не спасло ни единого человека, ни единой матери, ни единого младенца, ни единого старика, ни единой горячо влюблённой пары, никого, и никого, и никого. Она крепче вжала в себя голову Эрена, и в её сердце, в её голове, в её душе начала расцветать эфемерная форма какого-то дикого желания. Из-за слёз, горячих, алых и густых, заливающих глаза и лицо, взгляд смазался до невнятной абстракции. Когда она сжала Эрена в объятиях ну чуточку плотнее, голова лопнула в её руках и разбрызгала кровью всё, что не было испачкано ещё раньше, оставляя её мокрой, одинокой и с пустыми руками. От этого кошмара сам воздух исказился. Его пронзило. Разорвало от крика, что зародился в глубине её горла, хоть у неё и не было дыхания, чтобы его издать. Реальность начала покрываться разрезами, будто её жали косами, ткань мироздания металась взад и вперёд, пульсируя красным на бессмысленных руинах, отравляя воздух, смывая в слезах в одну сплошную размазанную воронку. Отзвучал финальный такт, последняя нота удушающей симфонии, сыгранная на коже, растянутой не на барабанах, но на ещё тёплых телах с перерезанными глотками…

Он был свободен.

И больше ничего, и ничего, и ничего не осталось.

I

Глаза распахнулись. Тело встряхнуло и подбросило в положение сидя. Раздался хриплый грубый

стон и

всхлип и

горькое «нет…»

Рука взметнулась к сердцу, ко вздымающейся груди. Вдох, выдох. Отчаянная

ругань

мольба

«Господи»,

«ну твою мать», думал он,

«пожалуйста, пожалуйста», взмолилась она, «я никогда»,

«наконец-то мне приснилось что-то хорошее».

«никогда больше не хочу видеть этих снов, пожалуйста, прошу…»

Я прошу тебя. Пожалуйста.

Эрен рухнул на спину, рука слабо прикрыла лоб.

Локти Микасы подкосились, она упала на бок и тут же поджала под себя коленки. Дыхание начало тяжелеть и ускоряться.

«Ох, чёрт», думал он, зажимая глаза ладонями. Господи.

У него был этот сладкий миг абсолютного покоя, и даже из него его вырвали, как сердце, которое выбросили из груди гнить где-то снаружи…

«Он из ада», думала она, вжимая в себя руки с такой силой, будто она могла продавить кожу насквозь. Она до сих пор чувствовала, как по ним течёт горячая кровь, и она пыталась дышать, и дышать, и дышать. «Этот кошмар пришёл из самого ада. Они страдали, я нарушила клятву, которую держала полжизни, и всё было зря, он умер от моих рук зря, у меня даже не осталось, что похоронить…»

Он позволил рукам рухнуть по бокам от головы. Пальцы дёрнулись в порыве снова ощутить её. Он ведь так эгоистично пытался оставить синяки на её бёдрах, а теперь ему хотелось сравнить оставшийся отпечаток.

Осознание приходило совсем вяло. Его немного дёргало. Несомненно, он немного чувствовал себя выпотрошенным, будто ему перерезали глотку и перекрыли дыхание — настолько удушало чувство потери. Но за остальным — за ощущением самого сладкого сна, который он только видел за четыре года — даже это разочарование отошло. Ему было… даже хорошо. Без шуток, ему было хорошо, впервые за сраные хер знает сколько, и это продлилось дольше нескольких секунд, поэтому его обычно дерьмовое настроение даже не опускалось ниже лёгкого раздражения. На самом деле, ему сейчас было так легко на душе, что он мог взлететь.

Оно оторвала от себя собственные руки, не в силах терпеть их прикосновение. Опустив их к подогнутым коленям, она впилась пальцами в пуховый матрас — лучше разорвать простыни или выломать костяшки, лишь бы не чувствовать в ладонях этот мёртвый лёгкий груз отрубленной головы Эрена… Резкие, рваные вздохи начали подходить ко своей кульминации. И она разрыдалась.

Он закрыл глаза, чтобы проникающий в палатку свет не слепил. Воспоминания приходили легко.

Её последний на него взгляд. Нежные руки Микасы на его шее, её тело едва заметно дрожало от сердцебиения. Бёдра Микасы слегка прижимались к нему по бокам, на нём отдавало её дыхание. Её улыбка, её голос, отражение всех звёзд в её глазах, обращённых к нему. Для него, её кожа на ощупь всегда казалась немного прохладной — или его лихорадочная температура даже в состоянии покоя была настолько высокой, что Микаса впитывала всё тепло в себя. Он всегда переживал, чтобы она не простудилась, и не мог сдержать долю радости, когда слышал её тихий чих, как у котёнка.

Микаса умела тихо плакать. Она ещё в девять, когда её забрали Йегеры, старалась не беспокоить их по ночам. (Эрен всё равно всегда слышал. Он всегда настаивал, что она не при чём, просто бывало, что он случайно просыпался; шептал, чтобы она не обращала на это внимания и перебирался к ней в постель.) С годами этот навык стал только лучше, потому что за всё то время, что она жила с Сашей, та со своим охотничьим слухом ни разу не отреагировала. (Слышала ли Саша, как Микаса плакала на её могиле?) Она могла контролировать дыхание, бесшумно зажимать руками рот; уже знала, как можно беззвучно перетрястись в истерике, и напряжение отойдёт само; понимала, что её дело — просто дождаться рассвета и сосредоточиться на том, что она может сделать, а не тратить время и плакать по тому, что уже не изменишь. Но иногда, даже со всей рациональностью, просто было всё равно. Голос обволок собой дыхание, вырвался первый всхлип, больше похожий на вскрик — долгий и протяжный, раскинувшийся далеко за пределы её выдоха, и разорванный на последних издыханиях. Было похоже на высокий и скорбный вой скрипки, что рассекал воздух и разрезал на кусочки. Голос сломался под собственным весом, разбиваясь на короткие хныканья, его вёл надёжный импульс — ужас, страх, горькие воспоминания о крови Эрена, мёртвом весе Эрена в её руках — и изначально тихий плач становился дольше, громче, как исповедь грешника, обращённая в небеса.

Его несчастная девочка.

Эрен вздохнул, подогнул руки. Открыв глаза, он увидел первые намёки на рассвет, пробивающиеся сквозь облачный покров. Свет был тусклым, день — совсем юным, а до Митры осталось несколько часов езды. Сегодня он, усталый и одинокий, вернётся в замок, и она его не встретит.

Рыдания эхом разносились по абсурдно огромной комнате. Среди резонирующего от прерывистых вдохов пространства, воздух наполнялся всей мощью её эмоций, выпущенных наружу и тут же возвратившихся обратно. Каждый звук, что из неё выходил, лишний раз обволакивал чувство её одиночества — в этом мире, в этом городе, в этой комнате, в этой постели… Горло начало саднить. Уже через несколько минут она не могла толком дышать и слышать собственные крики — осталось только жалкое хныканье и резкий хрип. Плач вырывался наружу, как тросы УПМ, звуча скрежетом металла; скрипом её острой агонии о жестокую реальность её беспросветного одиночества.

Он опустил веки, чувствуя, как глазные яблоки начинают подпекать изнутри. «Пусть заберёт шарф», подумал он. «Пусть его заберёт, потому что там будет холодно, ей нужна тёплая одежда, и я не переживу, если увижу, что она оставила его в пустой спальне».

Пока Микаса смогла дёрнуться вперёд, упираясь локтями о матрас, в голове остались только смазанные ощущения. Детали сна ускользали из памяти, как вода сквозь пальцы, и даже ощущение этой потери не задержалось в голове, как будто память как можно незаметнее вычищала рану. Все странные ощущения, все чувства и знания, которыми она не должна была здесь и сейчас обладать, улетучились, оставляя внутри неё самую скорбную пустоту и одиночество — и холод. Даже фантомное ощущение крови Эрена на руках не обжигало. Руки были пусты — и Микаса не могла думать о чём-либо дальше этого. В её сердце не осталось места даже удивлению, когда руки вцепились в изношенную и застиранную ткань шарфа.

Он положил руку у своего сердца. Рёбра всё ещё саднили и болели, но вместо утешения их, он провёл пальцами по месту, где отзывались толчки жизненно важного органа — принадлежащего только ей — и рука сжалась в кулак. Это было только его бременем и его обузой — Микаса была самой нежной в то время, когда он был самым жестоким. Из них двоих, именно он должен был мучиться сломанными костями, истекающей кровью и…

…как же жизненно важно ей было ощутить старое доброе чувство лёгкого давления на шее. Она не видела перед собой из-за пелены слёз, еле дышала и постоянно икала, и даже не пыталась обмотать себя — ей не хотелось, это было не её работой.

Конечно, легче ему не стало. Он вжал руку в грудь, словно зажимая нож внутри раны, и даже если это поможет прожить ему чуть дольше, убивать не перестанет.

Как же оно раздражало.

Руки Микасы будто в мгновение ока превратились в кулаки, сжатые до побелевших костяшек. Ощущение мягкого шарфа было таким знакомым под пальцами, подбородком, запястьем и носом, и она вжала размотанную ткань к сердцу и лицу, чтобы вдохнуть запах поглубже. Полы осели под её ладонями, словно кнут на беглеце, и она наконец-то могла дышать — может, слишком коротко и рвано, но уже хоть что-то наполняло её лёгкие. Вес тяжёлой пряжи, подобранной специально, чтобы выдержать обращение далеко не осторожного Эрена, за которой она ухаживала последние десять лет, вселил в неё мизерную долю уверенности. Она зажала шарф у сердца, локти неприятно впились в бока и матрас, и в этой мягкости рыдания наконец-то начали стихать.

Эрен снова подогнул пальцы. Они так и оставались холодными, будто храня на себе отпечаток вечно ледяных рук Микасы, но этот дискомфорт ослабил болезненное напряжение в груди сильнее, чем что-либо за последнюю неделю. Он наконец-то мог дышать — не совсем свободно и ровно настолько, чтобы мозг не помер от недостатка кислорода — но даже этого у него не было уже очень-очень давно.

Их история была предрешена с тех пор, как человечество появилось в принципе.

II

Медленно, но верно Микаса всё-таки успокоилась. Её дыхание оставалось рваным, как поношенная ткань, испещрённая прорехами и потрёпанная по краям; тонкая, и подранная, и безнадёжно испорченная. «Я никогда этого не допущу», думала она, зарываясь в шарф носом. «Я никогда, и никогда, и никогда не позволю, чтобы это с тобой случилось». Одной тени мысли о шарфе Эрена в подобном состоянии было достаточно, чтобы очередной слезливый вдох сорвался на полпути. Она могла бы снова зарыдать, если бы на это остались силы. От шарфа ничем особо не пахло — он последнюю неделю провалялся нетронутым на тумбочке — разве что остался смутный запах её пота и хозяйственного мыла, которое они с Сашей покупали по десятке за блок. После Либерио было так странно им пользоваться. Совсем скоро она должна была выстирать его до обмылка и собираться на рынок пополнять запасы, которые больше не с кем было делить. У неё ушло две недели, чтобы осознать, что мыло заканчивается уже не так быстро — и когда Микаса поняла, что Саша больше никогда не будет выстирывать их общим мылом половину своего грязного гардероба, её хватило только болезненно зажать рот рукой и перетерпеть дрожь во всём теле. Шарф пах просто тканью. Когда Эрен впервые его на неё надел, от шарфа пахло дымом и теплом. Дымом, потому что Эрен совсем недавно развёл костёр. Теплом, потому что Эрен всегда пах теплом, как будто у самого огня был свой запах. Он всегда был таким горячим, что Микасе приходилось одёргивать себя и не переживать лишний раз, что у него может быть лихорадка. Он пах дымом, теплом и домашним мылом тёти Карлы. Она была такой умной и бережливой женщиной — даже если её муж был известным врачом и приносил в дом стабильно приличный доход, она никогда не позволяла себе сорить деньгами. Сколько раз Микаса помогала ей пустить месячный запас животного жира и древесной золы на мыло, и они вместе добавляли туда часть варёной крапивы для запаха. Ей очень нравилось помогать по хозяйству. Её собственные родители ещё не подпускали её конкретно к этой работе, настаивая, что она слишком маленькая и это слишком сложно — как и тётя Карла никогда не подпускала Эрена, но только потому, что он уже имел на запястье пару ожогов после неосторожного знакомства с крапивой. Он не жаловался, хотя на второй или третий раз начал ныть, что мама украла Микасу, а с ребёнком надо делиться. Его шрам от крапивы быстро зажил в лагере беженцев, но в то время они были детьми, на которых и так заживало, как на собаках, и у них были другие заботы. С чего им было думать, что он до странного быстро затянулся? Он пах дымом, теплом, домашним крапивным мылом. Дождём из-за пасмурной влажной погоды. И примесью металла из-за крови на их руках. В девять они были такими маленькими. С тех времён, когда она была такой маленькой (невозможно маленькой), у неё ничего не осталось. Десять лет — это даже не целое поколение, но у кого из них что-то осталось с того времени? Шляпу дедушки Армина украли меньше чем через месяц. Ключ, что Эрен носил на шее, отдали в армейский архив после того, как использовали по назначению. Вся одежда, которую они не сносили в хлам, была отдана другим детям-беженцам, как только носить стало до неприличия неудобно, а обновки они находили в оставленной гуманитарной помощи — на вырост, потому что никогда не знаешь, когда подвернётся удача найти одежду в следующий раз. Она вспоминала своё стоическое безразличие, когда ей под руку попалась целая чёрная юбка — и прямо сейчас Микаса кончиками пальцев ощупала белоснежный шёлк ночной сорочки. Это было настолько оторвано от реальности, что можно было вырваться из тела и улететь в небеса, если бы не шарф в руках. Она сегодня спала в королевском замке, в самой нежнейшей из одежд, и это не укладывалось в картине её существования. Как в таком положении могла оказаться вчерашняя полу-бездомная девчонка с нечищеными ногтями, дважды сирота? Она поджала локти к себе. Понятное дело, как. Главный виновник этого пах теплом и мылом, и чем дольше он скрывался с поля её зрения, тем оторваннее ощущалось. Мягкого и лёгкого шарфа на руках, знакомой мягкости пряжи было недостаточно. Микаса всхлипнула и поёрзала. Сложенные руки скользнули под щеку, шарф больше не закрывал ей зрение, и не осталось другого выбора, кроме как уставиться в комнату. Было темно. Судя по часам на каминной полке, рассвет уже занялся, но небо было затянуто облаками, закрывая от неё солнце. Без него всё казалось таким плоским и унылым, безжизненным и опустошённым. В приглушённых цветах, казалось, само время застыло — в отличие от того дня, когда она проснулась, и солнечные зайчики играли на позолоченных картинных рамах и дверных ручках. Эта обстановка потихоньку её раздражала, было слишком показательно-вычурно на её вкус — она могла понять, почему Хистория предпочитала жить на ферме за городом. Вставать не хотелось. Икра отзывалась жгучей болью, заражая, кажется, всю её до кончиков волос. Ощущалось, как если бы приятная истома после тренировки обратилась колючим ядовитым плющом. Она была измотана, ей было больно и грустно, и даже истратив весь утренний запал на сонную истерику, она не перестала бояться и переживать за Эрена. Она всё ещё могла вызвать фантомное чувство его крови, его исчезающего тела у её ног и оставшуюся несчастную голову в её ладонях. Она зажмурилась, резко испуская изо рта воздух. Боль скрутилась толстым комком где-то в груди, и она не могла его распутать — да и не хотела, на самом деле. Боль хотя бы отгоняла цепкие обрывки сна и безнадёжное чувство убийства Эрена ради ничего, неспособности спасти невинных людей даже ценой его жизни, его бесполезной смерти на её руках… «Зачем я собирала крапиву для дяди Гриши?», пыталась вспомнить она. Кажется, он готовил мазь от артрита. От крапивы так неприятно пахло, особенно, когда она только закипала, но потом горечь смягчалась. Тётя Карла ещё так добродушно посмеивалась, когда Микаса нюхала свои руки и кривилась, и отводила её в ванную, где лежало отдельное мыло и липовое масло, чтобы ручки были снова чистыми, мягкими и ароматными. Эрен никогда не питал особой слабости к запахам, но после этой процедуры он постоянно просил дать ему понюхать руки. И с каждым толчком крови в венах отдавал один вопрос — где ты? Где же ты? Шарф надежно лежал в руках, свободно намотанный на запястьях, и этого было катастрофически мало. В теле начал подниматься порыв, но не было ни сил, чтобы его подкрепить, ни определённой финальной цели. Она не могла просто взять и забыть весь масштаб волнения за Эрена и ужас, который вселил в неё сегодняшний сон. Она хотела встать и побежать, но не могла. И даже если бы могла — то куда? Где же ты? С тяжёлым усилием она повернулась на бок. На тумбочке стоял графин с водой — совсем одинокий, раз уж Микаса забрала шарф — а письмо Армина было заложено между страницами подаренной Хисторией книги, чтобы любые вмятины после первого, самого эмоционального прочтения, сгладились. Она думала… она уже не знала… Она безмерно доверяла Армину. Ей так хотелось верить в написанное им «я очень сильно тебя люблю», «ты самая лучшая сестра, о которой я мог мечтать» — и хотелось верить, что она действительно «девушка, в которую Эрен Йегер влюблён без памяти». Хотелось увидеть эту истину в его аккуратном ровном почерке, почувствовать, как его жизненный опыт и знание проникают в неё через чернила на странице, и довериться. Но когда она тянулась за книгой, руки дрожали. Она попыталась открыть на какой-то странице и достать письмо, но не рассчитала, и страницы, ведомые весом переплёта, перелистнулись куда-то совсем далеко. От импульса всё повалилось на пол в звуках шороха бумаги и тихого стука кожаной обложки. Микаса выглянула с края матраса — письмо даже искать не пришлось, оно просто наполовину вывалилось из страниц — но книга была открыта текстом к ней, и глаза неосознанно зацепились за изложенные обвинения придворного консула. «Узри, как Дьявол отметил твои сердце и душу!»

III

Эрен потёр руки в попытке найти на них фантомный холод кожи Микасы. Через полуприкрытые глаза он смотрел, как пальцы скользят по ладони — обкусанные ногти, похожие на ряды акульих зубов, скользнули по куску плоти, куда он вонзал зубы, чтобы превратиться. Он и сейчас бы мог закусить её, но зачем? Каким жестоким ни было такое резкое пробуждение, сон оставался просто невероятным. Даже отголоска того покоя и удовлетворения было достаточно, чтобы губы сами собой тянули лёгкую улыбку. Ему было так хорошо. Он бы не назвал себя пришедшим в чувство окончательно, но твою-то мать. В свете последних лет — последних месяцев, последних дней — даже это «хорошо» можно было бы принять за фантастическое чудо. Дышать было больно, но не невозможно. На него будто снизошла благодать. Он поднял руку. Если этой ночью она снова ему приснится, увидит ли он на её бёдрах следы по форме своих пальцев? Не сейчас. Рука повернулась и сжалась в кулак. Дневной свет был тусклым, но и в нём можно было что-то рассмотреть — например, скудную светотень на изгибах и впадинах его смуглой ладони. Он сжал кулак крепче, чтобы показались вены и костяшки, а ногти впились внутрь, и хрупкий сонный ореол начал рушиться. Боль больше была похожа на зуд. Свет даже казался чем-то прекрасным. Новый день не вызывал желания чьей-то смерти. Но вызывал другое желание, не до конца оформленное, но не менее жадное. Какое же это было желание. Пальцы раскрылись, ладонь снова повернулась, и Эрен расслабился, пялясь куда-то в тусклую сырую траву. Поляна, на которой они разбили лагерь, находилась в десятке километров от подножия гор Норден, и едва заходила за территорию ущерба от пожара — зато была испещрена кусками известняка и обломками бывшей стены Мария, траншея от которой была чуть ли не в метрах от их лежбищ. Пейзаж был почти знакомым. На севере горы тянулись верхушками к небу, на юге древние пологие склоны наслаивались друг на друге. На западе его встречал вид вечнозелёных деревьев и холмистых травяных полей. Эрен мог бы сказать «да ничего особенного», но его душу всё-таки трогал факт, что он не должен был выжить и это увидеть. И смотрелось неплохо. Он легко пнул шест своей палатки, и как только всё развалилось под лёгкий «дзынь», Эрен склонился это всё добро складывать и паковать. Совсем скоро они поедут в город. «Не начинай», грубо приказал он своему страху, который как раз начал подниматься. «Не надо. День такой хороший. Встречай его с гордо поднятой головой. Микасе это нужно». Он не стал отгонять мысль, что Микасе нужна его гордо поднятая голова только по той причине, что она не сняла эту самую голову с его плеч. Надо было поискать, кому можно это пошутить. Эрен закончил завязывать свои пожитки с тенью улыбки на лице, душой порхая в пограничье между чем-то, близким к юморному веселью и ощущении невесомости, лёгкости, свободы в её руках и у её груди. Он собирался уже развернуться и закинуть вещи на седло, как его внимание привлекло яркое пятно под одним из булыжников. Эрен отпихнул камень ногой… И смех из него всё-таки вырвался. Из всех мест, здесь, среди руин и грязной травы, под навесом из двух узких кусков бывшей Марии, росли два фиолетовых колокольчика, оба цветка на одном стебле. Что случилось с остальными — сожрали ли их олени, или их смело Стеной, или ливнем, или ещё чем — Эрена не волновало. Конкретно эти два колокольчика сохранились безупречно. Он вспомнил витраж. Поле с южной стороны, из тех времён, когда Стены ещё стояли. Цветок у его колена, когда он провёл первую в жизни осознанную трансформацию, перехватил пушечный снаряд, предназначенный для неё и Армина, а их обоих закрыл своими рёбрами. Холм, где они собирали хворост, и как лепестки, принесённые ветром, цеплялись за её волосы. Недолго думая, Эрен полез в карман пальто, чтобы выудить свой маленький нетронутый блокнот, в котором должен был делать важные записи, и раскрыл на середине. Он опустился на колени и оторвал стебель у основания — аккуратно, полегоньку, чтобы не раскрошить — и сунул между пустых страниц, прежде чем закрыть и туго завязать верёвочкой на кожаной обложке. А после блокнот отправился на место. Ветер сорвал лепестки и принёс в её волосы. Эрен опустил взгляд ко своим пустым рукам, вспоминая момент, когда малявка Габи Браун отстрелила ему голову, и в одну долгую идеальную секунду весь мир его сосредоточился на личике маленькой Микасы, её длинные волосы свободно трепались на ветру, как птичьи крылья, а клонящееся к закату солнце оказалось прямо позади неё, создавая на её голове иллюзорную корону — или нимб. А в чёрных волосах были фиолетовые лепестки. Я так хочу… Он несильно закусил язык. Не портить сегодняшний хороший день. Он помялся на месте, размял костяшки пальцев. Папа когда-то давно ругался, чтобы он не хрустел — говорил, что потом артрит будет, и напоминал Эрену, что крапивный отвар довольно мерзкий на вкус. И зачем Микаса так рвалась помогать маме делать это вонючее мыло? Ей же нравится что-то приятное и цветочное. Зачем в крапиву-то лезть? «Особенно, когда есть жасмин», подумал он, но почти сразу отмахнулся, даже если из глубин памяти поднялись чьи-то знания о том, что и жасмин был целебным, а ещё приятно пахнущим (той самой сладостью, которая нравилась девчонкам и нравилась ей), и некоторые сорта можно было найти в горах. Просто… он был самым уникальным в их домике. Такой жасмин не рос на полях у Шиганшины, и даже в предгорьях, где она жила в детстве, было слишком низко. Надо бы возвращаться с небес на землю, пока фантазии не унесли его на тошнотворно-цветастую радугу. Эрен подошёл ко своей лошади, уже накормленной, напоенной и подготовленной, и бросил котомку в седельную сумку. — Ну что, ты рад возвращаться? Скоро поедем в Ялкель, — негромко пробормотал он. Животное только повело ухом, и Эрен похлопал его по шее. — Хороший мальчик. Эрен повёл плечами, размялся и начал потягиваться. По возвращении в город ему нужно будет найти себе какое-нибудь занятие. Он и так всю жизнь вкалывал, ему пойдёт на пользу физический труд. Будет ездить верхом, или копать, или маршировать, или прокладывать новую железную дорогу, или землю вспахивать. Да хоть дрова заготавливать. Он что-нибудь придумает, да и репутации пойдёт на пользу, если он возьмёт в руки инструмент и будет отстраивать то, что сам и сломал. Будет смотреться философски. Руки опустились по швам. Он чувствовал на них следы от запястий Микасы — чувствовал под ладонями приятные движения её бёдер, нежные выступы позвонков под своими пальцами. Господь, на свете не было ничего прекраснее… — Хэ-хэй! — радостно возопил до боли знакомый голос. — Ну что, готов? — М-м? — переспросил Эрен, разминая шею. Приглушённый хруст был приятным, но даже на сотую долю не отзывался таким удовольствием, как ощущение перерубленной, отделённой с идеальной точностью между суставами шейной кости. — Готов. Флок, сияя, повесил сумку на свою лошадь. — Сам уже ждёшь не дождёшься вернуться? Эрен только пожал плечами. С чего ему ждать? Его-то никто в столице не ждёт. Он позволил этой мысли пробить плёнку хорошего настроения. Его в столице никто не ждёт — нужно было понять и принять эту мысль прямо сейчас, или он приедет и рухнет замертво на месте. Эрен скользнул пальцами по швам брюк, пока в груди разливался неприятный жар. Он это понимал. Он принимал. Но в горле всё равно пересохло, и ответил он не сразу. — Я готов ехать, — вот и всё, что он смог сказать, и даже не соврал. Он был готов. Должен был быть готовым, ради неё. По справедливости, он должен был ради всех — и может, «все» ограничивались не только жителями фермы Браусов — но в первейшую из очередей, он был должен ради неё. Один приказ Эрена — и лагерь начал шустро оживать. Среди грязи и камней был разведён огонь, завтраки были поглощены. Десяток мужчин торопились завершить приготовления и встать рядом с Флоком. В отличие от вчерашнего, сегодня голова была наполнена приятным гулом. Горечь и досада его не так сильно терзали, и даже презрения он особого не ощущал. Удовлетворение, с которым он проснулся, настолько крепко захватило его сознание. Немного походило на то чувство, когда он очнулся на Путях. В тот раз, конечно, он испытывал эмоции в тысячу раз острее — он был растерян, сконфужен, перепуган до тошноты. И в то же время он был слепым, глухим и немым, запертым во рту собственного титана. Сейчас всё было попроще, и вместо песчаной бури его будто окутало прохладным влажным туманом, но атмосфера ощущалась такой же. И не было порыва спешить. Он не торопился возвращаться ко здравому смыслу. Да и воспоминание о том, как он впервые оказался подвешенной головой, заменилось более сладкой недавней фантазией о том, что в том же рту происходило. Почёсывая челюсть, он осознал, что снова улыбается. — Тебе не терпится вернуться, — с долей обвинения сказал Флок. — Улыбаешься ведь. Кажется, самому Флока было до этого больше дела, чем самму Эрену. — Жду, чтобы добраться до ванной и побриться, — честно ответил он. — Чешется. Флок рассмеялся. — Да ладно, тебе идёт. Эрен так не думал. Начиная с того, что он вообще к этому не привык (любой мысленный образ себя всегда оставался гладколицым), и заканчивая тем, что у него на лице, если судить по опыту папы или Зика, ничего толком не вырастет, пока двадцать один год не стукнет. А если совсем полагаться на Гришу, то он ещё и вытянуться на пару сантиметров должен. На лице волосы росли неравномерно: вдоль подбородка и челюсти гуще, на щеках вообще практически ничего не было. У него не было под рукой зеркала, но почёсывая грубые короткие волоски, он мог бы сказать, что щетина — всего лишь ещё одна тень на его лице. Ещё одно напоминание о том, насколько он на самом деле был молод. «Живи я где-то в древней Элдии, мне бы ещё жениться не позволили», подумал он. Даже считанные сотни лет назад, в северных регионах он бы не считался мужчиной, пока не отрастит густую бороду. Его гладким ребёнком могли бы отправить на войну, а вот завести своих отпрысков — нет уж. Эрен пофыркал этой мысли — что бы северные старейшины сказали о нём прямо сейчас? Никто не вёл такую армию и с таким результатом, как повёл он. Может, ради него и Микасы сделали бы исключение. Но вечером надо было бы побриться. Горло тут же будто сдавили кулаком, перекрыли пальцами дыхательные пути с такой силой и жаром, словно он попал в раскалённые чугунные клещи. Предвкушение сегодняшнего вечера разлилось по телу, проникло в желудок и грозилось вспыхнуть, словно керосин от зажжённой спички… День такой хороший. Не надо его портить. …И он подавил это чувство, закутываясь вместо этого в память о сне, как в одеяло или зимнюю шубу. — Давайте быстрее, — почти что прикрикнул он, и пара отставших разведчиков рванули вперёд. Один вчерашний кадет так торопился, что споткнулся о кусок Стены и на импульсе полетел носом вперёд, размахивая руками и почти что припадая на колени. Но полностью упасть он не успел — Эрен шагнул и подловил его за куртку. Мальчишка с резким звуком дёрнулся и уронил свою сумку. Эрен помог ему подняться и добродушно поморщил брови. — Не настолько быстрее. — Д-да, сэр, — выдохнул парень, бледнея на глазах. Он чуть на задницу не упал, так рвался за выпавшей сумкой, а потом так резко встал по струнке, будто его кто-то за макушку подтянул. — Я не… простите, сэр, спасибо, сэр. Я… Эрен похлопал его по плечу. — Полегче, не трясись так. Давай, собирайся. — Да, сэр! — глупо крякнул он, пока на щёки возвращался румянец с такой силой, что за пару секунд мертвенно-бледное лицо налилось алой краской, и он развернулся, быстро шаркая до бледно-коричневой лошади. Эрен сдержался, чтобы не закатить глаза ему вслед, и вместо этого обратился к собравшейся толпе. — Пока есть, на чём ехать, едем на юго-запад вдоль траншеи. Вряд ли кто-то хочет повторить понедельник, и здесь все, как я понимаю, торопятся вернуться по домам. Если болото вокруг Эсена не высохло, разделимся, но едем строго по прямой. Если кому-то взбредёт в голову поехать прямо в трясину — на здоровье, ваш выбор, но выгоднее будет вернуться в Митру не вусмерть уставшими. Один из мужчин, который раньше проводил их по лесу, поднял руку. — Сэр, если что, — сказал он с Сашиным акцентом, — я могу не объезжать. — Хорошо. Ещё добровольцы? — когда поднялись ещё три руки, Эрен кивнул. — Принято. Если это всё, по сёдлам. Послышался хор «есть, сэр», к которому он как-то даже успел привыкнуть. Зазвучал звон стремян, оханье мужских тел, взбирающихся на лошадей. Щёлкнули поводья, с губ сорвался свист, и через минуту они были на пути обратно. Не домой. Просто «обратно». «Потому что её там не будет», продолжал он напоминать самому себе. «Меня там не ждут». Он не мог думать дальше этого — любое предвиденье сегодняшнего вечера было нависшей над его макушкой тьмой, горячим ядовитым туманом, за которым скрывалась липкая пустота. Он не узнает, что его ждёт, пока не достигнет самой границы. Он будет один. «Да блядь, хороший же день», выругался он на самого себя. «Насладись им и не жалуйся». Он позже будет думать, что делать со своей новой жизнью. Может, в нынешнем состоянии — цепляясь за обрывки сладких снов, как за трос над пропастью — он и протянет до конца дней. Выбирать ему не придётся. Почему-то вспомнилось, как он был бездомным сиротой, и Микаса запретила ему ставить гордость выше выживания, всё-таки всучив ему в руки чьи-то старые залатанные брюки и застиранную рубашку. Когда в голове снова пронеслось «и не жалуйся», голос был совсем как у двенадцатилетней Микасы. Как хорошо, что она никогда не вырастет из шарфа. Он так надеялся, что она забрала его с собой. Ей нужно было его забрать, им обоим было нужно, чтобы она забрала. А потом надолго воцарилась тишина — простая, рефлекторная рутина верховой езды; лёгкий, приятный пейзаж; сероватый, но ясный день. Вечнозелёные деревья. Трава уже оправилась после дерьмовой погоды и окрасила собой поля в последний раз перед зимой. Ветки, с которых листья сорвало, тянулись своими кривыми чёрно-коричневыми пальцами к небу. Время от времени дул ледяной северный ветер. В голове приятно свистела мелодия, принадлежавшая неизвестно кому, но почему-то смутно знакомая. Голова на несколько часов погрузилась в память о весе Микасы на его коленях, о невесомых касаниях её рук. Остальное погрузилось в серо-зелёный туман. К позднему обеду они доехали до Ялкеля. График был безнадёжно сорван, поэтому заранее подготовленного фестиваля, как в понедельник, не случилось — но когда они доехали до гарнизона менять уставших лошадей, шум в городе всё-таки поднялся. В столовой ему почти что насильно впихнули миску рыбного рагу. Эрен никогда не был особо падким до восточной кухни стены Сина, но настолько оголодал по нормальной еде, что напросился ещё и на вторую порцию. Весь отряд был настолько занят едой, что практически никто и словом не обмолвился, но Эрену хватало и всеобщей радушной атмосферы. «Надо бы прижарить», подумал он, вытирая рот и подбородок. Так готовила рыбу его мама — как было принято в Шиганшине — и так он собирался приготовить пойманную рыбу вчера во сне, как готовил для Микасы десятки раз. Отлучившись в уборную, он воспользовался случаем и закатал рукава рубашки по локоть — пальто осталось с остальными вещами у конюшен, в здании оказалось слишком жарко даже для конца осени — и обтёр себя так тщательно, как только смог. Вытирая полотенцем у затылка, он думал о том, что неплохо бы принять хорошую ванну. Настоящую, а не тёплый душ, к которому его приучили в кадетском корпусе и у разведчиков. Он так старался взрастить в себе предвкушение хотя бы этого, но всё, что было в груди — давящее ничего. Он мог бы списать на спокойствие, но это было бы ложью. Чуть позже, снова оказавшись в седле, он нащупал прежний лёгкий покой, но даже он ощущался погружением рук в тёмные воды неизвестности. Или стуком в запотевшее стекло. С каждой секундой, с каждым пройденным метром расстояние между ним и сегодняшним сном только неумолимо увеличивалось, и это грозило закончиться чем-то не очень хорошим. Но день ведь такой хороший. Как бы Эрен ни заставлял слова бить по сознанию, смысл их уже давно размылся. У него не было другого выбора, как заткнуться, терпеть и не жаловаться; застыть на месте так, чтобы вечно истекающая кровью рана его не совсем убила. Впрочем, внутри всё равно что-то бурлило и нагнетало. В ожидающей его тьме что-то копошилось и двигалось. Он не знал, чего именно ожидать, но стоило быть наготове — демоны из его разума никогда не были особо милосердными. «Но если бы…», слабо подумал он. «Если бы я смог туда вернуться… Если получится сохранить этот сон на сегодня, и на завтра, и навсегда, то я смог бы… я смогу…» Его в столице никто не ждёт. Но «Микаса во сне» может быть лучше, чем «никакой Микасы вовсе»? Эрен коротко зажмурился, прежде чем уставиться в землю — они ехали достаточно медленно, чтобы дорога не выглядела размытым пятном — и подняв глаза, из его нутра что-то отхлынуло. Какая-то масса раскалённой стали соскользнула и исчезла во тьме, поднимая в воздух удушающий горячий песок. Они подъезжали. Осталось совсем-совсем немного. Городские стены Митры были сделаны не из колоссов, но в Дрожи Земли пострадали и они. Наверное, их построили уже после возведения Стен и стирания памяти, и обслуживали их далеко не в такую же первую очередь, как Марию, Розу и Сину. Они были в три четверти уже, в половину ниже — ради чего их ни строили, они вряд ли должны были выдерживать несколько дней землетрясений и неделю суточных дождей, которые даже самую притоптанную почву размочили на несколько метров в глубину. Разумеется, их потрепало не так, как Марию, на которую он насмотрелся в последние пять дней. Какие-то куски стен остались совсем целыми, какие-то скосило под небезопасным углом. Сотни кирпичей разбросало по округе. Но если прикрыть глаза наполовину и позволить фантазии дорисовать недавние воспоминания… — Даже странно как-то, согласен? Эрен поднял к Флоку один усталый взгляд. — Ну, на Марию совсем не похоже, — добавил он. — Под этими стенами опасно, — ровно сказал Эрен. Они прошли через восточные ворота, которые совсем покорёжило в левую сторону. — Кое-где их наклонило слишком близко к зданиям. Может, ничего и не обрушится, но надо заняться починкой, пока местные не слишком привыкли. Те же дети, как только, так сразу побегут швыряться кирпичами, а там может кого-то и придавить. — Хорошая идея. Мы можем, м-м-м… я наведу справки… — Я и сам могу, — вызвался Эрен. — Завтра. Вроде больше никаких далеко идущих планов у нас нет, да и моей репутации пойдёт на пользу, если местные будут видеть, как я чиню всю эту помойку вместо того, чтобы её разводить. Флок призадумался. — Правда в этом есть… но разве такая грубая работа соответствует такому, как ты? Эрен закатил глаза. — А какая должна соответствовать? — Ну… тоже справедливо. — Можно собрать список. Как раз соберём все записи из этой поездки, составим полный план и приступим, как только сможем. Меня сильнее напряжёт сидеть здесь и тупить в четыре стены. — Нет-нет, ты абсолютно прав. Это очень дальновидно. Эрен не чувствовал в себе никакой дальновидности. По его собственному ощущению, он был… таким же еле держащимся на твёрдой почве, как эти городские стены, и готовым свалиться в любой момент. Умиротворение после сегодняшней спокойной ночи уже иссякло — его самообладания и сознательного желания держаться хватит на какое-то время, но цепляться больше было не за что. Он не стал продолжать разговор. Вместо этого он вдохнул, выдохнул, представил себя в мелкой лужице прохладной воды — нет, не представлял на себе её маленькие прохладные ладошки или тонкие пальцы, не позволял себе этого представлять; вместо этого затолкал на передний план смирение с тем, что её здесь нет. Её здесь нет. Улицы быстро заполонили жители. Где-то высоко зазвенели колокола сторожевой башни, и его быстро заглушил шум дюжин, сотен, тысяч голосов — зеваки собрались у тротуаров главной улицы, показывая на них пальцами и махая руками. Эрен вспомнил Ялкель, вспомнил Либерио. Сквозь туман принуждённого спокойствия пробилось какое-то чувство, которому он не мог дать названия. В Митре держались куда спокойнее и достойнее — тот же Ялкель, хоть и был за Синой, но оставался отдалённым районом. Здесь не было радостных криков или беготни по улицам — только чопорные рожи взрослых мужчин и женщин в нарядных одеждах, позволяющих себе осторожные взмахи ладонью и сдержанные приветствия; чистенькие дети, хихикающие и тыкающие пальцем, прежде чем их успеют отругать приставленные гувернантки. Вся дорога от восточных ворот до дворца шла по прямой. Эрен почти позволил себе мысль, что город планировал какой-то идиот, но быстро вспомнил, что вообще-то, королевская семья была готова сдаваться врагу без какого-либо сопротивления. Что ж, городские стены определённо построили после Карла IX. Кем бы ни был Прародитель после него, он должен был отдать приказ из Орвуда, чтобы стены были не очень высокими и не мешали Дрожи Земли — оружию, потенциал которого никто так и не удосужился по-настоящему понять. Эрен вдохнул, выдохнул, отпуская лёгкую злость. Он не соизволил взглянуть на жителей столицы: на толстых мужчин с золотыми цепочками для часов, на выхолощенных женщин, украшенных жемчугом и фамильными побрякушками, которые хранили в семьях, пока он сам с Армином и Микасой были вынуждены вкалывать до кровавых мозолей. Эрен ни о чём не думал — ни о чём и ни о чём, просто ждал, чтобы туман небытия в его груди окончательно стёрся, и всё, что таилось за ним, наконец-то обрушилось ему на голову. Ворота в замок открыли так быстро, что даже замедляться не пришлось. Дорожка из песчаника задрожала от десятков пар копыт. Эрен плохо помнил, как выезжал отсюда, но медленно следуя вперёд, он признавал мраморные колонны у входа в здание караула, отдельные крылья лазарета, и казарм охраны, и жилья прислуги. И всё четырёхэтажное здание под крышей из тусклого лазурита, такое тупое и напыщенное. Его так взбесил этот вид, что захотелось здесь всё поджечь. «Как будто я что-то от этого потеряю», невольно подумалось ему под аккомпанемент колоколов с купола над тронным залом. Большой колокол разрезал воздух своим громким низким звоном один раз, потом второй, и зазвенели колокола поменьше, разливая богатый аккорд по всему городу. Если бы Эрен поджёг дворец, эти колокола бы расплавились, разливаясь по башне и всем неудачно попавшимся на пути людям, одинаково сплавляясь со сгоревшей плотью и камнем. И он ничего от этого не потеряет. Он не потеряет ничего ценного, потому что самая драгоценная отсюда уехала, она отсюда уехала, она уехала…

V

— Он приехал. Микаса резко выпрямилась, будто с небес спустилась чья-то рука и дёрнула её за шкирку. На выдохе её лёгкие опустели до того, что она сейчас смогла бы одним вдохом вобрать в себя весь воздух в этой комнате. Колокола звонили не близко, но ох, как громко и безошибочно. Микаса чувствовала каждый отзвук удара молота о сталь, как мягкий поцелуй на своей щеке. Её заполонило удивление, восторг, ребяческая радость. На короткую секунду Микасе показалось, что её тёмную башню осветило тёплым золотом свечей — если бы сам солнечный свет умел издавать звуки, они были бы такими. Он приехал. Рука, крепко сжимающая шарф от самого утра и до этой минуты, взлетела к груди. Он приехал. — М-м? — отозвалась Хистория, отрываясь от исписанных их руками бумаг. Микаса практически не слышала её за своей накатившей пеленой. — А, ну да, наверное. Кого ещё будут встречать с колоколами?.. Микаса вжала ладони в столешницу. Она чувствовала себя глухой — всё заглушили колокола и шум крови, похожий больше на стрёкот тысячи птиц. Она чувствовала — земля уходила из-под ног, тело обдало холодным воздухом, будто она падала, будто она летела… Она уже не знала, с чем сравнить. Но ей было страшно, и она уже вскочила на ноги, и побежала вперёд по коридору. Даже удивиться не получилось. Её тело не могло отреагировать по-другому. Она не могла не бежать к нему — как не могла удержать сердце от стука. Все страхи, что она переживала в последние дни, в последние недели, начали принимать форму какой-то оболочки вокруг неё. Страхи — что с Эреном что-то случилось, что он больше к ней ничего не чувствовал, что он может быть ранен, или что он не сдержался и сам ранил кого-то, что она для него нужнее кого бы то ни было, или наоборот, что он готов отмахнуться в любую секунду, что он в беде и она об этом не узнает, и что он в ней нуждался… Дверь галереи захлопнулась с тяжёлым стуком, когда Микаса преодолела уже половину коридоров — подол юбки вился где-то у пяток, за спиной струился шарф, как ленточка у танцовщицы. На лестнице не до конца зажившая рана на икре начала гореть и вопить, но как будто Микаса могла бы остановиться и прислушаться. Для неё существовало только сердцебиение в ушах и колокола в голове — ритм великого глубокого звона и хор тихих голосков. Она не могла ни остановиться, ни даже замедлиться, как будто её фамильную силу идеального самоконтроля вернули вывернутой наизнанку, и тело не будет слушаться, как бы сильно того ни хотелось. Она резко повернула на одном из углов, пальцы свободной руки зацепились за стену в поиске опоры. В считанных миллиметрах пронеслась фигура в платье служанки с какой-то корзиной в руках — Микаса только почувствовала, как через мизерный зазор между ними пролетел сквозняк, как зашелестела ткань, и за спиной послышался визг, и не останавливалась, не замедлялась, даже не оборачивала голову. Отполированное дерево под босыми ногами было скользким и холодным, и чистая удача, что она ни разу на нём не свалилась. Перед глазами мелькали мраморные колонны и украшенные подоконники, но на них даже на секунду взгляд не задержался. Этот бесконечный коридор тянулся и тянулся, казалось, до горизонта, но ей даже не нужно было идти до конца, её интересовал только этот широкий проём в стене, до которого оставалось метров десять… нет, пять… три… один… Она пронеслась мимо мужчины в форме гарнизона, усмотрев только чёрную повязку на его руке. Этот пролёт был короче и ещё пышнее; Микаса с облегчением поняла, что узнаёт это место, отсюда можно было попасть в тронный зал. Всего один раз она выходила из своего жилого крыла на улицу, но этот интерьер она запомнила намного раньше, когда в прошлые годы приезжала сюда к Хистории. У колонн висели массивные портьеры, с позолоченных стен на неё смотрели портреты королей и королев. Микаса, пытаясь поднажать, крепче сжала шарф — руки уже начали предательски потеть. Величественные двойные двери, ведущие в сердце замка, уже были открыты нараспашку. Башня была прямо над её головой, и радостный гармоничный перезвон колоколов теперь наполнил весь её мир. Микаса бросилась в ту сторону, где, как она запомнила, находилась лестница, и начала спускаться. Ей нужно было преодолеть четыре роскошных этажа, и уже на первом у неё перехватывало дыхание и заходилось сердце. Этот короткий рывок должен был быть пустяком, но раненая икра всё ещё была перегружена, и необходимость замедлиться на винтовой лестнице (даже с учётом того, что она перепрыгивала по две ступеньки за раз) возвращала каждый шаг такой болью, будто ей в ногу заколачивали гвозди. Когда бедро обожгло самой красноречиво предупреждающей болью, Микаса всё понимала — и даже тогда просто не могла остановиться. Вместо этого, одной рукой она крепко вцепилась в перила, другую прижала к груди — хвосты шарфа обвились на её запястье — и продолжила бежать. Главный её двигатель — страх. Она волновалась за Эрена так сильно-пресильно-пресильно, сильнее всего её создания, что ничего другого не могла поделать. Это сжирало её. Она смотрела вперёд, на проносящуюся лестницу, но глаза видели перед собой Эрена: измождённого и загнанного, раненого и окровавленного, холодного и издевающегося; Эрена в боли, Эрена в слезах, Эрена без капли чувств и эмоций; Эрена не было, но вместо него остались другие, радостные, или ухмыляющиеся, или залитые кровью; Эрена мёртвого и оставшегося до ужаса лёгким грузом в её перенапряжённых руках, и его смерть никого не спасла, никому не помогла, только оставила её одну, без него, как оторванную половинку. На последнем лестничном пролёте Микаса почти что упала — на трясущихся коленях она опёрлась плечом о стену, но быстро собралась и вцепилась пальцами в огромные дубовые двери, обитые кованым железом. Нажимая на ручку, ей пришлось навалиться всем весом, чтобы её опустить, и Микаса выпорхнула наружу, чувствуя стопами ровную кладку из песчаника, задыхаясь и трясясь… И… Он правда приехал. Колокола замолкли. Микаса забыла, как дышать. Эрен стоял совсем близко, в метрах десяти от неё, лениво разбирая ездовое снаряжение на огромном вороном жеребце. Он стоял вполоборота, и Микаса видела его лицо в профиль, как портрет короля на золотой монете. Солнце стояло низко, его прикрывал покров вечерних облаков, но оно как будто изо всех сил старалось коснуться его загорелой кожи, тёмных волос, зелёных-зелёных глаз… Он жив и здоров. Микаса пошатнулась, откидываясь спиной куда-то на дверь. В спину тут же впилась холодная полоска железа, но даже это было сложно прочувствовать на самом деле. Эрен вернулся, он был в нескольких шагах, и выглядел абсолютно невредимым. Он стоял прямо и уверенно. Двигался легко и с выверенной грацией, как хищник. Его грудь вздымалась — четыре свободных и здоровых вдоха, слегка тяжёлых после верховой езды. Но всё было хорошо. Лошадь его не боялась, не пятилась и не грозилась ударить. Он был в безопасности. Его волосы были подвязаны в знакомый низкий узелок, с которым она его видела после Либерио, но чуть выбившийся после дня тряски в седле. Лицо обрамляли больше коротких прядей, длинные налипли на шею. Микаса смотрела — пять вдохов, пять движений его груди, доказывающие, что он живой — как он отстегнул седельную сумку. У него отросла щетина. Сердце взбрыкнуло где-то в глотке, потому что Микаса никогда не видела его вот таким. В Либерио, может быть, на нём был какой-то неряшливый намёк на растительность у губ и подбородка — но не эта новая тень на его скулах. Может, он побрился тем утром перед нападением. Микасу начало накрывать от давления. Глаза защипало, челюсть задрожала. Лицо накрыло что-то холодное и мягкое, и только когда губы обдало потоком тёплого воздуха, Микаса поняла, что зажала рот рукой. Другая так и прижимала шарф к груди. Мир закрутился. Если бы не дверь за спиной, она бы упала. От облегчения её потащило назад, ноги обдало льдом. Эрен вернулся, Эрен в порядке. Она никогда не просила у него большего. И всё же… Страх продолжал гореть ледяным ярким пламенем внутри неё. Он дал ей больше. Мог ли… Сердце колотилось под рёбрами. Она чувствовала собственный пульс каждой клеткой кожи, слышала его на языке. Мог ли он?.. Наверное, не мог. Микасе показалось, что она не издала ни единого звука, и она определённо не сдвигалась с места — может, он просто услышал её неистовое сердцебиение. Может, оно своим стуком взывало к нему, и он ответил. Эрен поднял глаза, снимая сумку с седла, сделал шаг и немного повернулся, медленно замечая её. Его взгляд был пустым, отстранённым, и когда его глаза встретились с её собственными, оказалось, что он слишком далеко, чтобы прочитать в нём что угодно дальше простого удивления. — А, — тупо крякнул он. — Привет. В неё ударил пронзающий северный ветер, несущий в себе зимний холод. «А», эхом отозвалось внутри неё, сжимая ей горло. Её лицо горело. Сердце ощущалось волдырём, готовым лопнуть. Под глазами надавило чем-то тонким и острым. «Привет». Что ты несёшь? Его рука опустилась, и седельная сумка повисла на одних пальцах. Его зелёные широкие глаза скользили по Микасе, от макушки до подошв босых ног — тщательно и выверено, оценивающе, а потом его взгляд по-настоящему начал бегать по её лицу, и голеням, и волосам, и рукам, и ногам. Казалось, огонь облизывал места, где Эрен на неё смотрит; её руки опустились, и Эрен проследил весь путь её ладоней от её рта и груди до уровня бёдер. Шарф висел и развевался, хвосты щекотали подол юбки чуть ниже её колена. Эрен чуть склонил голову, будто пытался к чему-то прислушаться. — Почему ты здесь? Его голос был настороженным. Искренне непонимающим. Она не могла напитаться его видом. Впитать в себя достаточно его взгляда. Ей так хотелось… Микаса сглотнула. Горло забилось кровавыми ошмётками из сердечной ткани, мышц и сухожилий, рвущимися наружу, словно стремясь пробить кожу и вылететь прямо к его ногам. Он был жив, здоров, невредим, он вернулся, а сон был просто глупым кошмаром… Это был просто кошмар. — Да так… — пролепетала она, не признавая собственного голоса. Эрен тут же уставился на её рот — значит, ей не показалось, и какие-то слова оттуда вырвались. Он моргнул, склонил голову в другую сторону, и не отводил с неё пристального взгляда. Тот кошмар… Она оттолкнулась от двери, делая шаг вперёд. Сердцебиение отдавало по всему телу. Ноги казались ватными. Ей не нужно было бежать сюда — но было жизненной необходимостью. Ей было нужно… получить от него ответ. — Да так, — повторила она, и уже больше похоже на саму себя. Эрен не глядя опустил седельную сумку, подталкивая чуть вбок, чтобы совсем не свалилась. Его выражение было прежним, наполненным лёгкой настороженностью и удивлением — и он сделал широкий шаг навстречу ей. — Я просто… Она преодолела ещё пару неуверенных шажков, коротких, как у оленёнка. Рука сдавила шарф с такой силой, что начала трястись. Пальцы заболели от такой хватки. Эрен не отрывал от неё взгляда, даже на секунду не посмел, и почему-то только сейчас Микаса вспомнила, что на его реакцию можно было бы и не обращать внимания. Он был ей должен. Поэтому, когда она преодолела последнее расстояние между ними и крепко обвила руками его шею, это было не для его душевного спокойствия — а только для её собственного. На одну секунду Эрен застыл. Он совсем не двигался. Он не дышал. Кажется, даже сердце его не билось. Она как будто обняла каменную статую, такую же неподвижную и бездушную. Но в следующую его руки обхватили её талию с такой силой, что она бы не удивилась, если он хотел раздавить ей рёбра и сломать позвоночник. Его тело ожило в безумной тряске, и он притянул её к себе, зарываясь лицом в её волосы. От него исходило тепло, как от летнего солнышка. Микаса закрыла глаза. Было так больно. Как будто она наконец-то рухнула у костра после дней, проведённых в снежной буре. Её нервные окончания заискрились, разгорелись, и это было так больно и одновременно так нужно. Её долгий выдох в этот момент прозвучал очень уставшим стоном. Эрен сильно впился пальцами в её бока. Она ухом чувствовала, как его горло сжалось, как задрожала челюсть. Он вдыхал так тяжело и прерывисто, будто не мог с первого раза набрать в себя достаточно воздуха. Его ладони скользнули выше по её спине, пока сильные пальцы не начали давить ей у лопаток, и Эрен прижался к ней так, что его дрожащие губы прижались к её шее — а потом просто навалился всем весом. Именно так они и обнимались раньше. Эрен позволял себе такие минуты слабости только в полном раздрае, когда он позволял себе нуждаться в её поддержке. Так было после смерти Карлы, в самую первую зиму, после предательств и жестоких сражений — он опирался на неё, позволяя выдержать весь его вес, как она и хотела всю свою жизнь. Она была так счастлива всякий раз, когда это происходило. Она чувствовала себя сосудом для самого солнца, наполненной золотым светом, согревающим до самых пят, и такой сильной любовью, что от неё можно было задохнуться. Но сейчас, только попытавшись встать крепко на ноги и подхватить его, Микаса поняла, что колени предательски подгибаются. Она уже не могла держаться за них обоих. Её тело горело, и реальная боль вернулась с удвоенной силой, чтобы наверняка нельзя было проигнорировать. Среди её дыхания вырвался тихий вскрик, и она крепко схватилась за плечи Эрена — они могли упасть, он слишком сильно наваливался… Он дёрнулся вперёд, хватая её, упираясь ногами в твёрдую землю и выпрямляясь — его руки так сместились на её спине, что теперь он почти что держал её на весу, даже ноги слегка повисли в воздухе, от чего стало немного холоднее. Его короткие выдохи согревали её голую шею, грозясь расплавить. Микаса чуть скривилась. На глазах выступила влага. Она сжала руки, но не могла притянуть его ближе — только самой податься к нему. Она уткнулась лицом в его шею, зажимая лоб у его пышущей здоровым человеческим теплом кожи, чувствуя виском его колючую щетину, зарываясь носом в воротник его белой рубашки и размазывая слёзы о его пальто. От него пахло влажной землёй, потом и дешёвым мылом. В нём хотелось утонуть с головой. Она судорожно вдохнула. Сглотнула. Теперь её сердце снова ощущалось на своём месте — и с этой мыслью она обмякла в руках Эрена, как бескостная масса. Он вернулся. Она его видела, она его чувствовала, она им дышала и знала, что с ним всё хорошо, и что все её опасения были всего лишь беспочвенным кошмаром. Она знала — по тому, как он держался за неё, как прижимал к себе и трясся — что все её страхи, что она ему не нужна и он просто ждал случая её бросить, такие же безосновательные. — Я так тосковала, — смогла выдавить она сквозь тиски, зажавшие ей горло. Это она и должна была ответить на тот пустой вопрос Эрена, просто решила заменить слова объятиями. Что ж, когда он задохнулся от какой-то помеси смешка и рыдания, это звучало ничуть не пусто. — Угу, — промычал он, обнимая её крепче. Несмотря на то, что крепче уже некуда, она почему-то знала, что он чувствует это знакомое касание ткани. Она сложила руки за его шеей, между ними — её пальцами и его горлом; его телом и её грудью — скользила красная ткань шарфа, и он так дрожал, будто она через него живую молнию пропустила. Эрен закивал. — Я тоже тосковал по тебе. Она тоже кивнула. И так было понятно по следам, что останутся на её спине от его пальцев, по тряске в его груди — но настоящие слова заставили что-то внутри неё утихнуть раз и навсегда. Её охватило самое чистое облегчение, ни разу не похожее на холодные и горькие самообманы, которыми она пыталась кормиться в последние дни. Он так сладко склонялся над ней. Несмотря на то, что они обнимались с такой силой, что даже вздыматься груди было трудно, Микаса наконец-то чувствовала, что способна жить и дышать. Внезапно Эрен отошёл на полшага и повернул их так, что теперь она смотрела на вход в замок. Его пальцы зарылись в пуховую ткань её кардигана, и он немного зашатался, качая её в стороны. Под её ухом бился его пульс. «Вот его сердце», подумала она, сдерживая плач. «Это всё для меня». Его сердце колотилось, стучало, как… как… как марш наступающей армии, протаптывающей землю в своей нестройной, но неумолимой атаке. Его руки были твёрдыми, как камень, её чуть приподнимало на его плечах от дыхания, совсем как в колыбели, и он был таким невероятно тёплым. Она не хотела отпускать его, никогда и ни на мгновение. Казалось, что жизнь закончится, если она его отпустит. В последние дни она чувствовала себя случайным чьим-то вздохом, который оторвало от земли лунным притяжением и бесконечно швыряло вперёд по течению, и раны вместо того, чтобы медленно затягиваться, только вечно истекали кровью. А судя по тому, как Эрен её держал, она бы при всём желании от него не оторвалась. Он тоже не хотел её отпускать. Ей потребовалось много времени среди дрожащих губ, среди трения щекой о его плечо и шею, чтобы собраться с силами и поднять голову. Ей нужно было посмотреть на него. Прежде чем обняться, она недостаточно видела лицо своего страстного, яркого и живого Эрена — и спустя какое-то время, когда он понял суть её движений, Эрен чуть шмыгнул носом и отодвинулся, чисто чтобы смотреть друг другу в глаза. Ох. Она ненавидела, когда его глаза вот так блестели от слёз. Она ненавидела, когда он расстраивался. Её не утешало, даже если это были слёзы счастья. «А», подумала она, поднимая одну руку к его щеке. Когда он вздрогнул от прикосновения, под её кожей раздулся комочек нежности, больше похожий на свежий синяк. «Привет». Микаса вдохнула так, будто наконец-то смогла всплыть из глубоких вод. Она обводила его черты — прямой благородный нос, уголки глубоко посаженых глаз, острую челюсть, твёрдые скулы. Какой-то забытый выбившийся волосок зацепился за его бровь, и почему-то этот вид лишний раз доводил её до слёз. Она сейчас не думала ни о чём, кроме того, что Эрен — самый красивый человек из всех, кого она когда-либо видела. Он был таким красивым, что она могла расплакаться. Или сойти с ума. Она любила его, так сильно-пресильно любила, и больше никогда-никогда не хотела оставаться в таком холоде и одиночестве, в каком прожила последние пять дней. Он ей не улыбался. Было что-то похожее на приподнятые уголки его губ, но в самом его лице было тяжело прочитать какую-то радость. Конечно, сейчас был последний момент для притворства, что она вообще когда-либо могла прочитать его по лицу, но сейчас казалось, что она и вправду видит его настоящего — решимость в линии его рта, твёрдость в мокрых блестящих глазах. Что-то мрачное в линии его челюсти. Она слегка склонила голову и подалась вперёд, задевая носом его ухо и вдыхая резкий запах. Она опустила свои объятия к его плечам и прижалась щекой к его щеке, слегка вздрагивая от ощущения его щетины. — Тебе бы побриться, — выдохнула она со слезами на глазах и абсолютным обожанием в голосе. Эрен громко, раскатисто хохотнул. Он снова покачал их сплетённые тела, сжимая её в тисках чистой любви. — Угу, прости, — согласно пролепетал он. На каком-то полуслове он сорвался, но сглотнул и сказал заново: — Если бы я з-з… кхм, знал, что тебя напрягает. Побрился бы утром. Микаса кивнула. За этим отрывистым предложением скрывались чувства, от которых её снова прошибало на слёзы. Она не знала, как ответить или что подумать, просто… не хотелось, чтобы он расстраивался. Из-за дурацкой щетины, или её дурацких слов. Хотя бы не сейчас. Она не хотела своими дурацкими словами взращивать какое бы то ни было сомнение Эрена в ней. Ещё год назад одна мысль о том, что она может об этом переживать, была бы оскорблением, но… Теперь времена изменились. (Неужели?) — Спасибо, — проскрипела она, как потёртая ткань. Он покивал и пробормотал ей в кожу что-то согласное. Она слышала только вибрацию, что отдавала до самих мозгов. Его тепло, его запах и твёрдость тела, ощущение его хватки, его объятий; грубоватая кожа на шее, сильные руки, мягкие встрёпанные волосы — всё в нём создавало ощущение надёжности и защищённости, и… И она не сдержалась: — Я так тосковала, — низко, пылко прошептала Микаса. Эрен кивнул ей. — Всё хорошо, — закрепил он в её сознании. — Теперь я дома. Он дома. Из горла вырвался лёгкий всхлип. Рукой, закутанной в шарф, она гладила его по укрытому плечу и слушала шелест накрахмаленной ткани. — Спасибо, — неслышно выдохнула она куда-то в него, просто надеясь, что он услышит.

***

Если бы Эрен мог упасть на колени — он бы тут же рухнул. Но в этом случае, Микаса упала бы вместе с ним, потому что она так крепко его обнимала, и даже если бы он отпустил её (ха! ха-ха! как будто бы он отпустит!), чтобы поваляться тупым мешком на земле, её всё равно потянет вниз, и он должен был её поддерживать. Он чувствовал её дрожь, её частое дыхание. Он мог определить, что она бежала сюда со всех ног. Господи, она бегала — ей едва можно было ходить без чужой помощи! Он так хотел отругать её! А что, если она упадёт, и он не успеет её поймать? Но это ведь такой бред. Она прямо сейчас была в его руках. И её «спасибо». Он думал, что от этого её слова, сладкого и тёплого, на его плече останется отпечаток. Ему нужно было клеймо с этим словом. Он хотел, чтобы она выцарапала его ногтями. Он хотел носить на себе его вес до конца дней. Он вспоминал, как слышал это «спасибо» в последний раз, и оно звучало гораздо больше простой благодарности — скорее, как обещание, как клятва. Он был таким придурком, что не расслышал его тогда, как полагается — и насколько же ему невероятно повезло расслышать сейчас. Ему надо было… ответить. Хоть чем-то. Но он не мог оторваться от неё даже ради простого слова, как и не мог придумать чего-либо достойного в ответ — чего-либо, что она сама хотела бы услышать. Поэтому он просто покивал, как последний дебил, и гладил кончиками пальцев у её лопатки. Больше она ничего не сказала. Наверное, это было к лучшему — большего он бы попросту не выдержал. Он сомневался, что она сама выдержит. Она так тряслась перед ним — ох, зря она к нему побежала — и Эрен был расстроен из-за её состояния, но в то же время, наверное, впервые в жизни чувствовал настолько чистую радость. Он едва помнил себя счастливее этого. Он прижал её к себе крепче, продолжая находить новые пустоты между ними, которые можно было бы заполнить. На периферии он почти заволновался, что слишком сильно её сжимает, и она молча терпела любой дискомфорт, но какое это было мусорное волнение. Он бы никогда, и никогда, и никогда не сделал бы ей плохого. До конца своих дней не сделает, и прямо сейчас тоже. «О, Господи», подумал он, пока его тело разрывалось на кусочки от слишком сильных чувств. «Вот, что я должен был сделать в Либерио». Его зашатало взад и вперёд, и вес Микасы сместился вместе с ним. «Вот, что я должен был сделать в проклятом ресторане. Вот, что я должен был сделать на поле возле Марии, когда она впервые сказала это священное спасибо». «Вот, что я должен был сделать в Либерио. Вот, что я должен был сделать в проклятом ресторане». От неё пахло просто потрясающе — чистотой, нежностью и чем-то приторно-сладким. От неё всегда пахло клубникой, а это какой-то бред. Ему хотелось сожрать её живьём, чтобы никогда больше не пришлось выдерживать без неё пять проклятых дней, но он бы не смог прокусить зубами её кожу и назвать это «не сделал ничего плохого», поэтому просто наслаждался ощущением её сердцебиения, её дыхания. Почему от неё пахло десертом? Им нужно было куда-то двигаться, ему хотелось посмотреть на неё. Он не мог её отпустить, и держать её приходилось немного неудобно — она ведь не могла обхватить его талию ногами и зацепиться надёжнее — и в таком положении он не мог видеть её лицо. Он широко распахнул глаза, так что, видел её чернильно-чёрные волосы и тени на бледной шее. Контраст между ними так завораживал, будто он смотрел на снежные облака через решётку из колючей проволоки, если бы колючая проволока пахла настолько же прекрасно. Он, наверное, видел, как смущённо расходился разведотряд, как кто-то увёл коня, на котором он ехал. Он осознавал, что их окружали посторонние люди и очень отдалённо чувствовал на себе их взгляды, но никто не желал им зла, и воздух не трещал от дерьмового предчувствия опасности, поэтому чёрт с ними. Пусть смотрят. Они ничего не сделают, и ему не придётся убивать кого-то на глазах у Микасы. Это бы ничего между ними не изменило, но не хотелось портить ей настроение. Между ними ничего не изменится. Она осталась. Эта истина поселилась в его сердце так же прочно, как и знание собственного имени. Микаса останется с ним навсегда. «Боже, боже», думал он, пока сердце отбивало каждый слог. «Она останется со мной навсегда, она останется со мной навсегда. Она будет со мной. Она будет со мной». Если бы она хотела уехать — её бы здесь не было. Если бы она хотела уехать — не цеплялась бы так за него. Если бы она хотела уехать — не говорила бы «спасибо». Эрен снова хохотнул, покачал её совсем немного. Он мог себе это позволить. Микаса осталась, Микаса была с ним и никогда никуда не уедет. Боже, боже… Он был готов рассмеяться, как последний сумасшедший, если бы она внезапно не вздрогнула в его руках. Эрен поднял голову и подвинулся в самую неудобную позу, лишь бы увидеть её лицо — ему так не нравилось, что они настолько далеки друг от друга — и она была самым прекрасным созданием, что ходило по этой земле. Её чёрные глаза чуть блестели от слёз и сияли в свете заката. Её слегка надутые губы были самыми идеальными. Её маленький носик весь покраснел от плача, и он был таким красивым и милым, что ему самому хотелось расплакаться от несправедливости. Так несправедливо, что она осталась с ним навсегда. Как там ему Армин недавно сказал? «Ты получил всё, что хотел, и после всего ты ещё и забираешь приз, осталось только свой красный бантик на голову повязать». — Ты как, в порядке? — хрипло спросил он. Они так и не расплакались по-настоящему, но оба чувствовали себя разбитыми. Такая разлука была им противопоказана. Боже, она останется с ним навсегда. Она пылко закивала, чёлка упала ей на лицо. Он обожал её чёлку. И её волосы. Кажется, они отросли. Может, весь этот королевский мусор, которым она вымывала голову, пошёл на пользу? Что ж, он тогда достанет ещё больше этого мусора — что угодно, достойное королевы, достойное потерянной принцессы, которой Микаса и являлась. Он обожал, что она — потерянная принцесса. — Ты постоянно дрожишь, я же чувствую, — сказал он. — Всё хорошо, — ответила она и шмыгнула носом. Так восхитительно. Эрен обожал её. — Просто здесь холодно. — Да, точно. Солнышко, ну твою налево. Ты же совсем босая, даже без носков. Она очаровательно порозовела и не ответила. Эрен надеялся, что она помнит, как он сказал то же самое (или что-то похожее) десять лет назад, в ночь, когда они впервые встретились, прежде чем вывести её из окровавленной хижины и развести для неё огонь. Тогда он был полностью перепачкан в крови, и она всё равно пошла за ним. — Холодно? — спросил он. — Не особо, — ответила она слишком звонким, едва срывающимся голоском. Её рука скользнула с плеча вниз, останавливаясь напротив его сердца. — В последние дни было ещё хуже. Господи, умереть и не встать. Он столько раз представлял, как Микаса могла бы его убить — но ни разу ему в голову не приходило, что можно умереть вот так. Это будет его любимым способом. Медленно Эрен отпустил её ровно настолько, чтобы она могла снова на него посмотреть. Её руки продолжали лежать на нём, и они прижимались грудью. Он так и держал её практически на руках. Она полностью отдалась его рукам, вверяя ему свой вес, и смотрела на него так невыносимо чувственно. — Может, пойдём внутрь, — тихо предложил он, и даже тогда, всё, что он сделал — крепче обнял за талию, чтобы согреть. Его рука скользила выше, и выше, и выше, к молочной шее и плечу. Он нащупал края ткани, и скользнул к её крепко сжатой ладони. Он мимолётно вскинул брови, спрашивая её без слов — и Микаса согласно просияла. Он забрал шарф. А он ведь говорил. Он так и знал, потому что Микаса пронесла его под рубашкой через весь континент за океаном. Разве не понятно, почему она хранила его до последнего? Со стороны это выглядело ничуть не изящнее первого раза — десять лет назад он был тупым ребёнком, вдобавок, смущённым видом красивой девочки, и он даже на самом себе шарф завязывать не умел. Сейчас он не смог бы этим оправдаться, но он просто не смог заставить себя убрать с неё вторую руку. Не смог бы, даже если бы она могла стоять твёрдо на ногах. Шарф был длинным. Из такого не вырастешь. Он намотал ткань на её шею одним витком, вторым, третьим, и отпустил хвост приземляться где-то над её сердцем. Не считая шарфа, она была во всём белом. Как невеста. Она смотрела на него с обожанием невесты, пришедшей к алтарю. Или как-то так. Она всё ещё была в раздрае и не пришла в себя после их тяжёлой разлуки. Ей определённо было больно физически — зря она к нему побежала, но он никогда этой её реакции не забудет. Она всё ещё не забыла, что он сотворил, каким человеком он мог быть — и этого не простила. Он понимал, что её не отпустили ни вина, ни стыд, ни ужас, и возможно, они никогда не отпустят. И всё же, несмотря на все ужасные, монструозные его прегрешения — несмотря на его преступления перед миром, на его жестокость — она его любила. Настолько, что могла бы это выдержать. Эрен взял её за руку, возвращая на место у его плеча. Её щёки окрасились в вишнёво-красный, губы слегка приоткрылись. Её глаза сияли, как ночное небо. — Может, пойдём внутрь? — повторил он. Его голос был грубым, как визг свиней на скотобойне, но он постарался прозвучать как можно мягче. Ради Микасы. Она не ответила, вместо этого полностью склонившись к нему и снова обхватывая руками за шею, утыкаясь лицом ему в плечо. Эрен тоже обнял её, прижимая её к себе и поддерживая. Он вдохнул холодный воздух и запах её кожи. Они остались вот так, свернувшиеся друг на друге, на бог знает сколько времени. На её шее покоился алый шарф.