Ритуал любви

Ни звука, ни шага из комнаты, пока я не вернусь к тебе с того света.

Ради тебя я вернусь даже с того света.

***

Винсент Хельвинг просто хотел вернуться и снять ботинки. Это станет самым большим облегчением на его плечах после этой поездки: перешагнуть порог своего дома на Рудольфплац, где его встретят знакомые запахи с кухни, знакомые звуки из комнат. Он вряд ли успеет снять второй ботинок прежде, чем услышит «папка вернулся!» и поймает первого из мальцов, бросившегося ему на руки. Когда дети были ещё малышнёй, они наперегонки рвались помочь ему расшнуровать обувь, стянуть и поставить на полке — сейчас, конечно, они были слишком взрослыми и гордыми. Хотя, девчата всё ещё не побрезгуют поцеловать своего старика в щёки. Близнецы попробуют шутливо побороться на кулачках. Это всё, о чём Винсент думал, въезжая в замковые ворота в составе генеральской разведывательной миссии. Ему хотелось домой, хотелось снять ботинки, хотелось встретить своих детей, Кейт и сесть наконец-то за её стряпню. Он надеялся, что они не слишком переживали из-за нарушенного графика — в любом случае, они ездили на обычную безопасную оценку, да и Кейт всегда была почти до жестокого рациональной женщиной. Он соскользнул с лошади и, приземлившись, шумно закряхтел. Он слишком постарел для такой езды. Вот бы Кейт сготовила чего-нибудь жареного и жёсткого, чтобы он мог впиться зубами. Он был готов даже вытерпеть её брюзжание и детские бесконечные вопросы. Йозеф и Йоханн определённо будут задалбывать его вопросами про Эрена Йегера — после Либерио почти все мальчишки на этом острове внезапно захотели стать им, когда вырастут. Бруно будет надменно фыркать, хмурить брови и елозить едой по тарелке, жалуясь, что он тоже хотел бы присоединиться к йегеристам в их грандиозной миссии, если бы ему кто-то рассказал, а не отправлял корпеть над пером. Ава и Лизель… Винсент украдкой глянул на их смелого и лихого молодого генерала, как раз спрыгнувшего со своего высокого вороного жеребца. Он двигался сдержанно и грациозно, как дикие хищники, на которых Винсент насмотрелся ещё в детстве. Йегер был абсолютно бесстрастен. Его взгляд был пронзительным, но кажется, витал немного в облаках, пока его руки отстёгивали седельную сумку — на деле, он все пять дней провёл в этом странном подвешенном состоянии. Его длинные волосы наполовину выбились и забились под воротник, а за дни без бритья на его скулах и подбородке выступила свежая тень щетины. Ну, да, ожидаемо, что у девчат будут свои вопросы. Но ему было нечего рассказать детям. Их великий лидер в основном молчал и держался особняком. Он, естественно, не стеснялся и отдавал приказы так же свободно, как дышал полной грудью — но Винсент провёл пять дней с этим парнем на расстоянии плевка, делил с ним один хлеб и привальный лагерь, и практически ничего о нём не узнал. Он угрюмый, он высокий, он всегда глубоко погружён в себя. Его заинтересовало… практически ни черта за всю поездку. Винсенту показалось, что ему понравились пейзажи на окраинах у разрушенной Марии. Пару раз бывало, что он очарованно вздыхал, или типа того. Он был честным командиром и куда более терпеливым, чем можно было ожидать. Очень редкими временами, когда ему хотелось влезть в беседу, он показывал себя забавным малым, не скупящимся на колкости и остроумие. Кейт могла бы назвать его ходячей язвой. Винсент скорее назвал бы его хамом. И всё же, он был умным стратегом, знающим, как управлять людьми. Вокруг него складывалась такая атмосфера мощи, что казалось, будто стоишь на пустыре за секунду до того, как грянет гром. Он был, начистоту, хорошим лидером. Винсент не сомневался в нём с тех пор, как Флок предложил перейти под его начало, и сейчас начинать не планировал. Но у него всё-таки сложилось впечатление, что Эрен Йегер считает каждого из них кем-то вроде собак. Винсент вырос в диких гористых лесах за стеной Роза, учился охоте у своего отца и знал, как поймать сегодняшний ужин. Большинство из того, что они загоняли, впрочем, отправлялось не на их тарелки, а на торговлю с соседями или проезжими торгашами за муку, сахар или овощи. Он вырос худым и знающим цену пище, и в нём никогда не было места обходительности или жалости к животине. Не раз бывало, что он встречал медведя или диких кошек с окровавленными зубами и бешеными глазами, и ему приходилось отступать как можно медленнее и осмотрительнее, чтобы не дать повод наброситься. Он хорошо знал, что хищника в охоте лучше оставить — в большинстве случаев его больше будет интересовать недоеденная жертва, чем преследование случайного свидетеля. Йегер своим видом напоминал ему об этих стычках. Но Винсент решил, что это вполне справедливо, если генерал не будет считать остальных своими друзьями, равными себе. После того, что он сделал и кем стал, местные и сами не считали его обычным человеком, поэтому нормально, если на своём пьедестале он будет взирать на свой народ исключительно с высоты. Этого детям знать, конечно, не обязательно. Винсент переплёл пальцы и потянулся. Спина сладко заныла, хребет издал знакомые хрусты. Тело неприятно ломило; бёдра, живот и плечи болели после седла. Ноги и вовсе отваливались. Он подтянул одну ногу, поджал пальцы, чувствуя, как растекается кровь, и повторил со второй. Как же хотелось снять ботинки. Винсент опустил руки, размял шею — и тут его взгляд упал на девушку. О-о, Микаса Аккерман. Её на острове знали все. Она и капитан Леви были почти такими же ценными разведчиками, как и Йегер, и она бы выделялась даже без своего положения второго сильнейшего солдата во всей армии — всё-таки, Йегер был в центре внимания на протяжении последних четырёх лет, а она постоянно отиралась рядом с ним. Она, Йегер и мальчик, которому отдали способности Колосса вместо командира Смита, сильно засветились во время первого переворота. А потом ходили слухи, что она — какая-то там потерянная наследница заокеанской империи. И естественно, сейчас она была известна как изменница, и её имя было повержено в позор. Так что да, Микасу Аккерман он бы ни с кем не спутал — и даже так, ему пришлось два раза моргнуть от удивления, когда она на спотыкающихся ногах вышла из крайнего выхода слева, откуда обычно выходила прислуга. Её руки взлетели вверх, одна закрыла рот, другая прижалась к груди — обёрнутая шарфом на запястье, тем самым, который она постоянно носила. Она рухнула спиной на дверь, её лицо было в полном потрясении, как будто она сейчас расплачется. Она даже лёгких туфель не обула, морозя босые ноги о землю, и её колени дрожали, как у новорожденного жеребёнка. Несмотря на всю паршивую славу, Винсенту было её жалко. Насколько он знал, ей было всего девятнадцать, и она уже стала ветераном о многих наградах, после заклеймённой предательницей. Сейчас она выглядела так, будто ей назавтра идти на учёбу вместе с Лизель. Вид её голых тонких ножек и… чего-то, подозрительно похожего на ночную сорочку под лёгким кардиганом, ничуть не сглаживали впечатление. Она была очевидно симпатичной. В разведкорпусе она и вовсе была самой красивой — миловидной, стройной и удачно обёрнутой в новую чёрную униформу. Сейчас же, босиком и с распахнутыми сияющими глазами, она выглядела совсем нежной девочкой. Настолько короткие волосы её образ не красили, но они отрастут. Жаль только, что она частично азиатка и абсолютная предательница режима. А так — совершенно было понятно, почему Йегер так выступал за своё право поселить её в замке. Что ж, он не сразу её заметил. Когда Йегер поднял голову и заметил её, он как-то сонно моргнул. — А. Привет. Винсент отвернулся ко своей лошади. Не настолько ему было интересно подслушивать молодые воссоединения — он хотел просто забрать свои вещи и отправиться домой. Кейт и дети наверняка слышали колокола, они ждали его — а он ждал, чтобы наконец пожрать нормальной еды и снять сраные ботинки. Он оглянулся, только когда услышал быстрые шаги и уловил боковым взглядом какие-то движения. Его руку дёрнуло от адреналина прямиком в сторону винтовки, когда он увидел, как Аккерман потянула свои руки к шее Йегера, пока он не рассмотрел полный визуальный контекст. Она его просто обняла. Секундная настороженность тут же отпустила весь их отряд — она не собиралась его душить. Но все так резко посмотрели в их сторону, и не успели отвернуться прежде, чем Йегер переменился в лице: выверенный контролируемый расчёт сменился резким неприкрытым шоком, а потом он так скривился, будто на его глазах только что застрелили любимого щенка. Он сомкнул на ней руки со скоростью сработавшего медвежьего капкана, притянул её ближе и прильнул сам, а когда её колени подкосились, и она не удержалась, он удержался за двоих и приподнял её так, что её лодыжки оторвались от земли. Они отчаянно вцепились друг в друга. Его лицо расплылось в самой счастливой улыбке. Винсент со своего места не видел её лица, но слышал её срывающийся, как от плача, голос — хоть и приглушённо в его плечо, но достаточно громко, чтобы её «я так тосковала» услышали все, кому хватило слуха. Йегер выпустил смешок, такой же влажный и мягкий. — Угу, — согласился он, кажется, сжимая объятия ещё плотнее. — Я тоже тосковал по тебе. И он развернул их, будто в вальсе, немного пошатнулся, и они застыли на месте, полностью довольные сложившимся положением. Они оба дрожали. Аккерман оторвалась, чтобы посмотреть в его слезящиеся глаза, сдвинула руку ему на щеку и обвела его лицо абсолютно влюблённым взглядом — и тут Винсент уже отворачивался, потому что ну чего ещё тут ожидать, кроме очевидных душевных поцелуев истосковавшейся друг по другу молодёжи, которые не менее очевидно закончатся где-то у ближайшей стены и попытками сунуть руку девчонке под юбку. Но они просто прижались друг к другу и тяжело дышали, пытаясь не плакать. Винсент был удивлён и застеснялся, наверное, куда сильнее, чем если бы сбылись его ожидания. Взяв поводья своей лошади, он, чуть поразмыслив, захватил заодно и лошадь Йегера, и увёл обоих. А сладкая парочка, ныне больше похожая на продрогших новорожденных котят, пусть спокойно зажимается. Едва он отошёл, остальных тоже как будто отпустило, и они начали спешно расходиться. До этого разведотряд пусть и негромко, но активно кряхтел и охал, кто-то бормотал невнятное «ну наконец-то мы вернулись», кому-то не терпелось упасть в нормальную постель — а теперь все поголовно молчали и только обменивались смущёнными взглядами. Они не успели отойти достаточно далеко, чтобы не слышать мучительно-ласковую ругань Аккерман о том, что её благоверный не побрился, или резкий клокочущий смех Йегера и его абсолютно бесстыжий ответ. — Угу, прости, если бы я з-з… — он запнулся и сделал паузу, чтобы перевести дыхание, несмотря на то, что держал её вес так же легко, как мог бы качать на пальце кулёк с ватой. Он продолжил бормотать куда-то в линию волос на её затылке: — Кхм, знал, что тебя напрягает, побрился бы утром. Из всего увиденного и услышанного, только это заставило Винсента вскинуть брови. Уже много лет ходили слушки, что между этими двумя что-то происходит. Винсент тоже слышал, как минимум, в первую же неделю после Либерио высшие чины обсуждали потенциальное использование Аккерман, чтобы разговорить Йегера в камере. Ничем толковым эта идея не закончилась — девчонка не добьётся никакой объективной реакции, а повторения инцидента в Шиганшине (величайший командир был принесён в жертву в пользу мальчишки с глазами перепуганного кролика) никому не хотелось. Главным аргументом тогда было, что можно сыграть на чувствах Йегера, и перед ней он не смолчит — но Винсент сомневался. Серьёзно? Этот монстр, который оторвал ноги Зубастому титану и его же зубами расколол кокон носительницы Молотоборца, чтобы сожрать её живьём? Он молчал так долго, что с каждым днём уважения к нему становилось всё больше; так упорно, что даже мельком не верилось, что он тут же вывалит на стол все карты, просто потому что розовощёкая девица похлопала перед ним длиннющими ресницами. Но теперь даже он задался вопросом: а что бы случилось на самом деле, если бы они подпустили Аккерман к его камере? Было по-человечески понятно, почему против Дрожи Земли встало ополчение. На континенте погибли миллионы людей — нужно быть совсем сумасбродом, чтобы не понять, почему не все будут хлопать в ладоши этому плану. Особенно, почему это не будет делать она — Аккерман могла до второго пришествия клясться и божиться, что носит в себе кровь Имир так же, как и остальные на острове, но нация её предков всё-таки жила далеко за его пределами, а сама Микаса была не совсем разумным подростком, из глаз которой ещё не выветрился максимализм. Впрочем, он мог уважать, насколько далеко она зашла ради своих убеждений. И всё же, это было необходимым злом. По эту сторону берега, где стоял он, где был похоронен его отец и где будут жить его дети и внуки, не было другого шанса на выживание. Идеалы оппозиции были понятны — и всё же, Винсент поддерживал решение Йегера. После Либерио не шло и речи об альтернативах. Он бы в жизни не забыл животный ужас, который испытал, когда с высоты дирижабля смотрел на победу чудовищного титана Йегера над ошмётками Воинов Марли. В тот момент — впервые с тех пор, как ему в руки попала газета с подробнейшими описаниями вооружения внешнего мира, которые их острову никогда не должны были быть доступны — он нутром почувствовал, что у них есть шанс. Если он просто последует за йегеристами и поддержит — их дом мог бы выстоять. Йегер мог привести их ко свободе. Было так легко забыть, что на самом деле Йегер ещё мальчишка. Он ещё двадцатого дня рождения не встретил (старший сын Винсента — и тот был взрослее, хоть и на несколько месяцев), но, не зная биографии, можно было бы смело накинуть их генералу по меньшей мере лет пять. Винсент вспоминал своего Бруно, страждущего прыщами подмастерье писаря, и не мог представить подобного юношу с внушительным лицом Йегера. Но это до сих пор. Вот сейчас он выглядел таким же юным, соответствующим своему возрасту. Все лишние годы словно оттаяли с его лица, и теперь оно буквально сияло от не сдерживаемой всепоглощающей радости. Йегер вцепился в свою девчонку так, как малые дети обычно цепляются за свои самые ценные игрушки. Было бы понятнее, если бы он рвался целовать её шею и искать ближайшую доступную поверхность для страстного воссоединения; если бы это просто было разгоревшимся желанием после почти недели разлуки — но ведь нет же. Йегер лучился любовью. Ладно, можно было догадаться и раньше (это его «а для меня ещё ценнее», и всё такое), но Винсент считал это… м-м, не то чтобы детским увлечением, Йегер ведь не был совсем ребёнком, и вряд ли подростковые воздыхания были близки такому сильному человеку, но даже он не ждал… вот такого. Он не думал, что эти чувства уходят настолько далеко от обычного молодого и неутолимого неудовлетворения, которое он сам в юные годы испытывал к женщине, что носила его детей. В этом случае он бы посоветовал побыстрее вывести похоть из тела, как лихорадку. Но глядя на это, Винсент подумал, что подобные чувства не выйдут, даже если всю кровь из тела выпустить. Он отвернулся — как раз вовремя, чтобы его кто-то дёрнул за локоть. Слева от него был Форстер; правая рука их бравого генерала, куда более близкий их отряду, строго махнул головой в сторону конюшни. Что ж, второго сигнала просить не пришлось. Все одиннадцать разведчиков (и двенадцать лошадей) начали разбредаться. Ни Йегер, ни его зазноба, казалось, даже не дёрнулись от чужого движения рядом с ними. Их глаза были плотно закрыты, они сплелись в железной хватке. Выглядело, будто они активно пытались скрыться от любых внешних раздражителей. Они вышли вон, избегая смотреть что на них, что друг на друга, и не проронив ни слова. Прежде, чем повернуть за угол и окончательно уйти в западное крыло, Винсент бросил последний взгляд через плечо — Йегер даже на миллиметр не опустил её к земле, оставляя мелкие девичьи пальчики ног болтаться в воздухе, но теперь это выглядело больше похожим на отчаянные объятия, чем на мертвецкую хватку виселицы. Пока он наматывал на её шею красный шарф, Аккерман смотрела на него с таким благоговением, будто к ней с небес сам ангел спустился. А потом, едва он закончил, её губы плаксиво задрожали, и она снова положила голову ему на плечо, обвисая мешком в его руках. Винсент покачал головой. Его губы дёрнулись, напрашивалась улыбка при виде чьего-то радостного воссоединения… но он как будто упустил какой-то контекст. Они с лейтенантом Тедером переглянулись. И как это понимать? Как вот это понимать? Он хотел сказать, что не держал так на руках даже Кейт, когда выносил её из часовни после венчания, но не хотелось первым нарушать тишину. К счастью, эту работу за него сделал конюх, который ничего этого не видел. Черноволосый малец примерно возраста Бруно (возраста Йегера) вышел вперёд троих мальчишек ещё младше, забрал поводья, начал задавать дежурные вежливые вопросы о том, как показали себя лошади, что там было в поездке, были ли какие трудности. Тишина рассеялась. Чувство всеобщей неловкости — нет. — Итак, — выдохнул Форстер, когда лошади были переданы и беседы закончены. — Все отлично постарались. Я у всех отчёты собрал? Так… чудесно, — он хлопнул в ладоши. — Следующий сбор назначен на завтра, девять утра. Я и генерал Йегер распланируем на всех следующий фронт работ. До тех пор все могут быть свободны. Возвращайтесь по домам, отдыхайте в кругу семьи. Поездка выдалась долгая и, я полагаю, все мы рады тёплой встрече на пороге. Форстер распрямил плечи и смерил каждого из них твёрдым предупредительным взглядом. Он был пониже и пожиже Йегера, но свою долю уважения тоже заслужил — он был таким же неотъемлемым механизмом нового режима, как и сам генерал. Не так давно их новоявленный главнокомандующий (внезапно слишком скромный после всего, что он сделал для своей нации), прежде чем отправиться во главе похода на другой берег, поручил Форстеру шефство над самыми важными операциями. Тот показал себя безжалостным, преданным и храбрым — самым идеальным человеком на своей позиции. Йегер явно ему доверял, если назначил вторым после себя человеком. Но тут на ум пришла Микаса Аккерман, её мечи и громовые копья, её руки, обвивающие его шею. А так ли сильно Йегер радеет за своих людей? Винсент тут же тряхнул головой — конечно, сильно. Он верил в Йегера твёрдо и непоколебимо с первой же секунды, как йегеристы сформировались — эта вера не могла поколебаться просто потому, что тот воздыхал по народной предательнице чуть серьёзнее, чем казалось на первый взгляд. И всё же. Группа двинулась к воротам замка. Кто-то поедет на север города, в казармы гарнизона — но большинство этих парней, как и он, были женаты и имели собственные семьи. Кто-то, при самой высокой должности (Форстер, например), сейчас располагался в гостевых покоях этого же замка и просто вышел проводить. Флёр тревоги не до конца рассеялся, но обсуждение официальщины достаточно сгладило атмосферу, чтобы Винсенту было комфортно сказать наконец своё слово. — Это первый раз, — он дёрнул макушкой в сторону ворот, — когда я видел, чтобы он настолько искренне улыбался. Форстер на секунду не сдержал кислой мины. — Ну-ну, — язвительно ответил он. — Для этого её тут и оставили. Винсент хмыкнул. — А я думал, она тут просто в качестве заложницы. — Конечно, а Жанна фон Баур была просто гувернанткой. Что ж, тоже верно. Винсент помнил его голос, почти животный рык и самую большую нервозность, когда Йегер выплёвывал аристократии «она ценна для них, а для меня — ещё ценнее, и вы будете уважать её наравне со мной, я ясно выражаюсь?» — Я просто… не думал, что она прямо сюда выйдет, — уклончиво сказал он. — А с чего бы и нет? Ещё же с кадетки носится рядом с ним, как приколоченная, — огрызнулся Форстер. — Бог свидетель, он еле от неё отходил, чтобы мы могли план составить. — Правда? — услышали они третий голос. Это был Саймон Кессе, выходец из кадетского корпуса, который до переворота никого из них даже в глаза не видел. Он был невысоким, чутка неуклюжим, но слишком любопытным, чтобы не сдержать язык за зубами: — А ничего, что?.. Форстер настолько красноречиво закатил глаза, что слова застыли у мальчишки на языке. — Будьте любезны не считать Эрена, — отчеканил он, и фамильярный звук имени генерала обдавал током, хотя Винсент быстро вспомнил, что Форстеру можно, они ведь друзья. — …Каким-то бесчувственным монстром. Он пошёл на Дрожь Земли не из чистой эффективности; это требовало гигантских кровавых жертв, но он смирился, потому что любит свой народ и ненавидит врагов, которые были готовы сделать то же самое с нами. Он никогда не попросит у вас ни благодарности, ни даже человеческого понимания. Он и собственным друзьям позволил делать свой выбор, а потом простил, даже когда они наставили на него оружие. Просто промолчите, пусть радуется компании своей куртизанки. Я, например, просто счастлив, что она перестала выделываться и наконец-то поняла, скольким ему обязана, — Форстер лениво поправил манжет рукава. — Если кто-то после всего пережитого и заслужил спокойного существования, то это Эрен. С этим, наверное, и не поспоришь. После всего, что он сделал для них, у них не было морального права ставить под сомнения его желания — единственное видимое желание. Он провёл их через ад и выстоял, теперь он стоял во главе, чтобы провести их через чистилище, держал на своих плечах вес целого мира и не жаловался. В девятнадцать лет. (Боже, как вышло, что ему всего лишь девятнадцать? Винсент попытался представить на его месте Бруно, или Лизель, которая сейчас была в том возрасте, когда он только-только тихо вынашивал план спасения всей их нации от внешнего мира, и его мозги просто не могли это переварить. Девятнадцать!) Йегер был их защитником и командиром. Он не затребовал корону, не претендовал на громкие титулы, не выхватывал себе земли. Он не требовал, чтобы люди становились на колени и целовали его ботинок или перстень — он буквально не сделал ничего, призывающего народ уплатить долг перед ним. А они были в долгу. Самое красноречиво скромное в нём — имея весь мир под своей пяткой, он только с трепетом смотрел в будущее, и даже если исключительно ради фасада, но своим видом он не выражал ничего, кроме желания продолжать служить своему народу, а в конце дня возвращаться домой, где его будет ждать любимая девушка. Но почему всё настолько зациклилось на ней? Это было… странно. Человек уничтожил весь мир, потому что люди там желали смерти его нации — и в то же время был без памяти влюблён в ту, кто была готова убить его во имя спасения этих людей. И даже если нет — она последовала за теми, кто определённо был готов. Она убила йегеристов, украла их имущество и разбомбила их инфраструктуру. Она не остановилась ни перед чем, лишь бы догнать и прекратить Дрожь Земли даже ценой жизни Йегера… А теперь посмотрите, как они милуются. Выгнув шею обратно ко входу в главную крепость, он обнаружил их такими же слипшимися. Йегер покружил её и обнял, укладывая руки позади — одной ладонью зарылся ей в короткие чёрные волосы, другая была где-то возле шарфа. С такого расстояния выражения его лица не было видно полностью, но он кое-как видел, как Йегер наморщил брови, будто ему было больно. Всё немногое, что он видел издалека, что не скрывали руки и изгибы плеч, напоминало, как его дети, будучи совсем малышами, прибегали к нему с Кейт в спальню, плакали после кошмара и напрашивались поспать вместе. И это было странно. Странно было иметь слишком острое представление о том, что Йегер — не просто их дьявол; но он стал их новым богом. Ему было всего девятнадцать, он был сиротой и беженцем из внешнего круга. У него было очень мало настоящих друзей. Он вырос из ребёнка-солдата и пережил войны, в которых ему не стоило сражаться; и определённо туда не стоило идти в одиночку на континенте, который он всё равно собирался уничтожить. Он был юным и влюблённым в девушку, которая была рядом с ним, начиная с трудного и трагического детства. Странно было видеть их вот такими — странную пару в незнакомом положении. Дикий спаситель элдийского народа и одна из мелкой горстки оставшихся в живых иностранцев. Странно было, что несмотря ни на какие подвиги во имя выживания Элдии, сердце такого большого человека держалось на верёвочке, привязанной к шее азиатки. Мысли наращивали беспокойство до такой степени, что она начала болезненно давить на его кишки. Нельзя было отрицать всё, что сделал Йегер, но остров находился в не самом стабильном состоянии, ему была нужна твёрдая рука и холодная голова. И было… тьфу ты, странно, что Йегер настолько погрузился в своё воссоединение и не смог оторваться даже на секунду, чтобы сказать самое паршивое «до свидания» людям, которые следовали за ним по всей стране (его же стране!) последние пять дней. Винсент думал о монстре, возвышающемся над разрушенными кварталами Либерио, ревущем и потрясающим окровавленными кулаками — и попытался сопоставить его с молодым совсем парнем, которого видел сейчас. Почему-то было трудно. Можно было попытаться думать логически: ничего удивительного, что у него на острове будет своя любовь. Он сам думал только о Кейт, когда стрелял из пистолета — но Кейт ведь отправила его на континент, благословляя и желая всего наилучшего; она не закатывала истерику, не нападала, не отнимала у него и не убивала, сочась убеждением, что неправильно нести войну в Марли, пока они не принесли войну на голову им самим. Она поддержала его порыв ехать в Либерио, выполнять требования Йегера и всячески помогать. К слову… разве он не требовал, чтобы Аккерман тоже была там? А ведь правда. Да, он припоминал — Либерио в мельчайших деталях было запечатлено в его памяти, выстлано фундаментом, на котором было построено новое кредо его жизни. Он отдельно написал, чтобы она поехала с ними и лично помогала ему в бою. Он припомнил Аккерман той ночью — белокожую, стройную, убийственно красивую в их новой форме с УПМ. Скорее всего, Йегер хотел не только её помощи в борьбе с Молотоборцем. Винсент постарался подавить нарастающую тревогу. Она ведь действительно была хорошенькой. Внешность, как у неё, теперь была поистине уникальной на всей земле — и больше того, она была всем, что осталось от детства Йегера и времён, когда мир ещё не навязал ему мужские войны и мужские обязанности. Глядя на неё, наверное, он мог легко вспомнить о том, как у него отняли и мать, и спокойную жизнь. Аккерман была весьма умной, невероятно ценной в армейских рядах и преданной своим друзьям и своим убеждениям. А ещё она была предательницей, убийцей и глупой девчонкой, которая не приняла вовремя, что война — это ужас, и что её первый долг стоит именно перед народом. Она была иностранкой. Она была опасной женщиной. И несмотря ни на что, она… всё ещё была ценной для него. Он не сказал бы начистоту, что боится любого её заговора против Йегера (он же видел, она цеплялась за него так же крепко, как и он за неё), но… мысли не выветривались из головы. Это было самой эмоциональной реакцией, что он видел от Йегера за всё время, что в принципе его знал. На втором месте были те слова с недавнего военного собрания. Если бы Микаса Аккерман вот так же бросилась в его объятия и мило заплакала на его плече, но несколько недель назад — что бы с ними сейчас было? И насколько сильно стоит переживать по этому поводу?

***

Дыхание Микасы, эти самые мягкие, самые тёплые потоки воздуха, по ощущению проникали ему под кожу и сладко оседали в камерах его сердца. Её ухо было слабо прижато к его груди слева, её рука свободно лежала где-то в центре у его рёбер. Он держал её пальцы, а другой ладонью поглаживал впадинку между её плечом и бицепсом. Он носом зарылся в её волосы, чтобы свободно вдыхать её запах и счастливо смотреть, как от его выдохов слабо треплется её чёлка. Она закинула на него одну ногу, уложив босую ступню чуть ниже его коленей. Эрен лежал на спине, самый бодрый и взвинченный на свете, а Микаса, красивая и мягкая, сладко спала под его боком. Несмотря на обстоятельства, она очень быстро уснула. И хорошо — ей нужно было побольше отдыхать. Когда её начало слишком сильно трясти, он не выдержал и принёс её в свою комнату — подхватил её под лопатками и коленями, как невесту, и без просьб и уговоров поставил перед фактом, что им пора уходить внутрь. Она просто сплела пальцы за его плечами, и даже не пискнула, когда он осознанно прошёл мимо синей комнаты, которую они однажды разделили, и болезненных воспоминаний, которые они там оставили. Ему показалось, она и без объяснений поняла, почему. После двора они едва перебросились словами — но зачем лишний раз воздух сотрясать? Они только пару раз пошептали друг другу: «ложись поудобнее» и «иди ко мне», когда они только-только устраивались на кровати; «у тебя локти острые» и «а у тебя ноги холодные», когда они пытались удобно улечься. Настолько кошмарно похоже на сцену из их детства. Эрен сделал глубокий вдох. Запах её волос разлился по венам с кровью, как наркотик. Да, в детстве она спала точно так же — свернувшись на боку и подложив руки под щеку, как сказочная принцесса. Как потерянная принцесса, которой она была на самом деле. Эрен вечно метался в своей кровати и суетился во сне, но в те ночи, когда она спала вместе с ним (когда он будил её и мешал уснуть снова, пока она не прошлёпает босыми ногами на его половину комнаты), он пытался повторить её позу, насколько хватало терпения, они оказывались лицом к лицу и засыпали, как близнецы в утробе матери. Сейчас он просто лежал как можно спокойнее, чтобы даже на секунду не потревожить её сон. Чтобы не потревожить саму сцену. «Ох, боже», продолжали накатывать мысли, как приливная волна. «Теперь это можно делать каждую ночь». Теперь это можно делать каждую ночь. Она позволит мне спать вместе каждую ночь. Её можно обнимать каждую ночь. И так по кругу, одни и те же мысли, снова и снова. Волны неверия, волны удивления, волны радости, и снова радости, и ещё раз радости — настолько сильной, что в груди от неё по-настоящему болело. Его сердце, уютно лежащее под её ухом, разбухало, что того и гляди — разорвётся от таких чувств. Он был так счастлив, что понятия не имел, что вообще с этим делать. Когда он просто думал о том, что проведёт эту ночь с ней, увидит её пробуждение, они проведут весь следующий день, как захочется, и вечером снова вернутся в эту же постель, которая теперь принадлежит им двоим… он весь трясся. Он не мог поверить. «Всё, что ты хотел, осталось только свой красный бантик на голову повязать». Эрен сжал её пальцы чуть крепче, и Микаса сквозь сон выдохнула что-то хриплое и абсолютно потрясающее. Эрен улыбнулся дрожащими губами, и крепко, до дрожи зажмурился. Он не мог в это поверить! Он не продержался с закрытыми глазами и нескольких секунд. Он хотел смотреть на неё. Он хотел круглосуточно видеть её перед собой и ни на миг не отворачиваться. Он хотел умереть, видя её лицо перед собой. Боже-боже-боже, она мне это позволит. Она останется со мной навсегда. Она была такой мягкой, чуть прохладной и самой реальной, лежала, чуть навалившись на него и утром она не оттолкнёт. Она не вынудит его сбежать. Они позавтракают вместе, умоются, почистят зубы, он будет держать её за руки и обнимать за талию, а в конце дня они вернутся сюда же, в эту же постель, и будут точно так же спать вместе. Она обнимет его ногами, ляжет так, чтобы слышать его сердце и уснёт в его руках, сияя таким спокойствием, в котором он ни разу её не видел. Он не позволял себе совсем уж слепой наивности. Он понимал, что это ещё… далеко не стопроцентная стабильность. То, что она не уехала — уже было подарком на его голову, и намного большим, чем он смел ожидать. Впрочем, вслух она ничего ещё не сказала. (Он знал, что она не уедет. Может, она даже в собственной душе этого ещё не признала — но она никогда не бросит его здесь в одиночестве. Он знал, что она осталась навсегда.) Им было над чем работать. Он был уверен, что настанет день — и она снова едва будет выносить его вид. Ей будет больно от всего, что они пережили, ей будет трудно ему верить, она будет злиться и считать его предателем. Она не будет насильно радоваться каждой секунде рядом с ним, просто потому что без него жить ещё паршивее. Эрен притянул её к себе в тесные объятия — Микаса невнятно застонала сквозь сон. Несмотря на то, что он хотел вкусить этот звук с её губ, он утешился поцелуем в лоб, прямо у линии её волос. Они так сладко пахли. Всё хорошо, если им придётся поработать над своими новыми отношениями. Он не возражал, если всё не пойдёт по маслу сразу же. Он заслужил много и много худшего. Эрен снова засмеялся, и её волосы встрепенулись от его выдоха. Он так нежно сжал её пальцы, всё удивляясь, что она останется с ним навсегда. Он никогда не питал иллюзий, что Микаса не выше всего, что он заслужил в своей жизни — но вряд ли он когда-либо в своей жизни забудет ошеломляющее облегчение и радость до дрожи в коленях от осознания, что она осталась здесь, она ждала его, она бежала навстречу ему. Она осталась ради меня. Она останется со мной навсегда. С тех пор, как она бросилась в его объятия, прошло несколько часов, но для него это было одной сплошной, долгой и идеальной минутой. Кайф ещё не отхлынул. Она останется со мной навсегда. Она останется со мной навсегда. Микаса глубоко дышала. Он не смог точно поймать момент, в который она уснула — но это было быстро. Боже, как же зря она бежала от этих покоев до самого двора. Насколько же это было безответственно с её стороны. Она должна была лежать на пуховых подушках и лелеять своё здоровье. Ладно, он будет беситься потом, когда не будет радоваться, как ребёнок, нашедший в родительском шкафу спрятанные конфеты. Микаса любила его. Она не могла выносить разлуку с ним даже на одну лишнюю секунду. Эрен снова поцеловал её волосы, прижимая губы крепче и дольше — а кончиками пальцев он погладил её костяшки, надеясь, что она видит самый сладкий сон. Ему спать не хотелось. Он вовсе не устал, да и прошлой ночью хорошо выспался. И ему не хотелось терять ни секунды рядом с ней. «Пусть это будет нашей первой ночью наедине», сладко подумал он, прижимаясь к её макушке щекой. Микаса шумно выдохнула, прежде чем чуть резковато набрать воздуха. «А та, другая, не считается». Дальше этого он просто не думал. Поэтому он и уложил их в своей комнате, а не в её — они были почти идентичны, но его была в красных тонах: как тепло, как очаг, как сердце, как шарф на шее Микасы. По-хорошему, перед сном его стоило снять. Мама всегда говорила, что спать в нём чревато бедой, и заставляла снимать, даже когда Микаса была на грани истерики. Сейчас Эрен был рядом, чтобы присмотреть, и был не против, если она снимать его не будет. Она всё ещё была прохладной на ощупь — не настолько ледяной, когда он только принёс её с улицы и ещё не согрел своим телом, но, когда она шевелила пальцами или дёргала ногой, он мог почувствовать, как она снова крадёт его тепло. Ох, он так хотел её согреть. Он был готов окропить её своей кровью; он мог распороть собственную грудь, раскрыть рёбра и выбросить собственные органы на помойку, чтобы она могла свернуться внутри него калачиком и согреваться, сколько вздумается. Она останется со мной навсегда. И поэтому он всегда будет её согревать. Он обещал. Он вздохнул. В голове продолжало теплиться приятное тягучее жужжание — будто в мозги налили мёда и запустили пчёл, пьяных от дыма. Она останется со мной навсегда. Она позволит мне себя согреть. Господи, как же хотелось заплакать. Сердце просто не выдерживало. В последний раз, когда они делили постель, она, робкая и заикающаяся, вырвала его сердце из груди и не могла смотреть ему в глаза, когда разрывала его напополам. Сейчас она вернула его на место — туго перевязала своей красной нитью, вложила в его грудь и уснула сверху, охраняя и лелея. Лелея саму себя в тепле и покое, ведь она и была его сердцем. Будь Эрена воля, они бы остались в этой позе до скончания веков. Её милые веки задёргались от движения глаз под ними. Её дыхание — мягкие тёплые волны, что погружались в его грудь — стало срываться. Она глубоко спала и видела какой-то сон. Эрена на секунду укололо самой глупой завистью, потому что вчера он видел сон ещё лучше, в котором ему было позволено её обнимать — а потом он вспомнил, что обнимает её прямо сейчас. В реальности. Он покачал головой, позволяя себе слабую улыбку. Ему лишь бы на что-то обижаться. Сейчас этого делать не стоило. Вместо этого, он проследил, как она еле жмурилась, провёл кончиками пальцев по её костяшкам и упивался собственным счастьем. Сколько лет прошло с тех пор, как он испытывал что-то настолько же сильное и приятное? Не удовлетворение, не восторг, даже не злорадство — а самое настоящее и незапятнанное счастье. Было… так классно. Чувствовать себя просто счастливым человеком. Он понимал, насколько это неправильно и несправедливо — чтобы такой, как он, имел в жизни что-то хорошее. Но он и так с утра напоминал себе, что не надо портить сегодняшний хороший день, ради неё. Она заслуживала всяческого счастья и, если большая его часть находилась в его объятиях — что ж, пусть судьба потерпит. Кто же виноват, что именно это и приносило ему радость. Она останется со мной навсегда. Это правда было невероятно приятно. Микаса издала мягкий высоковатый писк, и Эрен хихикнул. Он обожал её голос, и обожал, как для него он ощущался дрожью в её горле, прежде чем тепло снова обдаст его грудную клетку. Когда она снова что-то промычала, Эрен закрыл глаза, подавляя возбуждение сладкое, как леденец — если бы он не держал её на себе, от такого головокружения он мог бы просто слететь с этой постели. В третий раз он почти не мог сдержать собственного восторженного выкрика, но дальше… Голос застрял в её глотке. Вздох стал слишком рваным, а её глаза начали слишком резко двигаться, веки слишком сильно жмурились. Её взгляд под ними метался, будто она окидывала взглядом сотню подступающих врагов. Её брови нахмурились. Она захныкала. Ресницы, кажется, заблестели от слёз… Господи, какой он идиот — счастье тут же рассеялось, уступая место беспокойству. Естественно, ничего хорошего ей сниться не будет. Когда они спали пять дней назад, у неё кошмаров не было, но тогда она и не была настолько вымотана ужасным бременем долгой разлуки. Неужели она каждый день, что его не было, просыпалась вот так, в слезах и одиночестве? Ей каждый день снилось что-то плохое? Она поэтому была настолько истощённой и так быстро уснула? — Эй, Микаса, — позвал он шёпотом, слегка приподнимаясь, но от их позы вышло, что он только сильнее затаскивал её на себя, её губы уткнулись в его рубашку. Её брови сдвинулись так, что между ними пролегла морщинка, а дыхание стало слишком быстрым, на грани панического. Эрен мягко перехватил оба её запястья, чисто на случай, если она спросонья начнёт отбиваться. — Микаса, солнышко, просыпайся. Он потряс её за плечо так нежно, как только мог, но это её не разбудило. Вены на её запястьях начали выступать от напряжения, руки сжались в кулаки, хныканье стало громче. Эрен перестал трясти её и вместо этого погладил по щеке, продолжая звать её по имени. — Микаса, просыпайся, — умолял он. — Солнышко, ты в безопасности, посмотри на меня… С резким вздохом она распахнула глаза, и Эрен откинулся обратно на подушки. В темноте его спальни её зрачки были полностью чёрными. Её глаза сияли, когда Микаса вяло подтянулась на острых локтях, что не совсем приятно впивались ему в рёбра; блестели, когда замотала головой, признавая комнату и окружение; сверкали звёздным небом над его головой в этой пустыне, наполненной призраками. В её глазах было больше магии, чем вся эта проклятая земля видела за всё своё существование. В итоге, её переливающийся морскими волнами, полный ужаса взгляд упал на него — и Микаса с тихим стоном уронила лицо ему на грудь. Она не расплакалась, вместо этого сжимая ткань его рубашки в своих изящных ладошках. Эрен прикрыл глаза и обнял её в попытке утешить. Он так ненавидел, когда ей было плохо. — Ш-ш, — заворковал он и взял её запястья обеими руками, прижался ртом к её лбу и зарылся носом в её чёлку. — Ш-ш-ш, всё хорошо. Ты в безопасности. Это был просто дурной сон. Она помотала головой. — М-мгм-м. Это… — она запнулась. — Э-это был… — Он закончился, — заверил Эрен. Ему так не хотелось, чтобы она плакала. Он не хотел этого слышать. Почти стопроцентно он был уверен, что ей снилось происходящее в Дрожи Земли, и не хотел, чтобы она слишком много об этом думала. Он знал, прекрасно знал, что даже вспомнив, она не передумает оставаться. Она никогда его не оставит — Эрен знал это с такой же уверенностью, как знал своё имя. Он больше не боялся её потерять. Она никогда от него не уйдёт. Но это не значило, что она не передумает спать с ним и не уйдёт в свою спальню. Он не хотел даже этого. — Всё хорошо, — успокоил он, поглаживая её плечо, потирая нижнюю фалангу её безымянного пальца на левой руке. — Моё солнышко, ты в безопасности. Я клянусь. Его распущенные волосы, зажатые между ухом и толстой подушкой на гусином пуху, царапали кожу. Эта спальня была подготовлена для него без единой его просьбы — просто потому, что это были почти самые шикарные покои в столице, захваченной его солдатами. Война не коснулась Митры, только проливные ураганные дожди и землетрясения, порождённые его, Эрена, действиями. Он прижался к ней плотнее и мягко зашептал прямо в её кожу: — Здесь самое безопасное место на всём свете. Микаса вздрогнула. Она явно понимала, что он пытается сказать, но всё же уткнулась лбом в его грудь и сжала его рубашку в кулак. — Здесь самое опасное место на свете. Он согласно хмыкнул. — И поэтому здесь ты в самой большой безопасности. Она выдохнула, грустно и протяжно, и затряслась. — Моя маленькая, — продолжил ворковать он. — Всё хорошо. Всё закончилось. Хочешь рассказать, что тебе снилось? Она тут же закачала головой с такой силой, что он услышал, как шлёпаются её волосы. — Ты сам как себя чувствуешь? — вместо этого спросила она. Абсурдно огромная часть его беспокойства улетучилась в момент. — О, я в порядке, — улыбнулся Эрен, не переставая поглаживать её плечо. — Моё солнышко. А ты? Микаса вместо ответа снова уткнулась в него, ухом прямо напротив его сердцебиения. Её дыхание стало короче, отрывистее, мокрее. Она казалась ещё ближе к настоящему плачу, чем в момент пробуждения. Она зажмурила глаза, на её щеках и переносице выступил характерный очаровательный румянец. Какая же она была красавица. — Эй, — попытался отвлечь он, приподнимая её к своему лицу, укладывая руки за её спиной. Едва он отпустил её запястья, Микаса тоже сунула одну руку ему под лопатку в неловком объятии, а другую положила под щеку, чтобы сердце билось прямо ей в пальцы. — Эй-эй, Микаса, что ты видела? Всё же сейчас хорошо. Я дома, ты дома, мы вместе, мы в безопасности. Что тебе снилось? — Я не… — голос предательски сорвался. — Я не могу… — И ладно, не надо. Забудь. Хочешь, о чём-то другом поговорим? Она кивнула, но другой пищи для диалога не дала. Эрен подумал, что бы такого сморозить первым — неужели с Микасой, из всех людей, придётся заводить самый безвкусный разговор о погоде? — но его взгляд упал куда-то ей за спину, где он раньше бросил своё пальто, а перед этим прошёл через самый странный ритуал раздевания, чтобы не пришлось при этом отрываться от Микасы. Эрен охнул и начал приподниматься. Микаса протестующе пискнула, но он приобнял её за талию, потянулся вперёд — она так и не отрывалась, поэтому её потащило через половину постели вслед за ним — и принялся рыть по карманам. — У меня есть кое-что для тебя. В поездке увидел… — Для меня? — Да. Погоди секунду. Одной рукой он расстегнул карман и выудил блокнотик. Такой был у каждого из них, но Эрен не удосужился даже одной вонючей заметки сделать. У него был такой дерьмовый почерк, что в отдельные дни даже он сам едва мог его разобрать, поэтому пусть записями страдает Флок или кто-нибудь ещё. Да и можно было начать с того, что ему и так было плевать на тщательные оценки разрушений и описи потенциально полезных ценностей. А единственным достойным применением, что он нашёл этой трате бумаги, было… — Вот, смотри, — выдохнул он, протягивая ей раскрытый посередине блокнот. Он так просиял от гордости, что Микаса только фыркнула, но обратила внимание и пару раз моргнула. Между страниц покоилась пара высохших колокольчиков, которую Эрен нашёл вчера вечером на привале. Она резко подтянулась на локтях так высоко, что он наконец-то увидел её губы, слегка приоткрытые от удивления. В полном шоке она перевела распахнутые глаза с расплющенных цветков на его лицо, и так и застыла. Пришлось сильно сдерживаться, чтобы не помяться неловко на месте. — Ну, они… то есть, ты не обязана их принимать, — начал оправдываться он. — Я даже не знаю, что с ними можно сделать, ха-ха. Даже для закладки они слишком хрупкие… — Ты принёс их мне? — перебила она. Её голос отдавал лёгкой дрожью, и Эрен не знал, как это понимать. — Ну, как «тебе»… Я изначально не думал… я не знал, что… — он сглотнул. Было очень тяжело собраться и просто сказать: — Я не думал, что ты здесь будешь. Но… они напомнили мне о тебе, — пробормотал он, обнимая её крепче и отводя стыдливо взгляд. — Напомнили о нас даже. Там, на самом деле… они были последние… И он заткнулся, чувствуя, как горят щёки. От смущения его окатило таким жаром, что это ощущалось почти даже ностальгией (если бы чувство такого стыда не было настолько паршивым), но он так и не успел загнать себя в мысли, насколько мог облажаться и перейти какую-то черту — Микаса рухнула ему на шею. Она обхватила его — одну руку сунула под мышку, другой повела по плечу — и так сильно сжала. Её сместило в новом объятии, одно её колено скользнуло между его ногами, и они почти что срослись вместе. Он чувствовал её медленные и тяжёлые выдохи у своего горла, дрожь её губ на своей коже. Прошло довольно много времени, прежде чем она всё-таки подала голос. — Ты даришь мне цветы? Он не совсем был уверен, что тут спрашивать, потому что очевидно, да. — Если они тебе нравятся. Она кивнула. Её губы сжались, Микаса повела ими по его шее так томно, что пришлось сдерживать дрожь — но он даже не попытался подавить ни улыбку, ни медленный глубокий вдох. Ох, запах её волос пьянил мозги лучше, чем любая затяжка любых сигарет, что он курил в своей жизни. — Значит, нравятся, — сказал он, поглаживая её макушку. — Это было очень мило, — тихо и сипло отозвалась она. В её чуть хриплый голос проникали искренние чувства, словно рой голодных трепыхающихся мотыльков. — Вот и славно, — закончил Эрен. Но не выдержал и добавил: — Они подняли тебе настроение? Её пальцы предательски дёрнулись от судороги. — Д-да… — признала Микаса, но он понял, что этим вопросом только лишний раз напомнил о кошмаре. Она еле слышно всхлипнула. «Какой кретин», со вздохом отругал он самого себя. Он захлопнул блокнот, отложил куда-то в сторону и снова заключил её в самое тёплое объятие. Микаса так и дышала, тяжело и влажно, еле сдерживая плач. — Микаса, всё хорошо, — успокаивающе промурлыкал он. — Микаса, Микаса… Моя Микаса… Чего бы тебе хотелось? Что мне для тебя сделать? Она покачала головой. — Я в порядке, — попыталась убедить она. — Дай мне минуту. — Конечно. Эрен повёл рукой выше к её плечу и опустил вниз к пояснице — вверх-вниз, монотонными умиротворяющими поглаживаниями. Всего минуту. Ей не хотелось говорить, только послушать его сердце. Он был не против. Он мог ей это предоставить. Он мог просто полежать рядом, жить и дышать, и ей от этого станет лучше. Наверное, ужасно, что ему хотелось сейчас улыбаться, когда она в таком состоянии — но… очевидно, её сон был о нём. Она видела, как с ним случилось что-то плохое, и теперь ей надо было какое-то время провести в его тихой компании и прийти в себя. «Получается, если бы она меня убила», подумал он с мрачным удовлетворением, «ей вовсе не спалось бы лучше». Он мог только воображать, насколько ужасно она проводила бы ночи на ферме Браусов — если бы там она видела в кошмарах его смерть, а потом врала и притворялась перед всеми, потому что они поголовно уверены, что подобный сюжет можно считать самым сладким сном. Господи. Эрену пришлось сглотнуть от такого наплыва эмоций, и он знал, что она, прижатая своим милым личиком к его шее, это почувствовала. Её можно обнимать каждую ночь. На то, чтобы успокоиться, у неё ушла вовсе не минута, но всё это время Эрен держал её, нашёптывал и гладил по спине. Он активно напоминал себе, что ему в последнюю очередь стоило сгорать от счастья, когда девушка, которую он обожает, лежала на нём и чуть ли не плакала, но… э-э… Она лежала на нём. Может, не полностью, но всё же. Она останется со мной навсегда. Не то чтобы ему часто приходилось сдерживать именно, что счастье. Он пытался обуздать его, понять, почему это чувство накатило с такой невероятной силой — и на автомате его память подбрасывала все связи, которые он укреплял сраными годами, когда цеплялся за Микасу в любой тяжёлой ситуации. В последние дни после Дрожи Земли, ему как никогда нужно было за неё зацепиться. И как никогда он был к этому сам устремлён. Эрен по-хорошему никогда не умел отказывать себе в желаемом. По иронии судьбы, лучше всего он выучился отказывать себе в ней. Наверное, эта часть терпения просто подошла к концу? «У меня вся жизнь впереди, чтобы хотеть убить себя об стену», подумал он, запуская кончики пальцев ей под шарф. Несмотря на то, что её кожа была прохладной на его вкус, она источала какое-то тепло и согревала его самого. «Одна ночь радости меня не проклянёт». Поэтому, он просто дышал запахом её волос, наслаждался тяжестью её расслабленного тела, прислушивался к еле слышным ноткам её голоса, что выходили вместе с дыханием, и смотрел, как звёздный свет, льющий из окон, играет на ней. Боже, он поверить не мог, что она сейчас вся в белом. У него ещё в Одихе пересохло во рту, когда он увидел её в той строгой юбке и белоснежном жакете — а если бы она вышла в этом платье… скорее всего, даже вопроса на отшибе не случилось бы, он просто закинул бы её себе на плечо и умчался в горы. Свободные рукава до пояса открывали её запястья, бесформенная струящаяся юбка ласкала её лодыжки, а как ткань под низким воротником едва натягивалась на её груди… Даже с шарфом получалось, что Микаса осталась с голыми ключицами. Если подумать — было чем-то похоже на мамино свадебное платье. Он видел его только один раз, когда мама показывала Микасе — та как раз сделала себе цветочный венок на голову — и обещала, что подарит ей на её собственную свадьбу. Эрен помнил, как скукожил рожу и так сильно пнул ножку кровати, что треснул ноготь. Сейчас ему хотелось посмеяться. Когда-то они с Микасой, хоть и не имитировали настоящую свадьбу, но частенько играли в семью. Она называла его «мой дорогой», учила, как держать её кукол, а он шумно распахивал дверь в их спальню, потрясал рюкзаком, приветствуя её «дорогая, я дома!», и рассказывал выдуманные истории о том, что он видел в отряде разведчиков. Да и плевать, что без свадьбы. Ночь их встречи — пролитая кровь, повязанная ткань, разведённый огонь и украденная невеста — имела намного большее значение, чем показушное торжество, и на каком-то уровне он это уже знал. Сейчас он мог только перечислять ритуальные компоненты, но это ведь не значит, что в глазах бога это не считается. А что бы засчиталось сейчас? Он начал вспоминать, барабаня пальцами по её шее. Ткань была повязана. Должны быть принесены клятвы; формально, она не сказала, что остаётся навсегда, но и он тоже ничего не говорил — поэтому, здесь минус. Свидетели — были. Он перенёс её через порог. Он заплатил выкуп. В тысячу раз больше, чем какой угодно жених на этом свете, и ровно столько, сколько она заслуживала — за свою невесту он уплатил кровью. Значит, это платье нужно будет сохранить. Если когда-нибудь у них родятся дочки, милые маленькие девочки с чёрными волосами и сияющими глазами, они будут играть с ним в переодевания. Ох, Эрен уже представил. Он наклонится, чтобы малышка с его чертами лица, но белокожая, как Микаса, с её носом и губами, могла взять его за локоть. Он поведёт её через их уютную гостиную, где они ради этой постановки отодвинули всю мебель, а в конце будет ожидать сияющая от радости Микаса, рядом с главным героем церемонии — плюшевым мишкой в цилиндре. Он подумал, что как раз, когда девочке будет четыре или пять, можно что-то такое устроить. Чёрт, почему они с Микасой не знали друг друга в этом возрасте? Почему отец не привёл его раньше? Эрен по своей воле, конечно, не променял бы первую ночь их знакомства, но всё же. Может, было бы не так уж плохо знать Микасу три или четыре года, прежде чем он придёт спасать её от тех животных. Эх, ладно. Его устраивало и то, что он имеет сейчас. Ему сегодня утром казалось, что ему было хорошо, ха. Ну, разумеется, плохо ему не было — он наслаждался ощущением безмятежности, воспоминаниями о свободе и близости ко своей маленькой новобрачной — но в сравнении с тем, что он испытывал сейчас, это и на километр не то. На тысячу километров не то. Если бы шестнадцать часов назад кто-то его заверил, что к вечеру его состояние станет только лучше, он бы не посмел в это поверить. Его сердце не выдержало бы. Она останется со мной навсегда. Он ущипнул себя за ладонь — в том месте под пальцем, где он вечно кусал себя для трансформации. Сработало не так удачно, как зубы, но он зажал кожу ногтем и выждал, пока не начнёт слишком сильно болеть. Это был не сон. Боже, мне это не снится. Это случилось на самом деле. Она позволила мне её обнимать, она останется со мной навсегда. Она позволит мне обнимать её всегда. Он сдерживался, чтобы не разрыдаться от такого затапливающего жаркого счастья. Он любил её, любил больше всего на свете и больше, чем кто-либо любил что-либо на этом свете — и она останется с ним навсегда. Пока он изо всех сил старался не задохнуться в радостной истерике, Микаса слабо похлопала его по спине. — Эрен, задавишь, — промямлила она. Ох, он даже не заметил. — Чёрт, извини, — брякнул он, прежде чем шмыгнуть носом и ослабить хватку. — Задумался. Она вздохнула, отрываясь от него на сантиметр — ровно настолько, чтобы скатиться на бок и не быть к нему настолько приклеенной. К его вопящему сожалению, она вытащила ногу между его коленями, но возместила это божественным восторгом, когда уложила голову ему на плечо и провела рукой по его груди, где стучало сердце. Господи, она такая милая. Он склонил голову к ней, прижимаясь челюстью к её умилительному носику, зарываясь носом чуть выше её лба. Ему хотелось перекатиться на неё, задавить своим весом и осыпать её кожу поцелуями. Ему хотелось щекотать её шею губами, пока она не начнёт хихикать и игриво отталкивать. Ему хотелось сидеть с ней в обнимку перед костром и покачиваться, напевая что-то себе под нос. Ему хотелось просыпаться с ней каждое утро и решать, чем они будут завтракать. Хотелось держать её за руку, когда они выберутся на рынок, и нести все её покупки. Хотелось вымыть посуду после ужина, к которому она приготовит что-то из старых маминых рецептов. Хотелось надевать на неё шарф — сегодня и до конца их дней, всегда. Микаса сдвинула лицо, чтобы он больше об неё не тёрся. — Эрен, тебе правда нужно побриться, — тяжело пробормотала она, перебирая пуговицы на его рубашке. Он просиял. — Тебе настолько сильно не нравится? — Ты как наждачка. Так она не захочет целоваться, пока он с щетиной? Как очаровательно — но на середине этой мысли его будто молнией ошарашило. — Отлично! — пропел он и быстро, будто так и надо, сунул руку ей под колени, перебрасывая полностью на себя. Микаса тут же вскрикнула, когда он, держа её на руках, резко поднялся. Он неловко встал на матрасе на колени, цепляясь за одеяло, и кое-как слез с кровати. — Что ты?.. Эй! — вскрикнула она, хватаясь на его воротник и задевая длинные волосы, что упали ему на плечи. Она чуть повозилась, прежде чем уложить на него локоть и в этом объятии удержать равновесие. Она посмотрела на него широкими прекрасными глазами, её мягкие губы приоткрылись на полуслове. Самая красивая. — Иду бриться, — сказал он. — Сейчас самое время. — А… — она моргнула и перевела взгляд куда-то на свою руку. — А я там зачем? — Затем, что я пока что не хочу тебя отпускать. «Я никогда не захочу тебя отпускать» — а ещё он хотел дать ей эту возможность. Он прекрасно помнил прошлую ночь, свой сон, ощущение невесомости, свободы и комфорта. Он помнил всю Дрожь Земли, когда ждал, и ждал, и ждал окончания, ждал Микасу, чтобы она пришла и спасла его от самого себя, спасла всех от того, что он сделал с самим собой. Он помнил месяцы в Марли, которые провёл в одиночестве и погружался всё глубже и глубже во тьму, когда он жаждал увидеть её снова и знал, что произойдёт это только в одних определённых обстоятельствах — когда его кровь только гноилась от памяти, как Микаса его отвергла. Она его отвергла! Лучше бы вместо этого она перерезала ему глотку. По крайней мере, сдохни на том отшибе, он бы не сделал того, что сделал. Каждый день от начала Дрожи Земли он ждал у её двери, как оголодавший дикий зверь. Он был бы рад чему угодно — он бы встретил её, готовую его убить, с такой же охотой, как если бы она пришла его возлюбить, лишь бы это было её выбором. Это всегда должен был быть только её личный выбор. Она должна была прийти к нему с мечом в руках и сделать последний выбор ради него, ради них обоих, ради всех. Он так хотел вверить в её руки весь мир и всё, что за ним лежит — и так жестоко и несправедливо, что у них этот шанс отняли. У неё отняли. Он должен был вернуть его ей, любым доступным способом. Эрен помнил её «ты — моя семья». Помнил, с каким упрёком и неприятием она смотрела на него в Либерио; его руки настолько окунулись в чужую кровь, что она даже не была рада встрече. С каким шоком и ужасом она встретила его в ресторане. Бледные щёки и пустоту в широко раскрытых глазах, когда он признался ей в любви. Её напряжённые губы и дрожащее дыхание, когда она сказала, что хочет отсюда уехать. Сейчас, призналась она самой себе или нет, она сделала новый выбор — но он этого от неё не услышал. — И ты не можешь сказать наверняка, что она этого не скажет. — Да что она скажет? — Что хочет быть со мной. Она до сих пор об этом даже не заикалась. Эрен знал, что она никогда в этом ему не признается — их будущее состояло в том, что она должна его убить, и он любил её в том числе за этот выбор. Но ему хотелось узнать, что она выберет, если действительно вложить клинок ей в руку и обнажить горло. Ему нужно было хоть какое-то весомое подтверждение, что она выбрала быть с ним. А если она выберет это горло перерезать… Его сердце затопило теплом. Если таков будет её выбор — то его жизнь всецело в её руках. Эрен не смог сдержать улыбку и спрятал лицо у неё на плече. Он отдал ей свою жизнь. Она пусть сама решает, как с ней поступить. Они быстро достигли ванной, и он пнул дверь — сдуру настолько сильно, что та с бабахом врезалась в стену. Он только чуть вздрогнул, перенося её через порог. Боже, ещё один порог. Как же он обожал носить Микасу на руках. Она была не сильно ниже его (в определённых моментах это будет очень удобно), но прижимая её к себе вот так, он мог ощутить, насколько она на самом деле хрупкая. Для использования УПМ не нужно было набирать большую массу, разве что, в корпусе и бёдрах, чтобы удержать на себе снаряжение — и наоборот, больше ценились гибкость и подвижность. Микаса была подтянутой и жилистой, как и ожидалось от опытного разведчика, но она всё равно была такой… узкой. С узкими плечами, узкими бёдрами, узкими птичьими косточками. С такими миниатюрными запястьями и тонкими ручками. Эрен чуть не расплакался, когда пришлось усадить её на стойку рядом с мраморной раковиной, но она так порозовела, глядя на него, что он принял этот размен. Невероятно красивая. — Как себя чувствуешь, хорошо? — спросил он, отступая буквально на полшага назад и удерживая руки у неё на коленях. Микаса в ответ только кивнула, но выглядела немного сбито. — Точно? Ты скажи, если я какую-то рану задел. — Не задел. — Я же даже спросить забыл… — они были так заняты поиском тепла в шее друг друга и попытками не разрыдаться, что даже не поговорили толком. — Как вообще твоя нога? Ничего не болит? — Всё хорошо, — ответила она, вскидывая руку к шарфу. — М-м, точно? Я почти уверен, что доктора не советовали тебе бегать, как только швы снимут. Она покраснела ещё гуще. Эрен решил не ухмыляться, но удовлетворение всё ещё разливалось в груди. — Ну… Допустим, мне правда бегать не советовали, — признала она. Её щёки мило горели в полумраке. — Но я… хотела… Ладно, не надо её изводить. — Микаса, — перебил он глубоким, самым влюблённым своим голосом. — Если бы я был на твоём месте, я бы тоже бежал тебе навстречу. Она судорожно выдохнула, избегая его взгляда. После долгого молчания она кивнула. Эрен сдержал смех; пришлось так сильно сдерживать ещё и желание взять её за руки и расцеловать их. Ей не нравилась щетина. Ему хотелось наплевать и всё равно полезть целоваться, чисто чтобы посмотреть, как она будет зажиматься. Он это отложит — сейчас они ещё не слишком созрели для романтических игрищ, а потом подвернётся какой-нибудь более удачный момент. Может, в ближайшие недели, или через пару месяцев, да хоть через годы. Хоть через десятки лет. Потому что она останется с ним навсегда. Боже, какая же она была. Вся в белом, не считая лоскута шарфа, его метки на ней цвета такого же красного, как и его кровь. Она бежала к нему, с болью преодолевая каждый шаг, и держала шарф в руках. Она останется с ним навсегда. Она выбрала быть с ним. Она позволит ему целовать её. — Итак, — сказал он. — Давай, ты мне поможешь. Ванная комната сверкала роскошью — вся в мраморе и светлом полированном дубе. Единственным, что её освещало, был скудный свет из круглого высокого окошка — но здесь всё так выгодно отражалось от белого кафельного пола, белой мраморной стойки, светлых деревянных панелей, выключенной, но такой же светлой люстры и ярких латунных ручек со смесителями, что было виднее, чем в самой спальне. В позолоченном овальном зеркале над раковиной Эрен спокойно видел собственное отражение: растрёпанные волосы, белую смятую, наполовину расстёгнутую рубашку, бешеный блеск в глазах — но куда сильнее его интересовала спина Микасы. В сравнении с Одихой или Либерио её волосы выглядели вправду длиннее. Под белым шёлком платья, почти прозрачным, он видел изгибы её лопаток. Один хвост её шарфа висел так низко, что падал на саму стойку. Здесь всё выглядело серебристым, синим и тёмным — и Микаса сияла в этой обстановке. От его глаз не ушло, как свет отражался на её коже. Она была похожа на ангела; на икону, которая должна была украшать собой тысячи картин и тысячу церквей. Микаса, как птичка, склонила голову. — Я помогу?.. Эрен потянулся к банке, где хранились его личные туалетные вещи — в последний раз он ими пользовался за пару дней до поездки, и с тех пор их никто не касался. Он вслепую отвинтил крышку и нащупал тяжёлую железную ручку бритвы вместе с плоским куском мыла. — Да, у тебя лучше получится. — Что ты?.. — её лицо побелело от тревоги. Она бросила взгляд на всё, что он собирался ей вручить, и вздрогнула. — Как у меня может получиться лучше? — У тебя руки меньше моих. Видишь? — оставив бритву с мылом у её бедра, он взял её руку в свою. Их отдельная разница была на грани комедийного абсурда — но на самом деле, он обожал сравнивать практически больше всего на свете. Её ладонь была куда тоньше его собственной (потому что она такая узкая) и короче. Её длинные изящные пальцы доставали ему всего по вторую фалангу. Её руки были такими худыми и бледными, как лебединая шея. С её ладоней ещё не сошли мозоли от мечей и громовых копий, но через несколько месяцев всё затянется — а то и быстрее, если ей принесут все косметические запасы этого замка. Он был уверен, что где-то тут хранятся какие-то лосьоны, и мог бы поискать для неё — чтобы её руки пахли цветами, как после мыла, что мама давала ей в Шиганшине. Когда он бездумно переплёл их пальцы, Микаса вскинула глаза к нему. — И как это поможет мне лучше… тебя?.. — она даже не договорила. Он не мог объяснить, чтобы не огорчить её, поэтому решил пропустить это мимо ушей. — Пожалуйста? — Я не… Эрен, я не понимаю, — она нахмурила брови, совсем как во время недавнего сна, что даже знакомая морщинка появилась. Свободной рукой она нащупала и сжала хвост шарфа. — Почему тебе так хочется, чтобы я этим занималась? Ну как ей правду говорить? — Просто хочется. — Эрен. Он поджал губы. Ну не мог он сказать девушке, которая его любит, и которая только что проснулась, очевидно, от кошмара, где он страдал: «хочу, чтобы ты решила, жить мне или сдохнуть, и, если что, сразу перерезала мне глотку». Но что говорить вместо этого? — Я сильно по тебе скучал, — осторожно начал он. Что ж, здесь правда. — И я хочу, чтобы ты была здесь рядом со мной, — здесь абсолютная прописная истина. — И… если ты помнишь… мама делала это для папы. Когда она моргнула, резкий блеск в её глазах был похож на фейерверк, а на её щеках выступил свежий румянец. Она немного расслабилась — получается, он не сказал ничего плохого, чего она могла бы бояться. — Это ведь нормально? — спросил он, сжимая её ладонь. — Я не хотел бы… что-либо навязывать, просто… — Да, нормально, — сглотнула она. — Спасибо за объяснение. — Конечно. И ты тоже… можешь просить, если хочешь, чтобы я что-то для тебя сделал. Ты же знаешь? Она ответила коротким, вроде бы согласным угуканьем. — Значит, ничего, если я попрошу, чтобы это сделала ты? — Я, э-э… — со сложным выражением лица она посмотрела ему в глаза. Какое-то время она думала и колебалась. А потом кивнула. — Хорошо. — Спасибо. Он так сильно зажал стойку рукой, пытаясь надавить себе на мышцу под большим пальцем — и этого намёка на дискомфорт было настолько ничтожно мало, чтобы держаться на этом месте, не обхватить её лицо и не поцеловать. «С щетиной она не хочет», пытался он вдолбить в свою голову, контролируя своё глубокое дыхание. «Не навязывайся. После всего, что ты сделал, она выбрала остаться с тобой. Будь любезен хотя бы проявить немного терпения». Он в последний раз стиснул её руку, прежде чем отпустить и включить раковину за её спиной. Секунда скрипа — и полилась вода, кажущаяся здесь белоснежной, которую Эрен тут же набрал в ладони, чтобы умыть лицо. Как и следовало ожидать в поздней середине осени, вода была ледяной. Занавесь его волос налипла на лицо, лоб и щёки (галстук он тоже мог бы намочить, если бы не посеял его где-то в постели и ему не было слишком плевать на поиски), и он небрежно отбросил их назад — вода тут же брызнула на Микасу. Нет, в первую очередь нужно было достать ей пару тёплых носков. Конец же октября — какого чёрта она шатается босиком? — Давай, подвинься ближе, — сказал он, будто она не сидела практически вплотную. И даже несмотря на это мизерное расстояние, он обхватил её икры и подтащил ближе. Обе её коленки он сдвинул набок (ну не мог он встать между её ног, чтобы мозги не закоротило окончательно), а Микаса, с лёгкой неуверенностью, просто принимала новое положение. — Ты знаешь, с чего начинать? — Нет. Естественно — откуда же ей знать, как брить мужское лицо? Эрен расплылся в улыбке. Так редко ему приходилось учить её чему-то новому. — Ну… да. Вот, видишь пластинку? Это мыло, смешанное с маслом, чтобы было легче брить. Разведи её немного в воде, а потом, как бы… — он потёр щёки, изображая, как надо намыливать. — Размажь везде, где есть волосы. Она покивала, будто набираясь смелости в последний раз. Эрен смотрел, как она держится за шарф, прежде чем Микаса сглотнула и отпустила, принимая у него мыло. Его отважная малышка. Она повернулась, чтобы намочить руки. Оставшиеся на её коже капельки сверкали в темноте, как бриллианты, тускло-голубые и мягко-серебряные. Эрен рассматривал её лицо в профиль — расслабленно-сосредоточенное выражение, плавный изгиб её носа и взмахи длинных ресниц, острый подбородок и линию чёлки. Мягкие припухлые губы и ложбинку между ними. Это было своего рода пыткой. Эрен прильнул к ней ближе, устраивая руки по бокам от её бёдер и упираясь полностью в стойку. Он смотрел, как она растирала в руках пластинку мыла, пока та не растворилась в мелкие блестящие пузырьки, стекающие по её запястьям. Она набрала эту пену в руки и повернулась к нему, готовая намазывать — но Эрен уже сам подался к ней, схватил за руки и опустил в них своё лицо. Пока Микаса ошеломлённо выдыхала, он зарылся в неё теснее, пока его рот не оказался где-то у основания её большого пальца. Её ладони дрогнули — один из пальцев лёг случайно ему на нос — но через секунду она приняла и это положение и просто начала поглаживать его лицо. Какая же она была до невозможности нежная. Душераздирающе нежная с ним. Он думал, если бы она смогла отсечь ему голову, именно так она и держала бы её в руках. Боже, как же она его любила — до сих пор, после всего, что он… — Так нормально? — спросила она шёпотом, чтобы не разрезать тишину в комнате. Эрен открыл глаза. Он сначала попытался рассмотреть себя в отражении её глаз, потому что настолько близко они были друг к другу — но не смог точно ответить ей, и бросил взгляд в зеркало. Маслянистое мыло на его лице было прозрачным, похожим на радужную плёнку. Стоило сказать, чтобы она взбила пену поплотнее, но как будто его волновало, если она его порежет. — Хорошо, — скрипнул он. — Да, отлично. Чудесно. Давай дальше. Он снова взял её руки в свои — левую, переплетя пальцы, он положил выше её колена, а правую опустил к месту на стойке у её бедра, где лежала бритва. Эрен предпочитал бритвы с открытым лезвием. На острове другого выбора толком и не было, но в Марли такому, как он — солдату и калеке-ветерану — были доступны только безопасные полу-затупленные станки с деревянной ручкой (очевидно, потому что сложнее будет вытащить оттуда лезвие или заточить ручку, чтобы использовать её против благородного марлийского начальства), и от них Эрена подташнивало. Его больше устроил короткий тупой клинок, которым он побрился в подземной камере, и намного сильнее ему понравилось качественное лезвие в этом замке: острое, как гранёное стекло, стальное, длинное, тяжёлое и холодное. Он радовался ему сильнее, чем когда-либо, когда Микаса сомкнула на твёрдой стальной ручке свои маленькие пальчики, попробовала на ощупь резьбу в виде бегущей воды, и подняла руку к нему. Ей даже не нужно было сильно стараться, чтобы направить это оружие против него. Стоило лишь дёрнуть запястьем. — Держать надо вот так, — сказал он, поворачивая бритву под другим углом. Микаса приняла его совет, но смотрела немного исподлобья, будто ожидая подвоха. — Да, молодец. Дальше и так понятно, я думаю? Она и без него знала, как обращаться с мечом. Как убить человека ножом. Как обращаться с лезвием. Он доверял ей безгранично и безоговорочно — она справится, что бы в итоге ни решила. — Да, наверное… — Славно. Он сжал её руки напоследок, и выпустил ту, что держала бритву. На секунду он помялся, не зная, что делать со свободной рукой — и тут Микаса выдернула вторую, от чего в груди и вовсе болезненно защипало. Впрочем, она тут же исцелила эту боль лучше любого бальзама, когда освободившуюся руку положила ему на щеку, собираясь с духом. Эрен обхватил руками её икры, пальцы легли во впадинки под её коленками, и он вверил ей свою голову. Глаза, впрочем, он не закрывал. Микаса погрызла нервно губу, но в итоге собралась и с решительным выдохом впервые провела бритвой вдоль его скулы — с такой осторожностью, что он почти не почувствовал. Он уже знал, что она замечательно справляется. Он так угадал с её маленькими руками — несмотря на неопытность, её тонкие пальцы лучше подходили для точности и деликатности, и Микаса была куда терпеливее него самого. Она даже закончить не успела: — Ну как, всё хорошо? — спросила Микаса нервным до безумия шёпотом. Он кое-как улыбнулся. — Ты меня не порезала. Её взгляд скользнул от его глаз к первому выбритому островку кожи, и обратно. — Точно? — Точно, точно, — он подался навстречу её руке. — Ну, Микаса, давай дальше. Я весь твой. И вот так они продолжили. Микаса была умной девочкой, и принцип поняла достаточно быстро. Эрен только смотрел на неё из-под полуприкрытых век — как изгибалась её закушенная нижняя губа, как дёргались её нахмуренные брови, как она время от времени вела подбородком. Она дышала рвано от нервозности, но её рука на бритве оставалась точной и аккуратной. Прохладное касание её пальцев, придерживающих его лицо. Щекотливое ощущение от проведённого по коже лезвия и еле слышный скребущий звук, когда она срезала щетину. Она была так сосредоточена — внимательна, как пограничник у вражеской территории, и заботлива, как сердобольная медсестра, меняющая повязку инвалиду. Эрен только стоял рядом, позволяя направлять себя, как ей вздумается. Господь, какая она была красивая. Он всё вспоминал свой сон — её, самую яркую в красноватом фильтре рта его титана-Прародителя, ощущение объятий её бёдер, давление её лба на его собственном. Было бы неплохо, если бы уже тогда у неё был меч. Или нож. Или хотя бы эта бритва. Комната была залита холодным светом — тусклым, голубым или серебряным — но густые тени скопились на углах, как чернильные карманы. Чёрные волосы Микасы держали на себе звёздный свет, как ореол. Её тёмные глаза сияли, как океан с подсветкой на самом дне. Её кожа немного порозовела, её губы и шрам единственные окрашивали обстановку в хоть какой-то настоящий тёплый цвет. Как будто ничего другого здесь и не существовало. Щёки, подбородок, верхняя губа, челюсть. Эрен только склонял голову и так и сяк, как она закомандует, и от сладкой простоты момента его сердце разрывалось. Он ведь не соврал, говоря, что мама делала с папой то же самое. До этого момента он даже не понимал, зачем она это делала. Когда подошла очередь поднести бритву к его горлу, Эрен закрыл глаза. Он запрокинул голову раньше, чем Микаса об этом заикнулась — обнажил перед ней шею, как жертвенный бык у алтаря. «Давай», мысленно подначил он, чувствуя, как кружится голова. Он сам не до конца понимал, о чём именно просит. «Ну, давай». — Микаса, — вырвалось из глубины его груди. Он услышал, как она шумно набрала в себя воздух. Он чуял, как она колеблется. Когда она положила кончики пальцев на его шею и коснулась лезвием, он ощутил дрожь её рук. «Ну, давай», взмолился он. «Давай, любимая. Я весь твой». Она прижала сталь на долю миллиметра сильнее, чем стоило бы, и Эрен застыл. Холодное наточенное лезвие куснуло кожу, освобождая горячую кровь. Его сердце колотилось в глотке, готовое вылиться ей в руки — она так долго колебалась, что Эрен начал думать самому броситься под лезвие и окрасить в красный её бледную прекрасную кожу вместе с белым прекрасным платьем — и все сладкие прикосновения резко закончились, а его любовный туман рассеялся с жёстким лязгом. Эрен открыл глаза. Микаса зажала рот руками, её глаза были распахнуты от шока. Бритва валялась где-то в углу между стеной и стойкой, а зеркало было прибито — в радиусе, куда Микаса попала стальной ручкой, расходилась паутинка трещин размером с его ладонь. Он ошеломлённо моргал, пока Микаса не всхлипнула чуть ли не болезненнее для его ушей, чем отзывался шум бритвы о зеркало. — Я-я… я т-тебя ранила, — задыхаясь, проговорила она. На её глаза навернулись слёзы, тут же градом стекая по её побелевшим от ужаса пухлым щекам. — Я тебя ранила, я тебя ранила… — Э-эй, — утешающе позвал он. Его руки тут же взмыли с её колен, чтобы перехватить её локти. — Я тебя ранила… Эрен попытался её успокоить, притянуть к себе поближе. — Микаса, неправда, ты не… — Я тебя ранила!.. — Да ничего страшного, — попытался вставить он, но чуть слева от яремной вены он чувствовал, как из мелкого пореза начинает течь кровь. Микаса явно это видела своими глазами, потому что отдёрнулась и начала трястись в таких спазмах, что её могло бы сейчас стошнить. Она крепко зажмурилась, наморщила брови и болезненно согнулась, впечатывая его руки, что он не убрал с её локтей, в свои бёдра. — Эй, эй, Микаса. Солнышко. Всё же хорошо, — он вытащил из-под неё одну руку, чтобы положить ей на плечо. — Микаса, слышишь, я в порядке. Солнышко, ты меня совсем не ранила, посмотри. Давай, Микаса, пожалуйста, просто посмотри на меня… — Я тебя ранила, — задушено прорыдала она в свои колени. — Я… — Давай, иди ко мне, — проворковал он, помогая ей подняться. Он сунул руки ей под мышки, чтобы она могла его обнять за плечи; развёл ей колени, устраиваясь между ними, опустил на её макушку свою голову и обхватил её талию. Её трясло сильнее, чем на уличном холоде. Она ощущалась хрупкой, как едва взошедший саженец во время урагана. — Микаса, маленькая. Моя хорошая, солнышко, ты не сделала ничего плохого. Я не ранен. — Ты ранен, — настаивала она, цепляясь за него так же крепко, как и во дворе. — Эрен, я… я порезала тебя и… — Ш-ш-ш, Микаса. Ты никогда меня таким не ранишь, — судя по всему, со словами он не угадал, потому что она слишком ощутимо дёрнулась в его руках. — Нет, Микаса, послушай. Твои порезы не болят. Она застонала — пронзительно, болезненно и бессловесно — и обняла его за шею. Эрен погладил её по спине, воркуя что-то утешающее и глядя на свежую трещину в зеркале. Овал в богатой рамке показывал их двоих: как сильно она тряслась, каким удивлённым он выглядел и что кровь так и стекала по его шее; остальную часть ванной в её тусклом освещении; спальню, насколько её было видно через открытые двери. Неряшливую брошенную кровать, с которой он её принёс сюда всего десять минут назад — после того, как она призналась, что ей снился какой-то ужас. Зря он вообще попросил его побрить. Но затем… до него дошло осознание. Она выбрала его. — Солнышко, — пролепетал он. — Микаса, маленькая. Моя хорошая, всё в порядке. Я в порядке. Ты же слышишь, как я с тобой разговариваю? Ты чувствуешь мои руки, мои плечи? Я живой, со мной всё хорошо. Мы с тобой в безопасности. Мы дома, мы вместе, нас никто не тронет. Солнышко, не переживай так за меня. Она тяжело сглотнула, что он почувствовал это своим плечом, и с трудом отстранилась ровно настолько, чтобы снова взглянуть на его шею. Он запоздало понял, что так и не залечил порез. Микаса затряслась в его руках. На её глазах выступили свежие слёзы, и едва она открыла рот, Эрен ласково зашикал и выгнул шею, показывая, как рана исцеляется. — Вот, видела? Так что не плачь, — попросил он, поглаживая её бок. — Со мной всё хорошо. Её губы не перестали трястись. — Но п-почему?.. — она набрала воздуха. — Почему ты… разве оно не само?.. Эрен вздрогнул, но пожал плечами. — Иногда приходится вспоминать и залечивать самостоятельно. Это не проблема. — Это как к-ког… когда Ханнеса?.. Тогда, на поле… — Вроде того, да. — И если… — её голос не выдержал и сорвался. Если до этого ему казалось, что она бледна от ужаса, то сейчас действительно было впору переживать, осталась ли на её лице хоть какая-то кровь. Он уже видел лабиринт из сине-фиолетовых капилляров у её глаз. Она была похожа на привидение. Даже голос её звучал потусторонним шёпотом: — Если бы с тобой… что-то случилось в поездке. Эрен. Ты бы смог себя вылечить, правда? Он подумал. Если бы спросил кто угодно другой — Эрен бы просто плечами в ответ пожал, но даже это было бы лукавством. Он и сейчас потратил неприлично много времени, чтобы вспомнить, а какой вообще был смысл залечивать собственные раны. — Конечно. Я нужен тебе. И остальным тоже. Я не брошу вас на этом острове без защиты. Ответ, казалось, её не устроил. Она выглядела заживо выпотрошенной. — Микаса, пойми. Я никуда не исчезну и не брошу тебя — во всяком случае, пока ты хочешь, чтобы я был здесь, — он ободряюще сжал её бока и подтолкнул бедром её колено. — Сейчас я здесь. Хорошо? — Но я… Он смотрел в её глаза, в которых плавала целая вселенная. Насколько же она была нечеловечески красивой, когда плакала. Микаса, не закончив, опустила взгляд и поджала губы, чтобы хотя бы они не дрожали. Она убрала одну руку (Эрен ощущал эту потерю, как ожог от клейма), чтобы спутать её в ткани шарфа, но другой зарылась в его чёлку, и пальцы вплелись в его волосы. — Эрен, — позвала она, сочась грустью, усталостью и нежностью. — Ты же… понимаешь, что я собиралась тебя убить. Понимаешь же? Он моргнул. — Конечно, — неужели это нужно было проговаривать вслух? — Я это знаю. Она выпучила глаза. — И что… тебе просто нормально? Наверное, все его действия сейчас воспринимались совсем с другой точки зрения — потому что его не остановили, и он довёл дело до конца. Он помнил, с какой злостью и обидой на него смотрели все, кого он забрал обратно — для них, скорее всего, все его громкие заявления «я не лишу вас свободы» показались насмешкой. И он помнил, что Микаса не должна винить в этом исходе себя. Если бы Микаса знала, насколько он был уверен, что она всё закончит и своим решением спасёт жизни двадцати процентам населения внешнего мира — это бы её уничтожило. — Я всегда знал, что ты просто так это не оставишь, — сказал Эрен. Он поправил её волосы, приласкал пальцем висок, чтобы лучше видеть шрам на щеке. — И когда я говорил, что вы вольны сражаться со мной, это был не пустой звук. — Значит, я… могла?.. — она не договорила, опуская голову. Заметив, что, оказывается, всё это время он был между её ног, она уставилась на своё колено, пытаясь глядеть на что-то более-менее нейтральное и подбирать слова заново. — Эрен… Это было тяжело. Микаса сглотнула, сделала глубокий вдох. Было заметно, с какими усилиями она давит из себя слова. — У нас был хоть какой-то настоящий шанс тебя остановить? Эрен задумался, поглаживая её спину. Внутри него тихо и яростно сражались две нерушимые потребности — не дать Микасе погрузиться в самобичевания и при этом дать ей понять, насколько ценной она для него была. Он должен был как-то сказать, что любит её до смерти, чтобы она при этом не думала, что это само по себе могло бы его остановить. — Был шанс чего угодно, — сказал он. — Я не знал, чем точно всё обернётся, поэтому… шанс был. Но, солнышко… — он прикрыл глаза, мысленно шепча самое искреннее «прости». — Прости… но как сама думаешь, каков был шанс на самом деле? Она свернулась калачиком, слёзно выдыхая последний воздух. Он решился на неё посмотреть — даже если ему было больно вести этот разговор, он всё ещё обожал смотреть на неё — и его сердце разрывалось на части, когда он видел, насколько она поникла. — П-получается… Ты бы н-никого из нас к себе не подпустил? Какие же тяжкие вопросы. Эрену было так сложно найти на это хороший ответ — слова вставали посреди его глотки, как камень в стоячей воде. — Тебя, — осторожно начал он, тщательно взвешивая каждое слово, — я бы подпустил. Если бы до этого дошло. Только подожди, выслушай меня, — наспех протараторил он, едва увидел, как она застыла. — Выслушай, Микаса. Хорошо? Если бы передо мной поставили твою жизнь или мою, и сказали бы выбирать — я, не раздумывая, выбрал бы тебя. Это не обсуждается. Если бы выдалась возможность, если бы меня отвлекли… допустим, дракой с… не знаю, кем. Я не могу представить, чем вы могли бы меня отвлечь, но если бы обстоятельства сложились, тебя я бы к себе подпустил. Больше никого. Понимаешь, что я пытаюсь сказать? Её голос был влажным и смазанным, как акварельная краска. — Значит… только меня? — Только тебя, — подтвердил он. — Если бы это была ты — я бы позволил тебе меня убить. Это… Микаса, это так тяжело объяснить, но даже мне… было очень больно. Я не… Отчасти я был бы счастлив, если бы это всё закончили. Если бы у тебя только была возможность, я бы не стал останавливать, но… шансов было не так уж много. Да и сколько бы я ни думал… вечно мне казалось, что у тебя рука в итоге не поднимется. Он сглотнул густую горечь, что ложь оставила на его языке. Он так не любил врать ей, но что ещё говорить? Правду, что ли? Что да, он всё ждал, чтобы она отсекла ему голову и спасла этим несколько сотен миллионов жизней? Что он позволил бы ей предотвратить исполнение этого плана ещё в зародыше, если так вообще было возможно? Как она вообще вынесет эту правду? На ум пришли письма, что он спрятал в ящике письменного стола. Если спальня из «его» переквалифицируется в «их», придётся искать замок для этого ящика. Ей нельзя читать эти тексты. Можно было бы их вообще сжечь, наверное, но… ему не хотелось. Они таким чудом дожили до сегодняшнего дня. — Я не собирался над вами издеваться, или насмехаться, — пробормотал он. — Когда я говорил, что не буду отнимать вашу свободу, это было правдой. Я просто… многое не предвидел. И мне очень жаль. Но я на вас не злюсь, понятное дело. Я сам дал вам возможность, и как я сказал, не в качестве издёвки. На самом деле, мне хотелось… своего рода проявить к вам уважение. Как к друзьям. Не знаю, видишь ли ты в этом смысл. Всё, что она делала — смотрела на него. Её взгляд порхал по его лицу, как крылышки любопытных певчих птичек, в поисках смысла, что будет там написан. Она закусила губу. — Значит… меня, — повторила она. Он кивнул. — Никого другого, — и склонил голову, глядя на неё снизу вверх. — Ты же понимаешь, почему? — Получается, я… не могла?.. — она прикрыла глаза, пытаясь проговорить слова так быстро, чтобы не успело закончиться самообладание. — Я не могла ничего предотвратить? Даже если бы я тогда ответила тебе по-другому… Ответ был немедленным. — Нет, — перебил он, и соврал. — Нет, — повторил он, и был абсолютно честен. Смог бы её ответ предотвратить Дрожь Земли? Конечно. Если что-то и могло, так это её верные слова в подходящий момент; и в то же время, это бы ничего не предотвратило, потому что она бы никогда этого не сказала. Если бы на окраине лагеря беженцев она ответила по-другому — он бы не выбрал Дрожь Земли. Но одновременно с этим, если бы она ответила по-другому, он бы не поставил её перед выбором. Он бы не задал этот вопрос. С большой вероятностью он бы вовсе на этот свет не родился — и почти наверняка был бы мёртв задолго до того, как они встали бы лицом к лицу, но слишком далеко друг от друга, и он поставил бы судьбу мира на кон. Эрен сделал глубокий вдох. «Полегче», попросил он самого себя. — Нет, — сказал он в третий раз, намного мягче, и прислонился лбом к её макушке. Её волосы пахли сладким. — Микаса, — выпрямившись, обратился он. В лунном свете она так великолепно сияла. — Мне нужно, чтобы ты меня выслушала, хорошо? Дай мне договорить до конца. Он ждал, пока её взгляд не будет твёрдым и решительным, пока она не кивнёт. А потом начал. — Всё, что я сделал, было не ради тебя. Не ради кого-либо из вас. Не в том смысле, которого ты можешь бояться. Хорошо? Я помню, что вы звали меня на Путях: Армин говорил, что они меня так далеко загнали, Жан говорил, что я делаю всё это исключительно ради вас… Микаса, это неправда. По крайней мере, не настолько, чтобы ты могла всерьёз себя винить. Я действительно хотел защитить и тебя, и всех остальных, и остров — но ещё я просто хотел обрушить Дрожь Земли на континент, с той самой секунды, как узнал, что за Стенами всё ещё существует цивилизация. Он вспомнил, как медленно, но верно на него накатывала ненависть, пока не овладела им полностью и не унесла так далеко, что больше никогда он не смог бы вернуться в прежнее состояние. Как он стоял в подвале, маленькая ладонь Микасы лежала на его собственной, и он вряд ли бы удержался на ногах, если бы растущая ярость не сослужила якорем. — Это просто было предрешено, — сказал Эрен. Он не мог смотреть ей в лицо, как и не выносил собственного отражения в зеркале. Вместо этого он закрыл глаза и снова вдохнул запах Микасы. — С тех самых пор, как титаны появились на земле, этим и должно было закончиться. Это никто бы не предотвратил — ни Армин, ни ты, ни даже я сам. Поверь, даже я пытался — я обдумывал варианты, я старался что-то изменить, но всё всегда заканчивалось одинаково. Дрожь Земли должна была случиться, и повести её должен был я сам. Потому что так мне хотелось. Потому что я хотел уничтожить наших врагов, потому что они угрожали острову, потому что я хотел уничтожить континент и потому что я не смог найти другой выход. Я понятно объяснил, надеюсь? Пожалуйста, скажи мне, что ты поняла. Она поникла, но покивала. Ему показалось, что сейчас она что-то скажет, и открыл глаза, чтобы видеть, но Микаса просто огорчённо скривилась, зарылась в шарф и упала головой на его плечо. Эрен вздрогнул, будто пытался сбросить с себя напряжение, и обхватил её спину. Глаза зажмурились, пытаясь этим давлением перекрыть продолжающуюся тупую головную боль. — Микаса… Микаса, поверь, я не могу дышать, чтобы не думать о тебе. Моё сердце не может биться, чтобы не думать о тебе. Я думал о тебе на каждом шагу этого чёртового плана, но ты… не смогла бы его предотвратить. Я заранее знал, что ты не предотвратишь. Я знал, что ты будешь со мной драться, и я бы позволил тебе меня убить, если бы ты смогла подобраться — но предотвратить… прости, нет. Микаса, — «моя любимая», хотел добавить он, «моё солнышко». — Ты не… не должна себя винить. Ты просто не могла ничего сделать. Какое-то время не было слышно ничего, кроме звуков их дыхания. Он кожей чувствовал, как дрожат губы, которыми она прижималась. Его сердце гулко колотилось о рёбра. Было так больно. Ощущение напоминало о его снах, о воспоминаниях, о реальной Дрожи Земли и долгих днях, в которые он полз исполином по земле на обламывающихся кончиках рёбер. У его титана их было больше, чем когда-либо у какого-либо живого создания — и каждое из них причиняло ему новую боль. Но она приглушённо выдохнула в его рубашку: — Хорошо, — и большую часть боли будто смахнуло рукой. Микаса шмыгнула и повела головой, касаясь холодным носом его воротника. — Хорошо, — повторила она и подняла руки достаточно высоко, чтобы пальцы нашли промежутки между застёгнутыми пуговицами его рубашки. — Ты хорошо себя чувствуешь? Ему захотелось рассмеяться, будто последних нескольких минут не произошло. Ему было больно, и сердце сжималось, но она вызвала улыбку на его лице. — Это я у тебя хочу спросить. — Н-нет, — признала она. — Но… Эрен резко сцепил объятия. — Угу, — просто выдохнул он. — Прости. Она не приняла его точку зрения, не признала правдой — и ему это нравилось. Он не заслуживал лёгкого принятия, и был готов с этим бороться. Но она оставалась рядом: её ногти царапали мизерные открытые островки его груди, её прохладные волосы скользили под его шеей, её почти ровное дыхание согревало его ключицу. Было настолько близко к понятию умиротворения и безмятежности, что ближе, наверное, в его жизни уже и не будет. Он снова закрыл глаза. Как же было несправедливо. Такая несправедливость, что после всего, что он сделал, она была здесь, и дарила ему этот момент. Что она любила его. Для неё было несправедливо, что он так сильно был ей нужен. По-хорошему, ему не стоило… с такой готовностью отдаваться её нужде. Стоило бы отпустить её. Нужно было оттолкнуть её… Эрен крепче её обнял. …Но он никогда бы не помешал Микасе делать собственный выбор. Даже если она выбрала его. Он ведь знал, что выбор будет таким. Разве нет? Разве он мог думать что-то ещё? Увидев, что она хранила шарф, разве ему не осталось самое кристально чистое понимание, что это может значить? Что она всё так же всецело принадлежала ему? Что она не отвернётся от него никогда, как бы он ни старался отстраниться первым? Разве мог он не понимать, что она его любит? Господь. Несмотря ни на что, как же сильно она продолжала его любить. Он не был этому удивлён — но был потрясён до основания. Сегодня и сейчас она была рядом с ним. Она останется навсегда. Она не желала ему зла — вместо этого любила его, хотела, чтобы он был жив, и хотела оставаться рядом. Хотела остаться рядом навсегда. Он вложил в её руку лезвие, она уже держала его у его горла, и её почти что стошнило от ужаса, когда она пролила его кровь. В ней была сила убить его. Но в этом случае, Эрен не думал, что ей будет спаться спокойнее. Мир по-прежнему вращался вокруг них. Только они в этом мире были настоящими — она и, по её милости, он. Её дыхание было его. Её сердцебиение было его. Её едва ощутимые движения были привязаны к нему. Её волосы так приятно пахли, как кусок пирога. Эрен опустил нос к её макушке и глубоко, тяжело вдохнул — ему действительно затуманивало мозги, как наркотиком. Тягучим, густым. Смешивающимся с кровотоком и клокочущим. Было так тяжело вариться в собственной депрессии, когда она позволяла ему себя обнимать. И будет позволять всегда. Эрен в своём радостном возбуждении потёрся о её макушку своей свежевыбритой челюстью. Её скользкие, шелковистые волосы ощущались, как вода. Она побрила его — боже, насколько же это звучало до тошноты слащаво? Даже если она действовала нервно и неуверенно, до сих пор она не делала для него чего-либо настолько же женственного. А ему стоило лишь попросить; было достаточно сказать, что его родители делали то же самое, чтобы она, даже если боялась, приложила все усилия и позволила себе быть им ведомой. Ах, как она боялась. Она не выносила мысли, что ранит его. Один мелкий порез на его шее поверг её в панику. Ей не нравилось, что он должен был отдельно вспоминать о регенерации и её беспокоило, почему это вообще началось. Все её страхи и волнения оставили её, тёплую и мягкую, в его объятиях, и кажется, её это место устраивало. Как же он обожал, что она сунула пальцы ему в щели между пуговиц. Значит, она устала и хотела подержать руки на его груди. Значит, она хотела послушать его сердце. Значит, она его любит, и ещё раз любит, и ещё раз любит, и ей самой нравилось находиться в этом положении, и она не могла находиться в любом другом месте. Она бежала к нему. Потому что разлука с ним её отравляла. Ему искренне не удавалось сдержать улыбку. — Микаса, — промурлыкал он, позволяя её волосам пощекотать у себя под носом. — Может, вернёмся в постель? Она что-то несогласно буркнула. Ну и ладно, его устраивало и здесь оставаться. Его полностью устраивало, если она хочет сидеть на этой стойке, зажав его между своих бёдер. Он был более чем готов оставаться здесь, сколько бы она ни пожелала. Даже если пожелает остаться вот так навсегда. Но Микаса начала отстраняться — подняла голову с его плеча, убрала руки с его груди и начала потирать глаза. — Мне бы зубы почистить, — как-то разочарованно сказала она. — Хм-м, понимаю. Ему, наверное, в свою очередь надо было закончить бриться, но он сомневался, что она согласится доводить это дело до конца. Да и не то чтобы на шее настолько густо выросло — вон, в зеркале он ничего не видел. Даже порез от бритвы зажил. Всё было нормально. И ему было всё равно. Его сейчас ничего особо не интересовало сильнее девушки на этой стойке. Он оторвал руки от её спины, чтобы взять зубную щётку из той же банки, где была его бритва. — Вот, — протянул он. — Будешь первой. Она непонимающе моргала то на него, то на щётку. — Э-э, у меня… своя есть. — А. Точно, да… — он покинул тёплое место между её коленями, но развёл руки, чтобы нести её. — Пойдём, заберём. Микаса, расправив плечи, покачала головой. — Я сама схожу. — Но мы можем пойти вместе, — недоумённо сказал Эрен. — Как и я могу пойти одна. Она положила руку ему на грудь — чтобы взять и оттолкнуть его! Он послушно отступил на шаг, уступая ей место, чтобы она могла медленно и осторожно слезть со стойки. Она так старалась не морщиться, что Эрен попытался поддержать её за талию, но она отмахнулась и от этого. — Ты тоже себя в порядок приводи, — сказала Микаса. Её голос ощущался бы мёдом, если бы сами слова не были пощёчиной. — А я скоро вернусь. — Микаса… — Я не беспомощная, — твёрдо сказала она, так похожая на прежнюю себя. — Это всего лишь зубная щётка, Эрен. Я справлюсь. Цветущее внутри него разочарование переросло в беспомощную печаль. Он определённо будет несчастен, если она скроется из его поля зрения, но… ей этого хотелось. Ну конечно, ей захочется делать какие-то вещи без его участия. Эрен мог сказать, что она слишком долго носила на своих плечах ответственность за них обоих, и, если теперь эту ношу был готов подхватить он — будет справедливо, если на этот раз он столкнётся с её упрямым желанием отделиться от его назойливого хвоста, как и он в своё подростковое время всю её заботу воспринимал в штыки. К тому же, свой основной выбор она уже сделала. И она выбрала его. — Конечно, — он взял её руку и поднял, чтобы оставить на тыльной стороне целомудренный поцелуй. — Буду скучать. Возвращайся скорее. Порозовевшая, смущённая, но не настолько уж расстроенная Микаса кивнула. Она сделала несколько шагов, выскальзывая из ванной. Эрен поднял глаза к потолку — панели были из того же лакированного дуба, которым отделали стены — и сглотнул. Пришлось схватиться за края стойки обеими руками, чтобы не потянуться за ней, уходящей прочь и плохо скрывающей хромоту. Как только она скрылась, свет в окне померк. Эрен опустил глаза, свесил голову. Похолодало. Мороз обдал его руки и начал разливаться по телу, как медленный, спускающийся с горы туман. Он не нёс ни облегчения, ни утешения. Этот мороз кусался и обжигал. Эрен выдохнул — медленно, долго и тяжко. При всём холоде — застывшем в комнате, на его коже — он всё ещё чувствовал, будто дышит огнём. Воздух в его лёгких был грязным, наполненным песком — всё его создание было забито песком, пеплом, пылью, кровью и обугленными ошмётками чужих тел; надеждами, мечтами и жизнями более, чем двух миллиардов человек. Он дышал их воздухом. Это был воздух, который должны были вдыхать они. Это был углекислый газ, что вышел из их лёгких; кислород, что пришёл с высаженных ими полей и лесов. Это было дыхание, которое они тратили, когда кричали, молили и взывали. Пока он не раздавил их лёгкие. Пока их кровь не брызнула на осквернённые земли континента. Пока они не сгнили. Эрен дышал этим месивом. Было паршиво — у него не получалось этим дышать. В его рту пересохло. Нос ощущался потрескавшимся изнутри. С каждым вдохом его грудь дрожала от фантомной боли в сломанных рёбрах. Ему приходилось заставлять своё тело дышать так же, как и шею недавно — исцеляться. Как в принципе «исцеляться» — с тех пор, как всё закончилось. Ему нужно было заставлять себя, потому что из всех, до кого он добрался на континенте, исцелиться не сможет никто, потому что никто и не выжил. Он убил их всех, и от этого не было никакого исцеления. Эрен до боли сжал руками мраморную стойку, чувствуя холод камня и желая, чтобы края были поострее. Ему хотелось пустить себе кровь — но даже если и смог бы; даже если бы он остаток своей жизни только и делал, что истекал кровью и исцелялся, снова и снова, он бы не смог восполнить всю ту кровь, которую пролил, потому что все, кому он пустил кровь, были мертвы… Кроме Микасы. Эрен откинул голову, глотая воздух. Кроме Микасы. Она была цела, невредима, жива и здорова, и она была здесь — боже, она была рядом с ним, и он мог сделать для неё хоть что-нибудь. Потому что она никуда не уехала. Он мог как-то ей помочь. Он мог исправить что-то. Он мог подарить ей какое-то счастье в жизни и помочь исцелить какие-то душевные травмы, потому что она уже выбрала его, и Эрен был готов уважать любой её выбор до конца, и… Он тяжело задышал Пара рёбер переломились аккурат посередине …И Микаса, прижав нож к его горлу, не стала резать. Он снова опустил голову к раковине. «Она выбрала тебя», пробивались мысли сквозь туман. «Она любит тебя. Ты ей нужен.» Никогда в своей жизни Эрен не будет достоин этого её выбора, но он мог бы оказать ей любезность и не вешать на её плечи… вот это всё. Больше она их обоих не выдержит. Его мысли смазались, как кровь и грязь под дождём, что шёл на благодатных почвах Востока, когда война с Марли ещё проходила там — прежде чем Дрожь Земли оставила от них пустошь. Микаса больше их не выдержит. Он бездумно, на автомате попытался во дворе навалиться на неё всем весом, получить от неё самую полную поддержку — и она подкосилась. Теперь, если бы он попытался взвалить на неё свою ношу, они только вдвоём упадут — потому что он отнял её силы. Она не сможет этого выдержать — как и он никогда не позволит ей брать этот груз на себя; поэтому и соврал сквозь зубы, что никогда не верил в её силы его остановить, он врал, тратя воздух, который отнял у миллиардов убитых людей… …Но Микаса выбрала его. Эрен сглотнул, прежде чем сильно зажмуриться и широко развести пальцы в поисках какого-то якоря. Ей первой нужно, чтобы он был лучше этого. Она этого заслужила. Он попытался вдохнуть, чтобы при этом не испытывать боль — а потом выдохнул. Как их обоих учила мама. Его мама. Его мама. Мама, которая пиналась и отбивалась, и получила в ответ сломанный позвоночник, и перед этим она гнала детей как можно дальше, кричала «Эрен, что ты творишь? Забирай Микасу и беги!», и кричала «Эрен, что ты творишь?», и что же я натворил, действительно, что я натворил? Если бы она знала, что я сделаю, каким было бы её лицо? Если бы она знала, она бы придушила меня ещё в колыбели? Она бы вместо этого избрала жизнь бездетной, не имея ни сына, что будет проклятием на их имена, ни почти-дочери, которая будет бегать за ней хвостиком по всему дому, помогать по хозяйству, шить кукол возле камина — а сама мама тем временем усадит супруга у кухонной раковины, чтобы подстричь ему волосы и выбрить лицо… Глаза резко открылись. Эрен снова сглотнул, пытаясь прогнать что-то горячее, застрявшее в глотке. Он поднял руку к шее. Большой палец прижался к яремной вене рядом с недавно зажившим порезом Микасы. Ему бы хотелось, чтобы остался шрам. Ему бы хотелось носить на себе её метку, чтобы у них были одинаково глубокие видимые шрамы друг от друга, но она при этом не расстраивалась. Хотелось, чтобы она просто… Рука на секунду сжалась, но быстро расслабилась. Неважно, насколько ему тяжело дышится — проблема всё равно была не в горле, а в груди, лёгких и рёбрах. Микаса хотела, чтобы его горло было целым. Она заслужила от тебя самого лучшего. Ей нужно, чтобы ты был лучше. Он поднял голову так медленно, будто на неё рухнула тяжесть всего неба. Зеркало было старым («антикварным», прошептал один из призраков, насилующих его воспоминания), но хорошо сохранившимся — по крайней мере, пока Микаса не разбила. Эрен прислонил руку к центру, куда она попала бритвой, зажал кончиком пальца, и его кожа лопнула быстрее, чем он успел отломать кусок. Зеркало было идеально отлитым, прочным и крепким. Как же сильно она швырнула несчастный станок, если смогла проломить? Наверное, пришлось приложить все оставшиеся от наследия Аккерманов силы. Вот такой оказалась её искренняя и несдержанная реакция на мысль его ранить. Эрен потряс рукой, заставляя мелкую кровоточащую рану на пальце затянуться паром. Отстранённо он посмотрел на себя в зеркало. Лицо казалось слишком чужим, чтобы признать в нём самого себя. Он мог распознать отдельные черты. Рот. Нос. Мамина форма глаз, отцовский цвет. Её подбородок, его скулы. Эрен смотрел в зеркало, и часто видел в нём взгляд своей матери. Чем позже, тем реже; и к тому времени, когда он чаще избегал видеть себя самого, он больше признавал взгляд своего отца. И всё же, самого себя он всегда мог узнать — то ли мальчика, то ли подростка, то ли мужчину. В огромном, почти бесконечном списке недостатков Эрена, по крайней мере, не было отсутствия самосознания. Он и сейчас знал, как должен выглядеть — просто казалось, что он не должен сохранять прежнее лицо. Он не знал, почему так показалось… нет, всё он прекрасно знал. В нём просто ничего не изменилось. Он всегда был именно таким, проклятым монстром в человечьей коже. Он был таким с тех самых пор, как появился на свет полуслепым младенцем, и мать должна была удушить его в собственных пелёнках. Они всегда должен был вырасти в мужчину с этим лицом, и его руки всегда должны были оказаться в крови. Когда последняя кровь испарилась, Эрен настороженно опустил глаза к раковине — по всей стойке была разбрызгана кровь, отдельная лужа скопилась возле бритвы. В почти полной темноте она выглядела чёрной. Ему не хотелось, чтобы Микаса это увидела. Один хлопок по крану — и побежала вода. Эрен тут же начал выплёскивать её на стойку, сгребать руками мешанину из крови и воды, и сливать всё в раковину обратно. Это не заняло много времени, всего пара минут — и он выключил кран, уставился на последние падающие капли, и поднял глаза к зеркалу, пытаясь осознать, что лицо, смотрящее оттуда, действительно принадлежит ему. Тени играли с его зрением злую шутку. Они заползали под его волосы, во впадины глаз, впивались в виски — как пыточные гвозди, как призрачные руки с чёрными когтями, что искали справедливости. Хотели забрать кровь за кровь. Это она выбрала меня — ей и выбирать, как я должен закончить. Недолго думая, Эрен взял бритву и повертел, пока сталь не сверкнула. Он посмотрел в зеркало — на трещину, на позолоченную раму, на лицо в отражении — и склонил голову набок. Он нужен был Микасе в самом лучшем своём виде, а под челюстью как раз осталась недобритая щетина. Ему не хотелось показываться на людях с бородой на одной только шее. И куда сильнее не хотелось, чтобы это непотребство видела Микаса. Эрен похлопал по этому месту мокрыми руками. Лезвие бритвы всё ещё блестело от мыла, но его не волновало, что он может порезаться. Что ж, он порезался. В основном потому, что пытался сделать всё как можно быстрее, пока Микаса не вернулась. Он резал кожу, что иногда от глубины раны начинало болеть, но он просто плеснул в лицо холодной воды и приказал телу исцеляться. Когда осталось последнее место на шее, он держал бритву на сонной артерии твёрдо, как солдат на фронте. Он мог сам её вскрыть. Даже если эта смерть была для него такой же лёгкой, как и любая другая, и он не восполнит этим кровь двух миллиардов — стоило только дёрнуть запястьем. Оставить широкую кровавую улыбку от уха до уха. Совершить жалкую попытку восстановить справедливость. Он контролировал обе свои сонные артерии, трахею и, наверное, одну яремную вену — этого ведь будет достаточно, чтобы он сдох раньше, чем регенерация запустится сама? Он сможет сдерживаться, чтобы умереть быстрее, чем потерять сознание? Ему казалось, что сможет. Если бы он вернулся в другие условия, наверное, он бы даже проверил. Запястье всё же предательски дёрнулось — бритва оставила жалящий порез, но Эрен напряг мышцу, заставляя рану затянуться. Кровь, что уже стекала по шее, испарилась раньше, чем испачкала бы воротник. Этот выбор принадлежал Микасе, и она выбрала его живым. Эрен в итоге вздохнул, прежде чем сложить лезвие бритвы в корпус, швырнуть его в раковину и опереться на края обеими руками. Он слышал шум, похожий на пушечные выстрелы. Он слышал грохот направленного на него огня артиллерии. Залпы ракет, превосходящих любое вооружение, что Парадиз мог себе вообразить, встречали кошмар, которого мир боялся последние сотню лет. Эрен слышал твёрдые команды стрелять, дрожащие голоса и хнычущие стоны, шёпот имён самых любимых, которых умирающие солдаты уже знали, что никогда не увидят, и которые вскоре отправятся на тот свет следом за ними. Эрен видел титанов, голубое небо над ними и красно-золотую пустыню под их ногами. Он чувствовал вибрацию от шагов и раскалённую неровную землю, и чувствовал боль в ломающихся и регенерирующих рёбрах, ломающихся и регенерирующих, ломающихся и регенерирующих. Эрен слышал пушечные выстрелы, а потом их заглушили крики. А потом их заглушили шаги. Эрен, один в темноте, сгорающий на холоде, смотрел на трещину в зеркале, и не мог заглушить собственную голову.

***

— Итак, — сказала Хистория, перекидывая волосы через плечо, чтобы заплести косу на ночь. — Думаю, мы можем выдохнуть. Уже к бабке не ходи, Микаса явно никуда не поедет. В отражении зеркала она видела за спиной Вильгельма, что качал малышку Имир на локте. Он вскинул брови. — «Мы можем»? — шутливо переспросил он. — Раз уж я — мать твоей дочери, и твоя королева, — она выпрямила плечи, имитируя королевскую грацию в очевидной шутке. Сейчас они были на том этапе, когда с этого можно было спокойно смеяться; это раньше Уилл бледнел и заикался всякий раз, когда Хистория начинала несерьёзно угрожать своей властью. — Мои проблемы автоматически ложатся и на твои плечи… — О, поверь, я знаю, — он многозначительно указал на Имир. — А это значит, — продолжила она, заплетая остатки волос, — что если моя единственная подруга сбежит из города, именно тебе придётся терпеть разговоров о шмотках раз в пять больше, чем тебе бы хотелось. А теперь отдай мне моего ребёнка, — приказала она, едва покинула пуфик у туалетного столика. — Слушаюсь, госпожа. Он передал Имир ей на руки, на что крошка даже не пикнула. Ей действительно помогло, когда Хистория начала её крепко пеленать, да и нервы это заметно успокоило… Впрочем, всё было не настолько плохо, как она показывала Микасе. Хистория ни разу не играла, когда рассказывала о своих переживаниях — она действительно не знала, как быть матерью, и действительно подозревала, что Имир больше любит своего папу. Но эти переживания её больше мучили несколько дней назад, когда она была измотана родами, перепугана и впервые огорошена такой серьёзной ответственностью за другого человека. Хистория не могла защищать своего ребёнка от внешнего мира так же, как когда она ещё была в материнской утробе. Малышка Имир впервые познавала жажду, голод, дискомфорт и усталость, и выражала недовольство единственным доступным способом. Хистории приходилось учиться, и она действительно боялась совершать ошибки — как и боялась, что её дочь вырастет, однажды узнает, для чего была зачата, и это станет для неё поводом чувствовать себя настолько же нежеланной, какой чувствовала себя сама Хистория в детстве. Но она… допустим, преувеличила масштаб переживаний перед Микасой. Имир была подобна частичке сердца на ладонях, о пропаже которой Хистория даже не подозревала, пока она не вернулась на руки. Она сладко потёрлась щекой о детский лобик и расцеловала дочку. — Я так сильно тебя люблю, крошка, — проворковала она, прижимая её в объятиях. — Я люблю тебя, очень-очень сильно люблю, люблю тебя. Какая ты хорошая, моя милая, любимая малышка. Её могло разорвать изнутри от этой любви. — В любом случае, славно, что Эрен успел вернуться, — сказала Хистория, возвращаясь к величественному фасаду. — Я уже думала прикинуться, что открылось кровотечение, если бы Микаса понесла вещи в карету. Впрочем, не то чтобы Микасу интересовала та карета. Или… в принципе что-либо. Хистория пристально следила, но с каждым днём становилось всё тяжелее привлекать внимание Микасы. Её мысли вечно уплывали в какие-то облака — очевидно, об Эрене думала — и невозможно было отвлечь её всерьёз или удержать на одном месте дольше, чем на час. — И думаю, можно не так сильно привлекать её к нашим пустяковым проблемам, — она глянула на Уилла. — Микаса, очевидно, переживает за детей и прочее население, и… Господи, ты бы знал, насколько классно заниматься с ней всеми этими отчётностями! Мне бы могли, конечно, прислать какого-то заумного математика, но она так доверяет мне самой что-то считать! Даже с учётом прибавления, она же знала, что я не первый год занимаюсь перераспределениями, и, получается… не навязывалась с помощью. — Моя светлость только что назвала детей-сирот пустяковой проблемой? — сухо спросил Уилл. Хистория резко покраснела. — Что? Нет! — но кажется, всё-таки, да. — Я не в этом смысле! Просто… это правда не особо тяжёлая работа, особенно, с чужой помощью. Микаса и так знала, что я занимаюсь благотворительностью, и это оказался самый гладкий повод подрядить её на помощь. А помощь мне лишней не бывает. Вот и всё, — закончила она, устраиваясь подбородком на мелких волосиках Имир. Она как раз задремала, её крошечные ножки дёргались именно в таких полу-пинках, какие Хистория помнила, что чувствовала во время беременности. — Но помощь — это полдела. Думаю, если получится заинтересовать её каким-то своим проектом — вон, с иностранцами поработать — она здесь ещё крепче засядет. Хм, да с другой стороны, ей и Эрена для этого достаточно. Хистория вздохнула, не в силах сдерживать улыбку. Они были такие горячо влюблённые. Хорошо, что Эрена было достаточно, чтобы держать Микасу здесь. Хистория неделю тщательно прикидывалась нуждающейся, но даже наполовину не смогла убедить её остаться так же хорошо. Если бы пришлось симулировать неотложную медицинскую помощь — допустим, сердобольная Микаса осталась бы и оказала какую-то помощь, но надолго даже так не получится. Теперь её держал здесь Эрен. И от него она не уйдёт. Когда начали бить колокола, Хистория была вместе с Микасой, в гостевой спальне «Адалинда» — пихала свои документы, вовсю пользуясь дружбой и комплиментами её острому уму, и они вместе решали, сколько детей куда отправится. Микаса весь день была абсолютно рассеяна, она стабильно разве что держалась за свой шарф и выглядела болезненно-бледной, а под глазами выступили синяки. Хистория на самом деле больше волновалась о том, чтобы это Микасе не пришлось врачей вызывать, чем о своей притворной ране — и когда колокола зазвонили, а Микаса рванула с места в коридор, волнение сменилось паникой. Даже если Микаса и услышала, как её окликнула Хистория, реакции не последовало. Она побежала так быстро, что её и за несколько минут не получилось нагнать, и когда Хистория достигла выхода во двор, она уже застала Микасу с Эреном, спутавшихся в объятиях настолько крепких, что они походили на одно существо. Вспоминая сейчас, она только шире улыбнулась. Они такие влюблённые. Они напоминали ей юность, проведённую с Имир. Наверное, она тоже бы пошла против Эрена вместе с Микасой и остальными, но она по-своему бы гордилась решением Хистории в первую очередь думать о себе. Даже если это был запредельный эгоизм. «Она бы тоже меня так встретила?», задумалась Хистория. «Вот так, на раненой ноге, чуть не бросаясь кубарем по пяти лестничным пролётам, лишь бы увидеть меня поскорее? Господи, повезло, что не закончилось сломанной шеей…» Всю её романтическую тоску смыло потоком ледяного осознания. Кровь отхлынула с лица так быстро, что младенец чуть не выскользнул из опускающихся рук. — Эй-эй, — тут же заметил Вильгельм. — Что слу… — Ох, — «ты ж Господи», могла бы закончить она, если бы не закончилось дыхание. — Э-э… Я просто… немного задумалась. Про Микасу. Уилл, Господи. Она же могла всего лишь не так поставить больную ногу, упасть и сломать себе шею… В желудке неприятно скрутило. Она не чувствовала этой тягучей тошноты с тех пор, как отходила первый триместр. Её разум пытался осознать что-то очень массивное и нелицеприятное, и Хистория знала, что эти воды намного глубже, чем хотелось бы признавать. Потому что кому, как не ей знать… — Если бы… — в горле предательски пересохло. Она облизнула губы, вся радость испарилась, оставив её, как вымокшего под дождём щенка. К горлу подкатило. — Если бы это с ней случилось. И Эрен… увидел… Она не смогла закончить — но по ужасу на её лице, по хватке на пелёнках Имир Вильгельм наверняка догадался. — Твою мать, — просипел он. Наверное, впервые за всё время она услышала, чтобы он позволил себе ругаться. — Хистория, ты же не думаешь… — Определённо думаю, — сказала она, чувствуя головокружение. — Уилл, я понимаю, это были шутки о том, на что он похож, или насколько хуже ему может стать, но… Ей срочно нужно было присесть. Хистория пошатнулась, крепко сжимая ребёнка у груди, но едва её колени коснулись кровати — она позволила себе рухнуть. Уилл потрясённо зарылся пальцами в волосы. — Да не правда это, — попытался он подбодрить. — Он этого не сделает. Она медленно покачала головой. — Руку на отсечение дашь? Потому что я не дам, — она переложила Имир на другую руку, чтобы начать беспокойно теребить косу. — Уилл, нам пришла бы тотальная задница. Он даже не отругал её за такие слова в присутствии ребёнка. Хистория прикрыла рот. Она ясно видела перед собой это развитие событий: если бы с Микасой что-то случилось — Эрен в секунду убил бы всех без исключения. Он, наверное, даже не попытался бы сдержаться. Она представила, с каким лицом он бы услышал об этом — или ещё хуже, увидел её тело — и спустя один крик, все паршивые сотни тысяч выживших на острове, свалились бы замертво. Будто под всеми в раз обвалился пол на виселице. Один хруст шеи. Быстрая, милосердная смерть. Милосердная смерть. От рук Эрена. Воздух вырвался из губ тёплым свистом на ладонях. Боже. — Ты знал, что пока его не было, она почти ничего не ела? — спросила Хистория, продолжая смотреть строго в пол. — Я, наверное, на пальцах посчитаю, сколько раз у меня получалось заставить её поесть. В противном случае она бы просто не ела ничего — и я точно знаю, что она не принимала лекарства, которые ей прописали. — Да, я… тоже заметил, — вяло согласился Уилл. Хистория подняла глаза — он печально почёсывал затылок. — Если бы Микаса извела себя ещё хуже — а я знаю, что это бы случилось, потому что она чувствует себя виноватой… — договорить помешал очередной спазм в желудке. Микаса была последним человеком в столице, если не во всём оставшемся мире, которому стоило чувствовать вину. Хистория — и та была больше виновата. — И если бы у неё, допустим, закружилась голова на лестнице, или ноги подкосились… Потому что мы за ней недостаточно присмотрели… Нет, она не могла договорить. — Это… кошмар, — она сглотнула. — Судьба остатков цивилизации зависит от доброго здравия девушки, которой почти что наплевать на свою жизнь. Круто. — Ты уверена, что всё?.. — Вильгельм увидел её лицо, и тут же передумал. — Хорошо, ты уверена. Всё настолько плохо. С другой стороны, ты не можешь доверять, что она пойдёт поесть с утра, но при этом собираешься доверить ей работу с другими людьми? Потребовалось какое-то время, чтобы Хистория отдышалась. — Да, — сказала она. — Микаса, она… ответственная. Она умеет работать с людьми. Она могла показаться слишком строгой или серьёзной, но на самом деле, она в кадетском была всем за маму, присматривала, чтобы у всех были заправлены рубашки и причёсаны волосы. У неё присматривать за другими получается получше, чем за самой собой. И я надеюсь, если у неё будет работа, ей захочется проявить себя с лучшей стороны. Хм-м, — протянула она. — Эрен как раз проследит за ней. Уж кто, а он её без «поесть» из комнаты не выпустит. — …Ну, тебе лучше знать. — Угу. Эрен вообще обо всей этой гуманитарной катастрофе не думает. Его бы воля — Микаса просто днями сидела бы у камина и вышивала, или спала на его плече, или читала у окошка, желательно у него на виду и на расстоянии вытянутой руки. Но Микаса не любит сидеть без дела, так что, надеюсь, настоящая работа удержит её здесь получше моей благотворительности… — она уткнулась щекой в голову дочери. — И скрасит ей жизнь настолько, насколько вообще в нашей ситуации возможно.

***

Микаса зарылась руками в полотенце на крючке, сидя на стойке, как и в ванной Эрена. Она подтянулась, и отсюда мыла руки — в них было достаточно силы, чтобы выдержать её вес, а ноги, как ни хотелось отмахнуться, болели после пробежки во двор. Ей… наверное, стоило согласиться идти сюда вместе с Эреном. Не в последнюю очередь потому, что они были бы вместе. Глядя на свои руки, она не видела на них кровь. «Ты меня совсем не ранила», вспомнила она голос Эрена, он вязко затапливал её страхи. «Всё в порядке». Он был… правда в порядке. Даже если она действительно его ранила. Руки сжались. Между её пальцами лежало толстое полотенце, но Микаса не могла забыть вес бритвы. Не могла забыть, как сталь становилась теплее в её ладони, будто она согревала собой само лезвие, и не могла забыть, как рука соскользнула и порезала мягкую и тонкую кожу на шее Эрена. Он доверил ей такое деликатное дело, и она его ранила. «Ты никогда меня таким не ранишь», сказал он, но это ведь было ложью. Лезвие могло его ранить. Она собиралась его ранить. Она бы пошла до конца и отняла бы лезвием его жизнь, если бы у неё был шанс. Я бы тебя подпустил. Что ж, любой шанс, который он предоставил, был всего лишь актом вежливости. На деле они не могли ничего, и Эрен не верил, что у них получится. От этой мысли сердце болезненно сжалось. В конце концов, могло быть… хуже. Ей определённо было бы хуже, если бы он просто лишил их любого выбора. Он мог помешать шести оставшимся титанам перевоплощаться, он мог приклеить Жана, Конни, Ханджи и милую маленькую бедняжку Габи к одному месту, запретить им даже пальцем шевелить. В полной мере смогла бы действовать только она, капитан Леви, Оньянкопон и Магат — но вчетвером они не выбрались бы с острова. Микаса… была благодарна, что в итоге не закончилось так, как она сейчас вообразила. Если бы Эрен лишил их выбора, она бы остаток жизни только и делала, что сокрушалась, будто они могли что-то сделать, но Эрен украл у них эту возможность. Просто сейчас она знала, что… ничего они не могли. Эрен и сам в это не верил, хотя позволил им попытаться. Потому что они были его драгоценными друзьями. Микаса в сердцах закрыла лицо руками. Я бы тебя подпустил. Он подарил ей цветы. Мысли сбились в невнятную кучу. Её голова сейчас походила на горный ручей по весне, такой же вялотекущий и переполненный тающими снегами. Эрен подарил ей цветы, посмотрел ей в глаза и сказал, что, если бы она подобралась — он бы позволил ей себя убить, сказал, что он не может дышать, не думая о ней. Он принёс ей цветы — колокольчики, такие же, как на холме, как на поле. У неё заболел живот. Он подарил ей цветы, и это было больно. Он дал ей острую бритву, и это было больно. После снов, что она видела, после того, как он закрыл глаза и абсолютно осознанно подставил ей горло, она ни секунды не сомневалась — да, он бы позволил ей это сделать! «Это сделать». Ей глаза закрылись под пальцами. Она даже не могла это сформулировать. Её разум не подпускал эти кошмарные образы. Она так не хотела об этом думать, что захватывало дух. Она не хотела вспоминать бесконечный полет по скрипящей деревянной лестнице, скрип петель, когда она открывала дверь. Она не хотела вспоминать, как обвила руками шею Эрена, чувствовала на себе его дыхание и улыбку, отголоски его настоящих слов, что он тоже тосковал по ней, что он бы побрился, если бы знал, что ей это не нравится, что он дома. Как всё ощущалось самым добрым, правильным и сладким — настолько приторно-сладким, что походило на запах разложения. Как Эрен опустился на колени, на землю, пропитанную кровью, а она уже впивалась пальцами в его горло, и… и потом… потом она… Потом она проснулась в его объятиях. Потом он подарил ей цветы. А после них — стальное лезвие открытой бритвы. Микаса не могла понять эту логику, да и не хотела. Она уже не могла выносить мыслей о смерти Эрена, о его ранах, о его крови на её руках. У неё кружилась голова, болело сердце, и ничего не имело смысла вот уже несколько недель, кроме единственного факта — у неё получится твёрдо стоять на ногах, только когда она окажется рядом с Эреном. Потому что он так крепко её держал. Микаса тяжело дышала носом, уставившись на свои свисающие ноги. Ладони обволакивало тёплое дыхание, кончики волос щекотали ей пальцы. Тяжело было бороться с кошмарами. Она к ним в какой-то степени привыкла, но с тех пор, как Эрен сбежал от них в Одихе, оправляться стало труднее. И ещё труднее — после Либерио, когда Микаса просыпалась в пустой квартире, которую уже никогда не разделит с Сашей; и ещё труднее после начала Дрожи Земли; и особенно труднее с тех пор, как они вернулись сюда. В ночи, когда Эрена не было рядом, её кошмары ощущались реальностью, заменяя собой пространство вокруг неё и внутри неё, засасывая неумолимым притяжением в себя. Даже проснувшись, она не могла полностью от них сбежать. Сегодня ночью было не так плохо, как вчера, но… ей всё так же сильно хотелось вернуться в объятия Эрена. Самое безопасное место на свете. Сердечный спазм повторился, отдаваясь теперь не только болью. Она безмерно устала, ей было холодно и одиноко. Она впервые с их воссоединения так долго его не касалась, и скучала по его лихорадочному жару, по его заземляющей твёрдости. После этого наваждения ей не хватало уверенности, что с ним правда всё в порядке. Изо рта вырвался поток воздуха. Пальцы несильно пощипали за щёки, а потом руки потянулись за жидким мылом для умывания. Пока Микаса натирала кожу, отросшая чёлка намокла и неприятно налипла на лоб и уши — стоило бы подрезать, но у неё просто рука не поднималась. Эта часть причёски осталась нетронутой с тех пор, как её стригли в последний раз, и она не хотела её укорачивать, даже если в глаза полезет и будет мешать. Вон, у Эрена даже чёлка отросла до самого подбородка, но его длинные волосы только сильнее красили. Она смыла всё водой, прежде чем потянуться за полотенцем и вытереться насухо. Какое же оно было мягкое, невероятно пушистое и приятно пахло чем-то сливочным и сладким, как и любое недавно выстиранное бельё. На самом деле ни к чему в этой ванной не получалось придраться, но с другой стороны — все эти прекрасные вещи существовали в том же мире, где стояли руины форта Слава. Микаса каждый день, все последние десять лет вдалбливала в себя веру, что мир хоть и жесток, но и прекрасен тоже, даже если не могла с ходу поделить всё на белое и чёрное. А теперь… разве не жестоко, что эта мелкая роскошь королевского замка продолжает существовать, как ни в чём не бывало? Разве не прекрасно, что последние выжившие на возвышенном плато стояли вместе до конца? Она почистила зубы пастой, что пришлось набирать крошечной серебряной ложечкой из баночки и размазывать по щётке из полированной кости с золотым тиснением и щетиной из голубиных перьев. Она усиленно считала — тысяча-раз, тысяча-два, тысяча-три — чтобы мысли были потише. Чтобы их было поменьше. Об Эрене. О людях, которых он убил, и сколько их было тысяч. О том, сколько ей придётся считать, чтобы дойти до двух с лишним миллиардов, и остановится ли она, не дойдя до этой цифры. О том, какого чёрта она здесь делала. О том, что Эрен вложил лезвие ей в руку, обнажил перед ней горло и не собирался мешать, если она захочет лишить его жизни — ни сейчас, ни во сне. Она скучала по нему, так сильно скучала-скучала-скучала, и сам мир казался каким-то неправильным в отдалении от его объятий. Воздух, которым она дышала, ощущался чуждым, слишком напряжённым — но, наверное, ей нужен был этот момент уединения. Её легкие принимали воздух только когда Микаса делила его с Эреном, но его присутствие так сильно сжирало её, что не было сил разбираться в собственных мыслях. Но разве отсутствие его не делало всё то же самое? «Он подарил мне цветы», вернулась она к этой мысли, и захотелось плакать. Он был уверен, что её здесь не будет, и не имел причины, какого-либо её намёка, чтобы надеяться на другой исход. Он во дворе так удивился: был шокирован и насторожен, а потом настолько счастлив, что его радость можно было кожей ощутить; прижимал её к себе ещё сильнее, чем само земное притяжение; чуть не плакал, если судить по хрипло-влажному голосу. Он верил, что её здесь не будет — может, даже верил, что они больше никогда в жизни не увидятся, неужели она сотворила с ним такое? — и всё равно взял эти два цветка с собой. Потому что они напомнили ему о них. А потом подарил ей, в мучительно-сладкой попытке подбодрить. Её папа тоже дарил маме цветы. Микаса зажмурилась, продолжая вычищать зубы. Из всех родительских романтических жестов, которым они подражали этим вечером, цветы ей понравились больше всего. Восемнадцать, девятнадцать, двадцать. Она выплюнула мятную мыльную жижу в раковину, прополоскала рот и, выключив воду, закрыла банку с пастой. Вещи отправились обратно на свои места, но на середине она резко остановилась. Может… ей стоило отнести щётку в ванную Эрена? Микаса чуть поморщилась. Это звучало чем-то слишком постоянным, но… какая разница, здесь или там? Эта маленькая деталь всё равно её не проклянёт. Она слезла от стойки быстрее, чем утонула бы в слишком долгих сомнениях или пустых рассуждениях. Зубная щётка была зажата в ладони. Никому хуже от этого не станет. Несмотря на всю аккуратность, звук всё равно вышел такой, будто не она приземлилась на ноги, а упал мешок с картошкой — такой же неуклюжий, кривой и идиотский в королевской уборной. На секунду, пока раненая нога приходила в себя, перед глазами заиграли солнечные зайчики. Микаса зажала стойку обеими руками, чтобы не начало шатать в стороны. Сквозь стиснутые зубы прорезался слабый выдох, тело накрыло волной ужаса. Казалось, если она откроет рот — завопит. Микаса привыкла видеть кошмары, но не испытывать боль. Не такую, не так долго. Как же ей она надоела. Сквозь пульсацию в самом черепе она напомнила себе, что способна сделать всё в одиночку — без оглядки на то, как она должна была передвигаться, и как не должна была сегодня утром. Она могла справиться сама. Но путь от этого ближе не стал. Вернувшись в комнату Эрена, она нашла только новый повод для паники — его нигде не было. Ей было достаточно плохо и больно, она устала и хотела просто лечь и послушать его сердце. Она была так не готова его выслеживать; если придётся, она пойдёт на поиски, но… Дверь в его ванную была открыта именно так, как она оставила. Там было темно, но они изначально не озаботились включением какого-либо света. Микаса оттолкнулась от входной двери и неуверенно прошлёпала последние шаги, кажущиеся десятками километров, чтобы жаждуще глянуть в зазор, и действительно: Эрен стоял там в темноте, совсем один, и не шевелился. Его руки лежали по обе стороны от раковины. Он был похож на изваяние, как и во дворе, когда она его только-только обняла. Отсюда она могла видеть его в отражении битого зеркала. Он так склонил голову, что волосы падали на плечи. Тени и звёздный свет играли, создавая резкий контраст на изгибах его лица. Выражения его лица можно было испугаться. Его рот был сжат в плоскую линию. Остекленевшие глаза, сияющие под ресницами, яркие склеры и чернильные радужки были устремлены животным и незнакомым взглядом куда-то в пустоту. В последний раз она видела его настолько же пустым от эмоций, когда он смотрел на неё без капли тепла и с отвращением чеканил «я всегда тебя ненавидел». Глаза её собственного отражения по-детски округлились. Ей захотелось отвернуться, но невозможно было оторвать от Эрена взгляд, от того, как его тело частично поглощали тени и скрывали в чёрной пустоте. Её снова охватило сильным и печальным чувством неизвестности — тем самым, от которого она не сможет полностью отделаться, наверное, никогда. Как они дожили, что человек у этого зеркала был её Эреном? Но потом он её заметил. В мгновение ока его будто подменили. Микаса видела, как из его тела вырвалась вся жёсткость, будто обрубили какую-то верёвку. Его голова тут же поднялась, плечи опустились. Его глаза ожили, в них будто вспыхнула жизнь и взгляд тут же стал мягче — и во всех этих переменах едва ли прошла секунда. У Микасы почти не было времени подумать, как называется эта новая боль в её груди, а Эрен уже оттолкнулся от стойки, развернулся к ней, сделал широкий шаг вперёд… Он врезался в неё быстрее, чем она осознала, просунул руки ей под мышки и поднял над полом. От его импульса он не смог вовремя остановиться (да и вряд ли он пытался) и в своих объятиях врезался вместе с ней в дверь за её спиной. На миг Микаса оказалась безнадёжна зажата между твёрдой и плоской деревянной поверхностью и тёплым, как костёр, телом Эрена. Она чувствовала на себе давление его груди, его бёдер, его тазовых костей. Он был такой тёплый, крепкий и реальный, что в эту секунду самой огненно-яркой связи, от которой можно было задохнуться, Микаса забыла обо всём на свете. Но потом он отстранился. Не очень далеко — просто отодвинулся от двери, чтобы её там не зажимать, хотя она всё ещё чувствовала ровное дерево своими выступающими позвонками и лопатками — но хватку он не ослабил. Эрен всегда, и в последние пару лет особенно сильно, казался ей таким крепким, непоколебимым, и несмотря на всю твёрдость его мускулистого тела (несмотря на то, какой скованной была она сама), они как-то… поддались друг другу. Столкнувшись настолько тесно, их тела не смогли сопротивляться и как будто соединились, растворились друг в друге. Мир вокруг крутился, как в алкогольной дымке. Руки Эрена, что её обнимали, самые любимые и нужные ей якоря, нестройно качали её в стороны. Микаса забыла, как дышать. Но за неё долго и глубоко дышал Эрен — его нос уткнулся в её шею, его губы уткнулись чуть выше её ключицы. Её шарф ослаб и сполз настолько, что она чувствовала его мягкий и горячий рот своей кожей. И его слова она почувствовала быстрее, чем уши их осознали. — От тебя, — лихорадочно прошептал он, — так обалденно пахнет. Она сглотнула. Её сердце и лёгкие сжались и дрогнули, как сбившиеся с ритма танцоры, которые через секунду рухнут на землю. Как-то в детстве Эрен швырнул в костёр пустую жестяную упаковку из-под печенья, и тогда она заворожённо смотрела, как под давлением жара сталь почти сразу деформировалась, смягчилась и скукожилась, превращаясь во что-то новое и странное. — Ты… не подумай, — продолжал он. Он опустил лоб на её плечо, его брови были сдвинуты так крепко, что она чувствовала его болезненную морщинку через рукав тонкой ночнушки. — От тебя всегда х-хорошо пахнет. А сейчас? Боже, где ты это взяла? — он сделал глубокий вдох, шипя носом у её уха. — Помнишь, когда ты к нам только пришла? Когда мама напекла целый стол печенья с джемом? Ты им пахнешь. Что ты сделала, чтобы от тебя пахло маминым печеньем? Микаса не сразу осознала, что закинула руки ему на плечи. Для неё стало откровением, что в её кулаке так и была зажата зубная щётка. За его плечом она видела своё лицо в зеркале — свои румяные щёки, блеск в глазах. Она была похожа на иллюстрацию в книге, на набросок рядом с тёмными чернилами на старом пергамента, описывающими человеческий шок. — Э-э, — выдавила она. — Я умылась. Наверное… в мыле был сахар? Эрен фыркнул. — Серьёзно? — Н-ну… должно быть, он полезен для кожи. — Хм-м, ну, я поверю, — он вздохнул, и с его плеч будто рухнула другая привязанная котомка с напряжением. Эрен поднял голову достаточно, чтобы можно было положить подбородок ей на плечо, и какое-то время они молчали, оставляя между ними только звуки дыхания, сердцебиения и шорох трущейся друг о друга одежды, когда они подвигались удобнее. Они были такими неестественно громкими в её ушах. А потом он внезапно открылся ей: — Было так дерьмово. Мне так тебя не хватало. Ну что ж, на это она могла легко ответить. — Мне тебя тоже. — Я думал… м-м-м, что мне не будет хватать тебя в Марли, — сказал он. Слова вырывались будто с болью. — Когда прошли первые два дня, до меня вдруг дошло, что это первый раз с первой нашей встречи, что я так долго тебя не видел. До этого, даже когда я сходил с ума и ни с кем не разговаривал, ты была рядом, я тебя видел. А потом я ушёл, но… Микаса, ты бы знала, насколько я ненавидел каждый час вдали, но какие же это были цветочки. Тогда я хотя бы знал, что рано или поздно мы увидимся снова, надо только потерпеть. И… я знаю, как это прозвучит, но я знал, что ты тоже по мне скучаешь и хочешь, чтобы я вернулся, но я не об этом. Просто… последние пять дней… они были такие… Эрен сдерживал себя через предложение, а теперь и вовсе не смог договорить. Микаса хотела сказать ему… какое-то утешение. Заверить ещё раз, что она безмерно за ним тосковала, сказать, что в разлуке она чувствовала себя разорванной и выпотрошенной навстречу ветру — но она чувствовала, что он сейчас скажет что-то ещё. Он начал двигаться, поворачивая их сплетённые тела и откидываясь на дверь вместо неё. Когда послышался глухой стук его плеч, Микаса снова увидела его лицо полностью — по ощущениям, последний раз был слишком много времени назад. В комнате снова посветлело; в его глазах посветлело. Микаса нервно дёрнула губами, бросая взгляд к окну — какое облако ни закрывало вечерний звёздный свет, сейчас оно уплыло, и всё оказалось залито спокойными синими тонами. Зрачки Эрена сузились настолько, что она видела весь цветовой узор на его радужке. Насыщенный травяной зелёный цвет по центру. Ровное кольцо по краю, тонкое и тёмное. Между ними — глубокий изумрудный карман, улов удачливого шахтёра, собранный в идеальный круг. Тонкие вихрящиеся линии, спускающиеся к центру, были такими бледными, что неясно, зелёные они были на самом деле или голубые. В его глазах на самом деле было больше голубого, чем она иногда вспоминала, но в смутном звёздном свете цвета всё равно сияли, переплетаясь, танцуя и мягко ложась друг на друга. Как самые настоящие драгоценности. У него были самые красивые на свете глаза. — Если бы… — выдохнул он, и в его голосе слышалась нерешительность, будто он не до конца решил, что хочет это говорить, но в глазах осела твёрдость и искренность любых слов, которые сейчас прозвучат. — Если бы тебя здесь не было, я не знаю, что я бы делал, — признался он. — Я не хочу этого знать. Черты его лица не могли найти окончательный покой. Эрен продолжал покусывать щеку изнутри, его глаза жмурились и закрывались от невыразимой боли, но он тут же их открывал, будто не мог позволить себе не смотреть на неё. Мышцы и сухожилия на его шее — гладкой, бескровной и невредимой — дёргались и напрягались, пока он боролся с собственными словами. Микаса так не привыкла видеть, как Эрен пытался сохранять ледяное самообладание. Ей почему-то подумалось о море посреди зимы, если оно могло настолько замёрзнуть, и могучих волнах, что наталкивались на чёрную корку толстого льда. — Я не буду, — продолжил он низким голосом, — просить, чтобы ты осталась. Я и тогда не просил, ты же помнишь — и никогда не попрошу, если ты вправду захочешь уехать. Но я не знаю, что в этом случае буду делать, — он рвано, едва заметно покачал головой. Микаса слышала, как в его груди слишком резко стукнуло. Он почти молил, чтобы она поняла его. — Я бы… как-то справился. Я бы придумал, как не сойти с ума — у меня не осталось бы выбора, потому что я должен обеспечивать вашу безопасность… но Микаса, я не знаю, что я бы сделал и на что это было бы похоже. Я не… — Но тебе не пришлось справляться, — перебила она, запуская свободную руку в его волосы. Пальцы коснулись его уха. — И сейчас не придётся. «И не придётся никогда», подсказало сознание, но этих слов она произнести не смогла. Она не могла заставить себя дать эту клятву. — Эрен, я здесь, — пообещала она вместо этого. — Ты здесь, — повторил он набожно, как молитву у чьей-то иконы, а потом прикрыл глаза и откинулся на стену, растягивая губы в едва ли весёлой улыбке. Он покачал головой. — Знаешь, я всё ещё должен отругать тебя за беготню на лестнице, но… я до смерти рад, что ты ко мне бежала. Микаса закрепила эти его слова, вплела их в каждый стук своего сердца. — Я не могла по-другому, — честно ответила она. Эрен кивнул сквозь рваный выдох. — Угу, — он вздрогнул всем телом, а потом обмяк и угукнул ещё раз. Её сердце колотилось примерно так же быстро, как и в той дурацкой пробежке по всему замку. Разговор, кажется, застопорился, но Эрен продолжал держать её в объятиях, хоть и не так крепко прижимал её грудью. Он расслабился у стены, держа её почти на руках, что она смотрела на него сверху вниз. В голове её осталась только мысль, что в детстве они обнимались совсем не так. Дальше этого она попросту не могла думать. След от его губ на горле покалывал, вибрация его тихого голоса проникала ей в самые кости. Она смотрела прямо на него, на все тени, что скользили по его лицу — и его грудь, вздымающаяся и опускающаяся, ощущалась острее её собственного дыхания. Она когда-нибудь в своей жизни была такой тёплой? Такой податливой? Прошло много времени, прежде чем Эрен открыл глаза. Она знала, что он думал о чём-то паршивом — он снова горько ей улыбался. — Микаса, — позвал он и качнул головой в сторону. — Что там у тебя? — А, — выдохнула она и показала ему сжатую ладонь. Было настолько оторвано, что такой обыденный предмет стал частью их личного момента, но случилось как случилось. — Я зубную щётку принесла. Ну… подумала, что так удобнее… — М-м, угу, — согласился он. — Весьма дальновидно. Микаса в жизни так сильно не краснела. Это ведь был не комплимент её находчивости, а её маленькое признание, что она пока не планировала ночевать в своей комнате — и его мимолётное принятие, будто так и надо. Он подарил ей нежную улыбку. — Давай её поставим. Эрен оторвался спиной от двери и опустил Микасу на пол. Ноги обожгло разочарованием, но горло затопило от благодарности. Эрен позволил себе потешить её гордость и обошёлся простым объятием за талию, как будто им просто нужно во что бы то ни стало продолжать друг к другу прикасаться. Он снова поднял и усадил её на стойку — и Микаса была благодарна. Так она хотя бы не видела своего отражения. У неё не было сил справляться со своим видом глупой, розовощёкой и хромой девчонки. — А, — невесело отозвался Эрен. — Я тоже зубы почищу. — А что ты делал, пока?.. — она запнулась, вспоминая посреди вопроса, с каким лицом она обнаружила его по возвращении. Она закусила губу, сожалея, что вообще подала голос, но… Эрена не покоробило. — С ума сходил. И он напоследок сжал её руку разок, а потом потянулся за своей щёткой. Микаса откинулась, упираясь сзади ладонями, хоть и не старалась специально освобождать его личное пространство. Они не были зажаты так же крепко, как в прошлый раз, но своим бедром он касался её колена, а пока возился с пастой, Эрен украл ещё с десяток прикосновений к её руке. Она так давно не видела, как он чистит зубы. Наверное, это был первый раз с тех пор, как они поступили в кадетский корпус с раздельными общежитиями. Он совсем не изменился — начищал так агрессивно, что оставалось удивляться, как он не расцарапал дёсны до крови. Микаса смотрела, как тени на его предплечье дёргаются туда-сюда в такт движениям, и когда он положил свободную руку ей на бедро, она просто подалась навстречу его запястью. Мир вокруг был спокоен как никогда. «Это тоже его родители когда-то делали?», подумала она. «А мои?» Эрен продолжал чистить — строго две минуты. Микаса была уверена, что это в него мама вбила; а ещё она думала, что его регенерация должна бы предотвращать любые болезни, в том числе кариес. А если он не будет исцеляться (Микаса решительно вдалбливала в себя мысль, что он будет исцеляться, даже если ей придётся напоминать) — это сохранит его зубы такими же белыми? В детстве они, кажется, не были настолько идеальными. Это в Марли он так изменился? Потому что в противном случае она заметила бы раньше, а после Марли он слишком сильно изменился. После Марли каждый сантиметр его тела стал острее, жёстче, крепче. Его черты так заострились, будто он сначала сильно исхудал, прежде чем снова набрать вес и укрепить мускулатуру. Его нос приобрёл более отточенный изгиб, линия губ стала тоньше. Видимые на его лице кости были похожи на острый церемониальный нож, а глаза оказались посажены намного глубже, чем она когда-либо помнила. Какие же красивые глаза. Пока он собирал волосы и сгибался над раковиной, Микаса признала очередные новые мышцы, очерченные тенями, над запястьями и бицепсами. В складках его рубашки смазалась светотень в каком-то странном лунном пейзаже, пока Эрен по-армейски сурово отплёвывался — а потом он резко выпрямился, похрустел шеей, его рука вернулась ей на бедро, а второй он промыл щётку… — Ты что, вырос? — спросила Микаса. Эрен моргнул, а потом на его лице расцвела широкая и очень довольная улыбка. — Правда? — пока Микаса находила, что ответить, он самодовольно выпрямил плечи. Его взгляд бегал от его отражения в зеркале на неё. — Ну, может, и так. Из своей старой обуви я точно вырос. В высоту тоже, как думаешь? Она кивнула, и улыбка Эрена стала совсем уж хитрой ухмылкой. — Я подозревал, на самом деле, — сказал он. — Я точно знаю, что папа к двадцати годам прибавил пару сантиметров. Он склонился, чтобы оставить зубную щётку в стакане — рядом с её собственной. Парный набор щёток. Зрелище было настолько домашним, что почти невыносимо было смотреть. Эрен склонился к ней поближе — настолько легко, что он мог этого движения не осознать. — И как, тебе всё нравится? — с интересом спросил он. Микаса перевела одни глаза к зеркалу, встречаясь с ним взглядом. — Что нравится? — Ну, весь этот дворцовый пафос. Золотые гравировки на зубных щётках, прости господи. Я в моменте не знал, куда ещё можно пойти, но я точно знаю, что никому из нас эта роскошь и даром не сдалась. — Я скорее соглашусь. Ну, это всё мило, но я правда не… — Микаса хмыкнула. — Тебе ли не знать, что мне всё равно. На роскошь, в смысле. Главное, что ты здесь. И несмотря на все усилия, она предательски отвела глаза. Как будто призналась в чём-то, чего Эрен ещё не знал. Но ему эти слова только пришлись лишний раз по душе. Он улыбнулся — удивлённый, довольный и бесконечно красивый. — Конечно… да, конечно. И мне тоже всё равно. Пока ты здесь. Эх, Микаса если бы ты знала, — пробормотал он, меняясь в лице. Микаса переплела их пальцы, но он покачал головой, стараясь взять себя в руки самостоятельно. А потом он снова склонился к ней и невероятно тяжело вздохнул. — Прости, — сказал он, звуча как скрежет столкнувшихся камней. Его глаза, вспыхивающие зеленью, долго смотрели на их соединённые руки, а потом он поднял к ней голову. — Прости, пожалуйста. — Всё хорошо, — тут же сказала она. — Снова голова? — Нет-нет. Не в этом смысле, я просто… — он замешкался. — Когда я говорю, что… мне тебя не хватало. Или что мне плевать на всё, пока ты здесь — это настолько не передаёт, что я чувствую, что мне самому обидно. — Я всё понимаю, — Микаса сжала его руку крепче. — Я тоже… Чем дольше тебя не было, тем труднее мне было здесь дышать. — Да, я то же самое чувствовал, — покивал он. — Я еле соображал. Я уже говорил, я думал, что тебя здесь не будет, и я… я не… Он замолк, явно не собираясь когда-либо договаривать — но она всё поняла. Несмотря на то, что она в самом деле собиралась уехать к тому времени, как Эрен вернётся; несмотря на то, что прямо сейчас она держала его за руку и впитывала в себя тепло его тела, сама мысль о том, что он приедет в замок и никто его не встретит, что он просто пойдёт в свою спальню, усталый, измученный и одинокий, и ляжет в холодную постель, разбивала ей сердце. Если бы она бросила его в таком положении, она бы до конца дней себе этого не простила. Они смотрели, как меняются выражения друг друга — он смотрел ей в лицо, а она наблюдала за ним через зеркало. Взгляд с каждой секундой становился всё голоднее — что его, что её. Ей никогда не надоело бы смотреть на его лицо. В принципе, на него. Он вырос в невероятно красивого мужчину — в форме и чертах его лица проглядывалось что-то благородное, в изгибе его челюсти и бровей было что-то царственно-волевое. Ей всю жизнь казалось, что Эрен — принц, вышедший из сказки. И теперь она думала, что это недалеко от правды. Сейчас она осознавала, что о нём напишут книги. Его историю будут пересказывать следующие… тысячи лет. Не будет ни одной религии, которая вычеркнет его имя. Которая вычеркнет то, что он сделал. Будут книги, будут песни, будут детские игры. Во всём оставшемся мире не вырастет жизни, которую не коснётся его тень. И выглядел он соответствующе. Он был высоким, сильным и эффектным, кожа отливала бронзой, а глаза сияли огнём. Даже сейчас, в чём-то настолько неприглядном, как помятая походная рубашка с расстёгнутой половиной пуговиц и где-то забытыми галстуком и пальто, в Эрене чувствовалась самая царственная жилка, если не сказать ещё серьёзнее. В Эрене была самая непреодолимая сила притяжения, которая теперь сместила весь мир на свою личную орбиту. Он едва встал с постели, едва достиг двадцати лет — и его лицо уже внушало больше уважения, страха и преданности, чем портрет любого короля в этих стенах. Рама зеркала была исполнена из тёмного золота, скрученного в тяжелый узор с вырезанными острыми и непохожими на себя лепестками лилий. На углах лепестки завивались в декоративные узелки, направленные внутрь, чтобы не отвлекать внимание от отражения. Образ Эрена в этом отражении и потенциальном портрете мог быть абсолютно идентичным. А ведь и правда — Эрен сейчас стоял ровно и гордо, с расправленными плечами и ровным выражением. Странное, окутавшее комнату потустороннее освещение вполне могло бы стать палитрой для позволившего вольность художника; или выцветшей за годы и сотни лет масляной краской. Его плечи были широкими, как раз, чтобы выдержать вес всего мира. Руки были сильными — идеально для пальцев, придавших миру новую форму. Лихорадочный блеск в его глазах был как маяк, ведущий человечество в новую эпоху. Картина вышла бы славная. И Микаса была в ней такой же значимой половиной. Эрен почти весь был прислонён к ней. Его руки были рядом — одна, с которой она переплеталась пальцами, на колене у бедра, другая была в считанных сантиметрах от её тела. Его белая рубашка сочеталась с шёлком её ночной сорочки. На фоне её повёрнутой тонкой талии его тело казалось ещё шире; на фоне её тонких рук его собственные выглядели ещё больше. Красная полоса её шарфа, ослабленного настолько, что он скорее укрывал шалью её плечи, служила смелой долей агрессии в композиции. Без Микасы — такой темноглазой, румяной и до одури влюблённой — этого удачного портрета просто не будет существовать. Она закрыла глаза, чувствуя, как начинает подкатывать тошнота. Об Эрене расскажут истории — но что скажут о ней, преданно стоящей рядом с ним? Она знала, что все подразумевают. Знала, какие разговоры ходят. Из уважения к Эрену почти все называли её леди, но она прекрасно понимала, что подразумевали паршивое «любовница». Флок в церкви почти в лицо назвал её его содержанкой. Микаса не могла заставить себя волноваться о мнении столичной элиты на её счёт — но также не могла смириться с тем, что её запомнят частью его прихлебателей и соучастницей его преступлений. И всё равно не могла дышать без него. У неё был шанс. Эрен сам предоставил ей шанс, и она не смогла им воспользоваться, потому что пока Эрен жив — Микаса будет к нему тянуться. Пока она сама жива — она будет его любить. Тошнота скрутилась канатными узлами в животе и послала горькую желчь на язык. Она ослабла, приземлилась головой на его плечо и уже не знала, пытается ли она протянуть руку, или попросту сдаётся. Она не знала, чем эти действия в её случае будут отличаться. — Ми… ка-са, — пробормотал он её имя, три почти самостоятельных слога. Она чувствовала, как грохочет вибрация от его голоса. Она вцепилась в его руку. Эрен продолжил почти шёпотом, звуча шорохом змеи в высокой траве: — Ты очень красивая, ты знала? Корявые узлы в её животе напряглись, когда через них пробежала насмешливо-тонкая ниточка тепла. «Он подарил мне цветы», вспомнила Микаса, и не знала, что с ними вообще делать. Когда Эрен двинулся, Микаса повернулась вслед за ним, словно луна в земном притяжении. Она отвернулась от их отражений, и когда открыла глаза, в центре всего оказался Эрен. Их зеркальные отражения, поглощённые восхищением друг от друга, остались только мерцанием на боковом зрении, потому что Эрен повернулся к стойке боком и теперь смотрел прямо на неё. Он убрал свою левую руку из её хватки, вместо этого предложив правую, и Микаса обхватила его ладонь всеми десятью пальцами. В его венах ровно стучал пульс, умиротворяя и возбуждая одновременно. В этой крови было столько силы. Весь мир был сосредоточен в этих руках, которые собрали цветы в подарок ей. Из её головы выветрились все мысли, оставив только порыв смотреть на него. На его смуглую кожу, каштановые волосы, изгибы горла и ключиц. На изумрудно-летнюю зелень его глаз и огонь, что таился под полуприкрытыми веками. На его длинные густые ресницы, отбрасывающие тени на глаза. Краем глаза она видела, как он сжимал и разжимал кулак, но не могла оторвать взгляд от его собственных глаз. Она следовала за каждым их рваным движением, пока он медленно прослеживал её черты: тонкие линии бровей, изгиб носа, шеи, впадинку между ключиц, угол плеч, мягкую грудь — и между всем этим его взгляд неизменно возвращался к её губам. Её сердце верно и стремительно ускорялось, разгоняя горячку с кровью по всему телу, до самого мозга костей. Она никогда не чувствовала себя настолько взбудораженной — ни в пылу битвы, ни в радости празднования. Она никогда не чувствовала себя настолько взбудораженной — и тем не менее, глаза медленно закрылись. Она не могла выдержать его жаркого взгляда. Эрен что-то тихо, нежно пробормотал — его дыхание заструилось на её губах. От него пахло мятой и теплом его кожи, и с новым вдохом грудь Микасы тяжело поднялась. Она никогда не чувствовала себя настолько взбудораженной. Никогда не чувствовала себя настолько живой. Она почувствовала, когда он придвинулся ближе — словно её внутренний компас отреагировал на магнитное смещение её северной звезды. Она никогда не чувствовала себя настолько взбудораженной, настолько живой, настолько существующей в моменте, в собственной коже, в собственной душе — и одновременно с этим никогда не была настолько напугана. Эрен подался, чтобы её поцеловать, и Микаса отвернулась. Она вздрогнула, когда его губы опустились на её шею. Его поцелуй был таким мягким и нежным, таким горячим и сладким. Она чувствовала его до кончиков пальцев на ногах — как разряд электричества, как молнию, что ударила в шаге от неё. Каждый нерв в её теле горел жизнью и пел — от восторга и тоски, неуверенности и предательства, желания и горя, любви и отвращения — ноты наслаивались друг на друга, складываясь в самую прекрасную, всепоглощающую и разрывающую её душу песню, настолько пробирающую, что перепонки могли этого не выдержать и лопнуть. «Перебор», гремело её сердце, словно атакующая кавалерия. «Перебор, перебор, это перебор». Она ещё не была готова к этому, даже на шаг не подошла к готовности — всего час назад она видела кошмары о его смерти, меньше дня назад она сходила с ума от мысли, что они больше никогда не увидятся, и до сих пор не знала, какого чёрта всё ещё здесь находится. Она не знала, чего Эрен от неё на самом деле хочет, и насколько в этом серьёзен. Пожары, которые он оставил на континенте, ещё не потухли. Кровь, пролитая им, не высохла. Микаса вцепилась в его руку, как в спасательный круг посреди океана. Она так сильно закусила губу, что язык обожгло огнём и металлом, и только чудом она не пустила кровь. — Эрен, — взмолилась она, отчаянно ненавидя собственный голос: девичий, хриплый, жалобный; бесконечно слабый. Он вдохнул, вбирая в себя сахарный аромат её кожи, будто только что всплыл из глубины. — Ладно, — сказал он без вины и без горечи. Скорее, терпеливо и нежно, всего на чуть-чуть не доходя до снисхождения. — Ладно. Микаса ясно услышала «ещё рано», которое он не стал говорить. Её веки разлепились, свет из окна ощущался ярче, чем когда-либо. Их отражения в зеркале, окутанные золотыми лилиями, сияли великолепием. Эрен уткнулся в её шею, что скрыло почти всё его лицо, но зато Микаса ясно видела саму себя — дикий мокрый блеск её бесцветных чёрных глаз, приоткрытые губы и красные щёки. Она выглядела перепуганной, и даже хуже того — и не выносила собственного вида. Эрен задержался надолго. Он ждал, пока от её судорожного дыхания не перестанет трясти их обоих, пока её сердце не начнёт стучать нормально, а не будет рваться из груди наружу. Её хватка на его руке ослабла, и теперь не так походила на мертвецкую, и он посчитал, что она достаточно пришла в себя. Он поднял голову, его глаза лучились самой безграничной любовью и гордостью. Он отнял ладонь из её хватки, несмотря на то, как она не хотела отдавать, и его длинные загорелые пальцы легли ей на щёки. Эрен приподнялся, чтобы оставить сухой тёплый поцелуй в центре её лба, и это как-то утешило, хоть и вызвало новую порцию дрожи. — Ладно, — повторил он в третий раз, и теперь потянулся за её шарфом, чтобы бережно обернуть вокруг неё с таким же толком и расстановкой, будто надевал на неё свадебную фату или погребальный саван. — Хочешь вернуться в постель? Она как-то смогла кивнуть, и на этот раз, когда он распахнул для неё объятия, она прильнула к его груди. Она вжалась лбом в его шею, чтобы не смотреть в глаза, и как же была благодарна, что он не стал протестовать. Он с легкостью её поднял и перенёс к постели так осторожно, что она едва ли почувствовала движение со своего места на стойке. От всей этой эмоциональной кутерьмы её сердце так сильно накачало адреналином, что теперь, успокаиваясь, она чувствовала новую боль от спазмов. Было так нехорошо. Но она уже оставила свою зубную щётку в его ванной. Она могла показать ему свою боль. В отличие от прошлого раза, сейчас Эрен не ронял её в постель — стоп, это было вчера или сегодня? — но просто посадил её на краю, прежде чем отстраниться и погладить её по голове. — Подожди секунду, — сказал он, делая шаг назад, и Микаса не смогла остановить подкатывающую панику — что на самом деле она его обидела, что он сейчас уйдёт, чтобы зализать сердечную рану, которую она оставила… Но он отошёл не далее, чем к своему комоду. Пока приливы страха оседали и пропадали, Микаса смотрела, как он роется в одном из ящиков — а потом он швырнул ей что-то, и она поймала. Это была пара носков. — Давай, обувайся, — сказал он, возвращаясь к постели. — Почему ты так и ходишь босая? На дворе через сколько ноябрь будет, через неделю? Это тебе не Шиганшина, простудишься. Он шумно плюхнулся на матрас и пополз к тому месту, где остался беспорядок от их прошлого сна. Без единого колебания он протянул к ней руки, Микаса с облегчением уступила — и он притянул её в объятия. Их тела прижались друг к другу в этой новой и опьяняющей близости, но на удивление, она не напрягала Микасу так, как странное и почти мгновенное изменение их статуса-кво. Наверное, потому что она могла понять эмоции, что стояли за всем этим. В их детстве и самой ранней юности они достаточно раз спали бок о бок — в холодные и мрачные первые недели после её переезда к Йегерам ей нужно было успокоение; в бесконечной суете лагеря беженцев им нужно было человеческое тепло. Сейчас она отчаянно нуждалась и в том, и в другом, и Эрен жаждал с ней этим поделиться. Это навевало ностальгию. В первые её дни в Шиганшине, когда она от остаточного шока едва могла разговаривать, Эрен с огромным удовольствием взял на себя роль её защитника. Ему это настолько понравилось, что… может, даже чересчур. Микаса сейчас отказалась зацикливаться на всём, что случилось в охотничьей хижине и укорять саму себя за то, что позволила его несуществующим сияющим доспехам себя ослепить; но в любом случае — это было чем-то большим, чем просто кровавый гнев девятилетнего Эрена. Он после этого был невероятно добрым к ней. Он отвечал за неё, он совал ей в руки еду, он защищал её от кошмаров, и когда обещал, что она в безопасности, своим видом он действительно заставлял в это поверить. Самое безопасное место на свете. Она уже не верила в любое понятие безопасности — особенно, после всего, что он сделал и чему она была свидетелем. Ни одно место, где люди на континенте укрывались от его резни — ни один форт, ущелье или церковь — не выдержало. Два с лишним миллиарда. И даже на острове — три тысячи двести девяносто семь. Если бы тебя здесь не было, я не знаю, что я бы делал. Я не хочу этого знать. Микаса тоже не хотела. Металлические декоративные вставки на стене в его комнате почти были похожи на зеркальную раму — те же стилизованные лилии, закрученные узоры. Она уставилась на лепестки, лениво считая их и пытаясь определить, сколько имён погибших должно поместиться на одном лепестке. Что с ним происходит? Впервые Микаса всерьёз задумалась о том, почему Эрен мог так себя с ней вести. Почему он держался за неё, как за спасательный круг? Почему смотрел, как на раскрытый атлас звёздного неба? Где-то ниже на стене её боковое зрение уловило блеск одного из лепестков — свет из окна как раз упал на металл и теперь отражался ей в глаза. Микаса постаралась сосредоточиться на этом кусочке серебра, несмотря на то, что время от времени его закрывала вздымающаяся от дыхания грудь Эрена. Что с ним происходит? Что же с ним происходит? — М-м, эй, — проворчал он. — Микаса, носки. И без предупреждения он выскользнул из-под неё. Микаса тут же нахмурилась обдавшему её холоду, но Эрен забрал из её рук пару носков, о которой она успешно забыла, и сел на колени, полностью закрывая собой свет. На секунду у его головы образовалась серебристо-белая корона из света, но он двинулся — и образ смазался. Микаса даже немного опешила, она могла бы поклясться… — Господи, какая же ты ледышка, — проворковал он, ставя её ногу на свои колени. — У тебя кости изнутри замёрзнут, ты об этом не думала? — Вообще нет. Эрен нахмурился, но вроде бы не её ответу, и с такой лёгкостью, будто привычной, он начал разворачивать носки и по одному надевать на её тонкие босые ноги. А потом он снова упал рядом с ней, схватил одеяло и вот так её обнял. — Ну, вот. Так я могу хотя бы тебя согреть. Стало лучше? Микаса до сих пор осознавала, что сейчас произошло. — Э-э, да. Спасибо. — Угу. Я знаю, они на тебя большие… — он был абсолютно прав, его носки свисали на её лодыжках как гардины. Она никогда раньше не носила его носки, но почему-то внутри осело фантомное чувство узнавания — примерно такое же, какое вызывал образ Эрена, освещённого луной. — …Но лучше так, чем босиком. Или хочешь, я схожу, заберу что-нибудь из твоей комнаты? Микаса тут же слабо сжала его рубашку, пальцы легли между пуговиц. — Не хочу. — Да… и я не хочу, — он хмурил брови, глядя вниз на неё. — Тебе вообще есть, что носить? — Хистория недавно кое-что подарила. — Хм-м. Но тебе здесь… тебе не холодно было? Я думаю, ты же не носила… — он многозначительно обвёл пальцем её шарф. Микаса покачала головой и подалась ближе. — Было терпимо. У меня были… — в голове звякнула знакомая нота, и теперь резче, чем когда-либо. — А. Эрен, я же спросить хотела. Он подвинулся, чтобы между ними оказалось небольшое пространство, и они могли лучше друг друга видеть. В его глазах снова был этот взгляд, будто он пытался поглотить её целиком, и если не сможет — то случится что-то плохое. — Что? Знакомые слова вертелись в её голове, вертелись на языке, готовые вырываться наружу — и всё же, вопрос было тяжело задавать. В этот раз ей не хотелось услышать в ответ «нет». Пальцы задёргались на его груди. Её до сих пор шатало в тумане неопределённости — она не знала, что он творит, что с ним происходит и по какой причине. Он очевидно был рад её видеть. Он был в полном восторге, что она не уехала. Она была нужна ему — она знала это так же, как и факт, что на рассвете встанет солнце; она знала это так же, как и факт, что он отчаянно нужен ей. Но эта потребность была далеко не равнозначной. Он выглядел в порядке. Во дворе. Ещё до того, как он её увидел, как она на него налетела. Конечно, сказать, что она переменила его настроение своими объятиями было на уровне обзывательства урагана «сквозняком», но даже до этого он с ума не сходил. Может, он был немножко насторожен и говорил чуть-чуть неестественно — может, с духом собирался, она не знала. Она не знала его так, как ей казалось всю жизнь. Но знала одно — его потребность в ней была далеко не той же, как её в нём. Она не имела ни малейшего понятия, чего Эрен от неё хочет, и в какой момент жизни он вбил эту хотелку в свою голову. У основания глотки бултыхалось что-то жаркое и кипящее, что-то когтистое и по-собственнически жаждущее. — В понедельник, — начала она. Напряжение тут же пронзило руку Эрена, и его пальцы, лежащие на её локте, сжались в кулак. — Я пошла проведать Хисторию и увидела, как кто-то оставил мне кучу одеял. Я сначала подумала, что ты попросил кого-то их принести. До этого ты… постоянно следил, чтобы в моей комнате было тепло. — Да, ты же сама никогда не… — Я несколько дней думала, что их принесли по твоей просьбе, — продолжила Микаса, и Эрен тут же заткнулся. — Но вчера, когда мне снимали швы, я спросила медсестёр — они сказали, что сами захотели их мне принести. Она ненадолго замолкла, вспоминая, насколько опустошённой чувствовала себя после этой новости. Стоило ли рассказывать Эрену? Хотя он и так, наверное, по её лицу всё увидел. — Но это не всё. Они сказали… что в понедельник утром они внезапно начали переживать, что я могу замёрзнуть, бросили все свои дела и принесли мне одеяла. Они не поняли, откуда это в них взялось, и вроде бы, это их даже не смутило. Но я подумала… — Что я мог на них повлиять? — ровно закончил он. Микаса кивнула. Зубы закусили нижнюю губу — даже здесь, в его постели, в его объятиях ей хотелось, чтобы этот жест исходил от него. Ей было нужно, чтобы он думал о ней, отдельно и особенно, переживал за неё и хотел поухаживать, даже если они окажутся в разлуке. Эрен упал на спину, уставившись в потолок. Она снова видела его профиль, своего триумфального полководца на монете. Их ноги всё ещё были переплетены — его мягкие носки согревали ей стопы, её колено грелось между его бёдер. — Может, и мог, — в итоге пробормотал он. — Скорее всего. Звучит как то, что я мог сделать. Микаса, честно, я плохо помню то утро. Могу наверняка сказать, что в какой-то момент меня стошнило, и всё, — он убрал руку с её локтя, чтобы запустить в свои волосы. Он так и смотрел в потолок, а Микаса смотрела на него, пока он не решил добавить: — Да. Логично, если это действительно будет что-то моё. Я постоянно тогда думал, что у тебя холоднющие руки — и это не первый раз, когда я неосознанно отдаю кому-то приказы. — Такое уже было? — спросила она, но её любопытство предательски погребло под собой слоем яркого и тёплого удовлетворения, будто сверху на солнечной подушке улеглась самая довольная жизнью кошка. Она не очень гордилась собственной радостью, но… Он вправду волновался. Ему было не плевать. Ещё до того, как он вернулся и узнал, что она всё это время ждала его — когда он думал, что она скроется из виду и его памяти навсегда. Эрен продолжил. — …Когда я был на Путях, я не специально, но запустил некоторые события. Это и так должно было произойти, просто нужен был толчок. И когда ты… не очнулась, я точно знаю, что пару минут держал Армина на месте и запрещал двигаться, — он задумчиво хмыкнул. — Я мог бы вообще всем запретить шевелиться. Для меня просто… весь мир остановился. Когда я думал, что… Он покривился и не смог договорить. Она взяла его за руку. Их ладони переплелись, и Эрен большим пальцем погладил её костяшку, прежде чем переместить этот замочек из пальцев со своей груди на её сердце. Казалось, Микаса сейчас растает. — Но я жива и здорова. — Неправда, — отрезал он, выглядя таким виноватым. Микасе так хотелось, чтобы она могла сгладить это его выражение лица, чтобы он действительно был не виноват. — Правда, — попыталась она подбодрить, но Эрен покачал головой. — Ты не здорова, а выздоравливаешь. Есть разница, — в очередную паузу он наконец повернулся лицом к ней. Его брови нахмурились. — Сейчас что-то болит? Хочешь, я чего-нибудь принесу? — Не нужно, всё хорошо, — клятвенно заверила она, сжимая его руку. — Я просто устала, вот и всё. В его взгляде открыто читалось недоверие и обвинительный скепсис, в сжатой челюсти — решительный отказ закрывать эту тему так просто. Что-то в его выражении заставило её сердце встрепенуться. — Я… плохо спала, пока тебя не было, — призналась она. — Нога болела? Или кошмары снились? — Кошмары. Перед глазами тут же возникли образы: Эрена, холодного и ненавидящего её; Эрена, мёртвого и ещё тёплого; Эрена в её окровавленных руках, а снаружи ничего так и не изменилось. Она тут же до боли зажмурилась, чтобы отогнать эти сцены и вжалась в плечо Эрена, в его жар, в пульс его растекающейся по венам крови, в запах дешёвого мыла и резкий, пьянящий запах его пота — живой-живой-живой, живой-живой-живой. — Микаса, — надтреснуто позвал он. — Прости меня. Я не хотел, чтобы ты так страдала. — Ты не виноват. — Нет, я… — Они не все из-за тебя, — поправила она. — Самый худший был… К горлу подкатил спазм. Как же она не хотела об этом говорить, но… может, он мог и это её волнение успокоить. Сказать ещё раз, что у неё бы никогда не поднялась всерьёз рука его убить, что она бы никогда не узнала, каково это, когда его жизнь разливается по её рукам — каким ничтожным был бы вес его отрубленной головы в её ладонях. Дыхание начало душить, и Микаса распахнула глаза, чтобы увидеть перед собой гладкую и невредимую кожу его горла. Ей сейчас хотелось провести по ней пальцами, убедиться и утешить себя, но прямо сейчас она не доверяла собственным рукам. — М-мне снилась… Дрожь Земли. Не каждую ночь, но в тот раз мне снилась она… и даже не это было самым страшным. Я в основном… помню тебя, если бы я… если бы я тебя… Эрен тут же потянулся к ней, прижимаясь лбом к её макушке. — Ох, Микаса. Ты поэтому спрашивала, знаю ли я, что ты собиралась тогда сделать? Она покивала ему в шею, задевая носом целую и тёплую кожу, под которой билась жилка. Живой-живой-живой. — Не волнуйся, всё хорошо. Я не злюсь на тебя, ты же понимаешь? — Ничего не хорошо! — задушено чуть ли не прохныкала она. Её не волновало, злится ли Эрен — это она тонула в ледяном ужасе от осознания, что должна была сделать. — Эрен, я до сих пор чувствую, как твоя кровь льётся мне на руки, и везде! Я помню, как твоё тело пропало! Твоя голова… была такой лёгкой! И даже тогда это ничего не остановило, никого не спасло — значит, ты зря умер, я зря тебя убила! — Эй. Эй-эй, — зашептал он. — Микаса, ты меня не убила. Ш-ш-ш, ты не убила. Ты бы не стала меня убивать… помнишь, как тебе было тяжело решиться, даже если это могло кого-то спасти? Если бы это никого не спасло — ты бы изначально не решилась. И я в любом случае не стал бы на тебя сердиться. — Да, я знаю, — «потому что ты вложил в мою руку открытую бритву и подставил горло». Как же ей хотелось бы, чтобы этого эпизода изначально не происходило. Микаса сдерживала слёзы, и как же ей сильно-пресильно-пресильно хотелось. — Но я чувствовала всё это, и тебя не было. Ты должен был вернуться днём, я переживала… — Тебе прошлой ночью это снилось? — спросил он таким же мерным, успокаивающим её тоном. Но в словах, как в тёмных глубоких морских водах, спрятался какой-то намёк. Она, не понимая, жалобно кивнула. — Я ждала тебя. С того утра, как мне сняли швы. Я тогда решила, что ты должен со мной нормально попрощаться и в последний раз объясниться за ресторан, — она шмыгнула носом. В этом кошмаре на самом деле была только его вина, и от этого она его отговаривать не собиралась. — И ночью мне это приснилось. Его тело охватило напряжение. Микаса чувствовала это в его груди своими пальцами, зарывшимся между пуговиц, чувствовала это в обнимающей её руке, чувствовала в бёдрах, что обхватили её колено. Он снова пробормотал «прости меня», вроде бы даже тем же непонятно-спокойным голосом, но его свободная рука подвинулась и начала поглаживать её волосы. — Ты должен был вернуться в четверг, — сказала она. — Когда мы тебя не дождались, я начала нервничать, а потом мне приснилось, как я… — «тебя убиваю». Её губы не переставали трястись от воспоминаний. — Это был… самый реалистичный сон в моей жизни. Я видела форт Слава с высоты твоего титана, и все люди там… — А дальше? — Не знаю. Я проснулась и чувствовала твою кровь на руках… кроме неё ничего не было. Даже… д-даже… — Я понял, — сказал он, прижимаясь губами к её макушке. — Можешь не рассказывать. Я знаю. «Не знаешь», хотела настоять она. «Тебя там не было». Но ещё сильнее она хотела просто послушать его сердцебиение — поэтому придвинулась ближе, устроилась головой слева и отпустила его руку, чтобы положить ему на грудь. Здесь гулкое биение его крови был сильнее всего; его сердце стучало сильно и неумолимо, как военный барабан. Живой-живой-живой. Его опустевшая рука легла ей на талию. — Прости меня. Ей нечего было сказать. Она могла простить ему свою боль и всё плохое, что он ей сделал — но её преследовала рана, которую он нанёс всему миру, и не в её праве было это прощать. Как и она сама не собиралась извиняться за свой ответ. И что в итоге остаётся? Очевидный ответ был не менее очевидной насмешкой — остаются они, здесь. Вдвоём и вместе, потому что она не выносила разлуки. Эрен бы смог её отпустить. Он и так отпустил — принял её решение уйти без единого протеста и сам ушёл, не прощаясь. Даже если он не хотел знать, как бы ему пришлось справляться без неё, он уже сказал, что смог бы. Она была нужна ему в какой-то мере — но не в той же самой, как он был нужен ей. Кем бы он стал без неё? Микаса снова вспомнила, как в детстве ему нравилось играть в её защитника. Когда она перестала нуждаться в постоянной эмоциональной поддержке, он мало-помалу начал раздражаться её компанией, дерзить и отстраняться. С годами они сдружились крепче, стали ближе, но при всём пережитом к восемнадцати годам, Микасе казалось, что никогда Эрен не был так счастлив в их отношениях, как в самые первые недели. А ещё это было её дурацкой фантазией — ни разу не стали они с возрастом ближе. Все эти годы Эрен хранил бескрайний океан секретов между ними. Но даже тогда он любил быть чьим-то защитником. — Ты сам хорошо спал? — спросила она. — В поездке, в смысле. Ей хотелось, чтобы он больше никуда не уезжал. Эрен даже на секунду не замедлил поглаживаний, но под щекой она чувствовала, как его грудь высоко поднялась от глубокого вздоха, а в кожу застучало его сердце. Живой-живой-живой. Он обнимал её за талию. Он гладил её по голове. — Мне снилась ты. — Серьёзно? — её голос звучал мягче, чем хотелось бы. — Угу, — промычал он, зарываясь в её волосы и поглаживая наполовину выпавшую прядь между пальцами. — Мне снилось моё солнышко. В груди расцвела мрачная гордыня, пока тело начинала бить неприятная дрожь. В животе что-то сжалось. Место на шее, где Эрен её целовал, ощущалось раскалённым докрасна. Это такая была глупость, но её всё равно дёргало, когда Эрен вёл себя настолько романтично. Она задвигалась, но только ближе к нему прижималась. — Мне бы хотелось, чтобы ты не звал меня так. — Нет, разреши мне! — рявкнул он, словно она только что вывела его из какого-то транса. Он почти приказал ей, и Микаса хотела воспротивиться сильнее, но он тут же смягчился. — Пожалуйста… разреши мне. Это же не просто нежности… это факт. Она приподнялась на локтях. — Я не понимаю. Его глаза щурились и раскрывались снова, пока он что-то вспоминал. Эрен убрал руку с её талии, чтобы почесать собственную макушку, и тяжело вздохнул. Он был похож на ожившую картину. — Когда говорят «солнышко», это не просто чтобы посюсюкать, — попытался объяснить он, вроде глядя на неё, а вроде куда-то мимо неё. — Это просто название. Для девушки, которую… — он дико замахал рукой в воздухе, чтобы она поняла без слов. Микаса думала, что от румянца её щёки могут запросто вспыхнуть. Большинство людей не подобрали бы ей и наполовину такого доброго слова. — И так постоянно люди говорят! Называют «солнышко из детства». Это именно то, кем ты для меня была всю жизнь… и сейчас тоже, в каком-то смысле. Можно даже не вкладывать какое-то более серьёзное значение. Просто разреши мне так тебя называть. — Люди так говорят? — переспросила она, заливаясь новой краской. Щёки разболелись, но это новое смущение отогнало большую часть боли из её сердца. «Солнышко из детства» — звучало мило, но она слышала впервые. — Где ты такое услышал? При мне никто никого так не звал. Ничего в этом нового не было. Несмотря на годы её интеграции в большое общество, иногда пробел из уединённого детства выскакивал подобным образом. Она почти поверила бы, что именно в её личном незнании всё дело, если бы Эрен не смотрел на неё так странно. — Да, точно, — отозвался он без капли удивления. Он знал, что она подобных слов не слышала. До неё начало доходить, и Эрен наверняка это увидел, потому что сбросил какую-то маску притворства. Рука, которой он её гладил, упала к её спине. — Так говорили в Марли, — признался он, и это откровение пронзило её, как пулей. «Так говорили в Марли», отзывалось эхом по её сознанию и убивало все остальные мысли. Так говорили в Марли. Это было чудесным описанием. В воображении тут же рисовалась картина: детские едва переплетённые пальчики, оставленное шоколадное сердечко на школьной парте, протянутые в подарок цветы, вырванные с корнем. Розовые пухлые щёчки, неосознанно разделённые улыбки с дырками от выпавших молочных зубов. Слова сочились сладостью и невинностью, и Эрен был, наверное, последним человеком, который знал об их значении. Последним, не считая её — потому что он ей рассказал. Он поделился этим знанием, нацепил на неё, окутал традицией народа, который был им же уничтожен. Так говорили в Марли. — Они так всех называли, — продолжил он. — Жён, девушек, невест… любимых женщин. В нашем отряде в половине случаев только об этом и говорили — кто какую девчонку дома оставил. Я рассказывал о тебе, — его губы в этот момент обнажили зубы то ли в оскале, то ли в улыбке. — Частично я им набрехал, но в большинстве случаев мне даже приукрашивать не пришлось. А когда я сказал, что мы познакомились в девять, меня сразу начали дразнить, что я так и не перерос своё «солнышко из детства». Зубы сверкнули в потёмках. Уже привычно она заволновалась, что Эрен снова встрял в проблемы, что он ввязался в драку — но даже если и так, какая разница? Поссорился он, или подрался — люди, что над ним подшучивали, вне зависимости от реакции были убиты им в Дрожи Земли. Микаса внезапно сильно устала. — Поэтому… ты позволишь мне? — спросил он, осматривая её стеклянным взглядом. — Называть тебя так. Пожалуйста? С неё будто снова слетели розовые очки. Эрен снова это сделал — мимолётно бросил какую-то чушь, что заставила её по-новому взглянуть на ужасы, что он навёл на континенте. В пехотном отряде, куда он каким-то образом затесался, были другие люди. Он общался с ними, принимал дружеские насмешки, слушал об их любимых женщинах. Эрен слушал их истории, узнавал их жизни — и всё равно их убил. А она была здесь. Пальцы были туго всунуты в промежутки между пуговиц его рубашки. Микаса представила, как вытаскивает их, но перед глазами стоял только образ вчерашнего кошмара — голова Эрена лопнула в её руках, и ей больше не было, за что держаться. Поэтому она их не вытащила. Теперь Микасе стало яснее, чего ожидать. В историях, что о нём расскажут, она станет удобным эпилогом. Она была нужна Эрену — и его наверняка более чем устраивало, что это она. Микаса не стала бы этого умалять, но по-своему подозревала, что ему на самом деле нужен в принципе кто-нибудь. Ему нужен был человек, в которого можно вцепиться, который при этом не рассыплется в похвалах за поступки, которыми он не гордился, и которого можно защищать. Ему нужен был якорь в этом каменном океане, куда он сам бросился; нужен был дом — и как удобно, что она всегда хотела им для него стать. Эрен ведь никогда… не любил людей. Он был не из тех, кто легко заводит дружбу, и не переживал, что друзей у него по пальцам одной руки пересчитать. Его одногодок в школе, в лагере беженцев или казармах обычно отталкивали его агрессия и упрямство, и с годами эти качества ничуть не ослабли. Прямо сейчас, как думала Микаса, прослеживая вышитую строчку внизу рубашки, все без исключения боялись его до смерти. В этих условиях тяжело было найти человека, к которому Эрен проникся бы достаточным уважением, не говоря уже о симпатии. Невозможно было найти ещё одну тупицу, которая несмотря ни на что останется с ним — эта беда лежала только на её совести. И он что-то к ней чувствовал. Микаса почти была готова поверить, что он её любит, насколько он может это к кому-то почувствовать. Может, он вправду поверил в то, что у него к ней любовь, или что-то такое. Он наконец увидел в ней красивую девушку. Он хотел с ней поцеловаться. Все эти нервные разговоры, что «родители делали то же самое», приобретали самый логичный смысл. Он хотел, чтобы рядом была она, а не какой-то чужой человек. Впервые она подумала о том, что его ненормально-ревностное желание ухаживать за ней в первые дни после его первых в жизни убийств было его собственным способом справиться с психологической травмой. В последние дни она часто думала, значили ли эти убийства для него в принципе что-либо — и возможно, таки значили. Может, тогда она была отличным поводом отвлечься, и сейчас снова им стала. Она была нужна Эрену. Он хотел, чтобы она была рядом. Ему нужно было место, где он сможет с комфортом устроиться, обрести покой и родной дом. Он хотел найти это место в ней. Всё складывалось как никогда чисто и аккуратно — эпос о войнах его юности подошёл к концу, и теперь поэты смогут спокойно отправить главного героя в объятия солнышка из его детства. Это объяснение имело намного больше смысла, чем какое-либо ещё. Все его реакции и поведение сейчас могли не иметь ничего общего с тем, что он чувствовал к ней до этого. Он мог не испытывать к ней горячей любви всю свою жизнь — но это не отменяло того, что она нужна ему прямо сейчас. Это её успокоило. — Хорошо, — согласилась она, не отрывая глаз от его рубашки. Гладкая ткань на кончиках пальцев хранила его тепло. — Хорошо, то есть?.. — настороженно переспросил он. — Ты разрешаешь? Микаса кивнула, расслабляясь на нём. — Разрешаю. Она положила голову ему на грудь, слушая его сердце — живой-живой-живой — и свободную руку она закинула ему на плечо, чтобы не настолько неловко к нему прижиматься. Эрен испустил долгий, низкий выдох, и обхватил её тело руками. — Спасибо. «Это то, что ему нужно», думала Микаса, податливо прильнув к нему ближе и выше, наполовину влезая на него. «Это то, что мне нужно», понимала она всем своим созданием от кончиков волос и до костного мозга, откуда свежая кровь текла к стучащему сердцу, на котором безнадёжно-старыми шрамами было выбито имя Эрена. Её любовь пылала в груди, жар и искры разносились по венам до макушки головы, до ногтей на руках, до кончиков пальцев ног, уютно укрытых его слишком большими носками. Её якорем неизменно оставался Эрен. Она чуяла, что надвигается буря. Перед ними простиралось огромное тёмное небо, трескающие молнии и бурный ветер уже готовились спуститься с небес и схватить её своими смертоносными пальцами — Микаса не ждала встречи с ними. Она знала разницу между жизнью в последствиях и полным принятием его бремени на свои плечи, и Микаса не горела желанием смотреть в лицо миру, что Эрен создал. Впрочем, придётся. Здесь было новое место Эрена — даже если ему не нравилось положение, в котором он оказался, у него не было выбора, кроме как его принять, потому что от этого зависела безопасность ценных для него людей. Здесь был новый дом Эрена, её дом был рядом с ним, и она бы не сказала, что до конца этому счастлива… Но это будет проблема на завтра. Сейчас было тепло и безопасно. Сердце ощущалось полной чашей, в голове было спокойно. Под головой поднималась и опускалась грудь Эрена и как будто её укачивала. Минуты тянулись долго. Мысли шли куда-то своей дорогой, глаза медленно закрылись. Сон манил, но она из последних сил подавляла — здесь было намного спокойнее, чем она ожидала, что ей может присниться. И в какой-то момент, Эрен как-то смог собрать её сопротивление в кучку. — Спи, моё солнышко, — прошептал он. Его голос в одночасье звучал грубым и нежным, и Микаса любила его сильнее, чем когда-либо сможет описать. — Обещаю, кошмары до тебя не доберутся. Она так устала, ей было так тепло, и когда его сердце уверенно и надёжно стучало под его ухом, она ему верила. Когда она сдалась, сон легко её нашёл.

***

Приходилось постоянно твердить себе, что могло быть намного хуже. Флок сидел за столом из тёмного дуба, на кончике перьевой ручки скопилась неряшливая капля чернил. Перед ним лежал сухой, как нагая кость, отчёт старшему председателю промышленного корпуса Андросу, который ещё предстояло переписать заново и отдать копию Флегелю Ривзу, который инвестировал средства всей торговой гильдии в восстановление территорий при Марии. Свеча в углу, которую он зажигал совсем новьём, теперь опустилась на четверть и любезно напоминала обо всём времени, которое он потратил на пустоголовые размышления. На стене мелькала его тень большая, чем вся его жизнь — странная непознаваемая фигура чего-то с пальцами, впившимися в голову. Могло быть намного хуже. Эрен мог там рухнуть к её ногам. Он мог начать перед ней извиняться. Он мог разрыдаться. Флок ещё не забыл позорное зрелище на крышах Шиганшины несколько лет назад — но во дворе, хотя бы, всё было более-менее цивильно. Эрен сохранял самообладание, пока Микаса не пошла к нему первой, и она была такой же моральной развалиной, как и он. Хоть что-то хорошее. Ну надо было им устроить шоу из своего воссоединения! Сейчас-то ничего не поделаешь. Смотреть на это было немного боязно, и зрелище совсем не соответствовало достоинству, с которым Эрен держался на людях — но и откровенным унижением это было не назвать. Скорее, это было трогательно. Романтично. «Могло быть намного хуже», усиленно думал Флок, и даже в его голове это отзывалось слишком обидно. Хорошо, что хотя бы он умел контролировать свои чувства. От этой мысли ему тут же стало ещё хуже. Он не вынес и части того, что пришлось пережить Эрену — конечно, мелкому человеку вроде него было теперь легко кичиться своим самоконтролем. Эрен стал куда более великим, чем любой на этом острове мог когда-либо приблизиться — просто Флок получил напоминание, что при всём этом Эрен оставался мужчиной. И более того — мальчиком из Шиганшины. Последние несколько дней Флок усиленно пытался представить, что происходит у Эрена в голове. На самом деле, ещё дольше, но с того случая, как Эрен… впал в истерику… на руинах своего старого дома, это заняло добрую половину его мыслей. Он поморщился, когда в ушах зазвенел его тогдашний смех — перед глазами встала сцена, как он согнулся пополам, сложив руки на бёдрах, а на глазах и ресницах выступили слёзы, которые он поспешил утереть. Он смеялся над руинами дома своего детства, как на самой смешной на свете шуткой, и со стороны смотрелось… Пугающе. Из одной руки выпала ручка, другая с хлопком приземлилась на стол. Он повернулся к окну. Времени было всего лишь за полночь, но из своего личного кабинета в гостевых залах на четвёртом этаже он видел мерцание сотен городских огней. В многоквартирных домах и вечерних клубах горели слабые лампы и свечи, уличные фонари отдавали синевой, прерываемой изредка проезжающими экипажами. В этом районе Митры, что он видел из окон замка, никто не торопился домой, когда ещё было время удовольствий. Он смутно припомнил, что в опере поставили новый спектакль — кажется, слышал на крестинах принцессы Имир. Он понадеялся, что постановка будет славной, и люди будут её вовсю обсуждать. Если она будет достаточно успешной, то люди в интересе не обратят такого уж пристального внимания, что глава их нации на публике весьма нежно обнимался с женщиной, которая (этот факт ничем было не перекрыть) две недели назад собиралась его убить. …Да, конечно. Все взяли и забыли, держи карман шире. Флок скользнул пальцами по виску, пытаясь стереть головную боль, что мучила его последние несколько часов. На прошлой неделе Эрен уже привёл её под ручку на крестины. Флок не успел проследить, какие слушки поднялись после этого, но он надеялся прощупать этот вопрос примерно до того, как в девять утра начнётся официальный рабочий день. Он надеялся, что Эрен всё-таки придёт. Он ведь не мог на всю оставшуюся жизнь завернуться в Микасу Аккерман и не вылезать? Он какое-то время прикидывал реальную вероятность такого поворота, пока подсчёты не стали совсем уж не утешающими, а потом поднял ручку и яростно продолжил писать: «…люди, имеющие опыт работы с промышленным производственным оборудованием и управлением персоналом, для детальной оценки заброшенных текстильных фабрик в районе Фаэрт и ближайших поселениях…» Флок на самом деле не хотел возмущаться. Как он мог вообще об этом подумать? После всего, на что он пошёл, у него даже мысль подниматься не должна была. Не то чтобы Эрен вообще не знал, что он творит на людях, и ему позарез нужно было мнение Флока. Эрен был дальновидным и смекалистым — не мог он не осознавать, что в открытую выражает привязанность к террористке и предательнице — получается, ему просто было плевать. Что, с какой-то стороны, тоже было справедливо — человека положения Эрена меньше всего должно было интересовать мнение напыщенных столичных муравьёв под ногами, но… Вот так обращаясь с Микасой при всех, он ясно дал понять народу — всё здесь делается для неё. Не для него, не для его удовольствий или от его горячего желания, нет — на первом месте будет стоять мановение её мизинца. Он, конечно, мог бы хоть немного тоньше это провернуть. Микаса была достаточно симпатична для любителей подобного типажа — длинноногая, молочно-бледная, экзотичная. Она была достаточно красивой девушкой, чтобы люди понимали, что её содержат либо в шикарной квартире в закрытом столичном районе, либо в отдельном гостиничном номере, куда Эрен мог бы наведываться на приятные выходные — но чёрт побери, он кружился с ней на большой террасе королевского замка, на виду у Господа и каждого, кто рискнёт бросить взгляд, в пяти метрах от группы разведчиков, с которыми он даже не удосужился попрощаться… Ладно, он признавал. Ему было немножко обидно. Флок откровенно этого не понимал. Он знал, что перед отъездом в Марли между этими двумя что-то случилось (хоть и неизвестно, насколько взаимно). Эрен переваривал её настырную компанию достаточно, чтобы терпеть постоянное её присутствие — но при этом не укладывалось в голове, что он с такой большой охотой вцепится в неё сейчас. И конечно, невозможно было предсказать, что после её сопротивления Дрожи Земли, Эрен окажется настолько безголово в неё влюблён. Это было понятно… что Эрена это задело сильнее, чем Флок изначально думал. Может, он изначально предвидел, какими страданиями придётся заплатить, и всё равно стиснул зубы и пошёл на дело, которое нужно было сделать — но Флоку хотелось бы здесь ошибаться. Если бы Эрен сомневался — Флок был готов стереть любые колебания в порошок. Если он чувствовал себя виноватым — то как сюсюканье с девкой, которая пыталась снять его голову с плеч, должно было утешить? Микаса ведь явно не решила отпустить это и забыть. Подробностей никто так и не узнал, но было очевидно, что она порвала последние их отношения, и именно поэтому Эрен напросился с разведчиками в поездку. Поначалу Флок вообще об этом не думал — ну и катись, скатертью дорога — но потом Эрену не полегчало. Он не отпустил её потерю, его разум не прочистился на природе, не наполнился свежим зарядом новых начинаний — он просто… душевно сгнивал. К тому времени, как они доехали до Шиганшины, он уже наполовину слетел с катушек. Он достаточно хорошо скрыл своё состояние от остальных, но Флок был ближе, и Эрен доверял ему достаточно, чтобы приоткрыть хотя бы часть фасада. В Шиганшине он… каким-то образом обновился, но если со стороны казалось, что он обрёл какую-то стабильную почву под ногами, то вблизи было видно, как он просто игнорировал всё сущее. Он погрузился в свои мысли, словно дикий зверь, зализывающий рану. Когда он возвращался в жизнь, было ещё яснее, что даже в голове его не было ничего хорошего. Он не проходил никакие стадии принятия, не рефлексировал — окончание их несладкого романа выпотрошило Эрена, и он не искал какого-либо исцеления. Поэтому, стоило всё же испытать какое-то облегчение, раз уж Микаса передумала. Но это не значило, что он будет радостно от этого факта плясать. Ну почему, из всех женщин на свете?.. Флок опустил голову, по-мазохистски наслаждаясь ударом лба о столешницу. «Всё не так плохо», напомнил он самому себе, стиснув зубы, «могло быть ещё хуже». Микаса всё так же его обожала. Это было им на руку. Верховный генерал Элдийской Империи мог быть глубоко и отчаянно влюблён в предательницу своей нации — но по крайней мере, его любовь не безответная. Вероятно, с этим уже ничего не попишешь. Микаса была приятной на вид, с шелковистыми волосами и блестящими ланьими глазами — понятно, почему он как мужчина будет заинтересован. Учитывая, что они с детства друг друга знали и жили в одной семье — в другой момент это могло вызвать больше моральных конфликтов, но сейчас это было простым объяснением, почему он именно с ней так стремился создать свой новый дом. Ему нужно было обосноваться в мире, который он сам разорвал на части и вытоптал в пустыню, и она была самым очевидным и простым кандидатом в партнёры. Всё было не так уж и плохо. Флок вздохнул. И он же говорил. Эрен до этого выставил её перед всеми как заложницу. Вряд ли кто-то поверил в это прикрытие, но было бы скверно, если бы Эрен отпустил её свободно гулять по острову на следующий же день после первого выхода в свет. Итак, Эрен любил её сильнее, чем кто-либо мог себе представить, и это было не так уж и плохо. Не в его праве было судить, что Эрен делает и как он преодолевает свои травмы. Если именно Микаса Аккерман была бальзамом на его душу — никто не мог судить этот выбор. Кто знает, может, эта лихорадка утихнет сама собой, и она тихо-мирно уедет. Может, она попытается совершить очередное возмутительное предательство нации, и её казнят. Может, на весну она станет Эрену законной женой, а к концу лета подарит ему первенца. Никто не имел права перечить Эрену, если так ему было проще жить в новых обстоятельствах. …Но всё же, будет благоразумнее не тыкать обществу в лицо, насколько она важна для него. Ему придётся следить за слухами. Придётся напоминать: генерал будет так же рад тёплому приёму любимой женщины, как и любой другой мужчина. Придётся поощрять шепотки служанок о том, как Микаса Аккерман вся извелась, пока Эрен пять дней ездил по острову. Он должен будет взять эту ситуацию под свой контроль. И в итоге, всё неизменно сводилось к тому, что он действительно доверял Эрену и его благоразумию. Дрожь Земли отгрохотала не так давно, чтобы можно было уже оправиться — и если Эрену для стабильности нужно было немного поползать в ногах Микасы, да на здоровье. В долгосрочной перспективе это их не проклянёт. Он всегда что-то к ней чувствовал — и никогда это не мешало его целям. «Всё не так уж плохо», подумал он, подбирая ручку. «Могло быть ещё хуже». Если говорить это достаточно долго — в конце концов, он в это поверит.