Ритуал любви

Вот этот лик, что тысячи судов гнал в дальний путь, что башни Илиона безверхие сжег некогда дотла?

***

Солнце ползло по городу бледно-розовыми лучами-щупальцами, освещая края крыш и разгоняя тени по углам. В районе королевского замка Линанкез утренняя суета, как обычно, едва ли была слышна. На верхушках белых кирпичных заборов нежились сытые кошки, за их оградой собаки гнались за собственными хвостами. На земле голуби клевали уже оставленный кем-то корм, а в небе над ними лениво кружил большой северный ястреб. Не было ни шума пекарей, ни звона инструментов кузнецов или причитаний женщин в их спешке на рынок — только мельтешащие дворцовые слуги и статные мужчины, что по пути на работу сверялись с золотыми нагрудными часами. В это время даже няньки и гувернантки едва успели собрать своих малолетних подопечных на субботние занятия. Самыми громкими звуками на Шлоссштрассе были шаги доктора Яна Калленбаха, лязг пряжек на его рабочей аптечке и тяжёлое дыхание. Доктор больше не наведывался ежедневно — Элиза и команда её медсестёр прекрасно справлялись с оставшимися повседневными обязанностями, да и он уже был не молод для таких утренних марафонов — и всё свободное время его занимал университет. Обучение нового поколения докторов Парадиза приносило огромное умиротворение. Впрочем, в последние дни у любого распорядок смешался в полный хаос. Не самые здоровые прогулки спозаранку — всего лишь отголосок суматохи, которая даже его жизнь задела. Королевский замок Линанкез возвышался в конце широкой улицы. На лазуритовых черепицах прятались последние крупицы ночной тени, пока солнце творило из латунно-золотых куполов разливные водопады света. Ухоженные деревца у первых ворот хранили яркую весеннюю зелень, несмотря на подходящую зиму. Утро сияло румяным розовым светом, вселяющим самую тёплую надежду, но холодный воздух и память о том, что Эрен Йегер не так давно вернулся в столицу, давили тёмным знамением. К тому времени, как Ян добрался до входа, в его животе будто кто-то успел вырыть свежую могилу. — Утро доброе, док, — отозвался один из стражников. — Пришли справиться о княжне? «Княжна»? Ян даже проснулся от неожиданности, никакой княжны в этом замке он не припоминал — а потом тряхнул головой и сделал глубокий вдох. — Нет-нет, принцесса как раз в добром здравии, — тяжело дыша, проговорил он. Понимание пришло быстро: судя по небрежному «док» и общему западному акценту, присущему стене Роза, парень попросту не понял разницу между «княжной» с обозначенным титулом и «принцессой», коей и была королевская дочка. После того, как отдышался, он выпрямился и махнул рукой. — За неё можно не переживать. Я здесь, чтобы, м-м, осмотреть леди Микасу. — Так я о ней же, — поддакнул стражник, и на его лице заиграла забавная улыбка. Ян непонимающе моргнул, и стражник лукаво дёрнул бровями. — Была тут вчера. Да и до этого, разве её не звали потерянной принцессой той заокеанской империи? — А, э-э… Стражник уже махнул на него и указал на проходную. — Да думаю, и так, и так можно. Можете идти, док, — ворота шумно распахнулись, и Ян вернул самообладание. — Нельзя заставлять его ждать. Разумеется, нельзя. Вчера вечером Мари-Лиз вернулась домой уже затемно. Первым делом, ещё не отложив свои обрезки кружева, она налетела на него со своим «ты же слышал? слышал?», но ведь по пятницам их кухарка была на выходном, а значит, он готовил ужин и естественно, ни черта не слышал. Но судя по всему, случилось что-то громкое, показательное и достаточно нажористое, чтобы вся столица впилась в это своими зубами. — Девчушка Аккерман, — заговорщически прошептала Мари-Лиз. — В жизни не угадаешь, что случилось. Что он точно слышал, так это колокола, и едва до него дошло, что этот звон знаменует возвращение Эрена Йегера в столицу, его подкосило холодным потом. У Яна… были свои сомнения, которыми он не стал бы кого-либо обременять. Он осознавал, что объективно, его мысли — бубнёж бездетного старика, вдовца, женатого уже дважды, и врача старой школы, растерявшего боевой дух военного медика. Какая же чудовищная трата человеческих жизней. От одной мысли его слабый желудок был готов вывернуться наизнанку. Он думал об импровизированных госпиталях, в которых работал после падения Марии, о наспех огороженных карантинных зонах в лагерях беженцев. О вспышках лихорадки и очагах гриппа. О маленьких детях в сыпи от кори, плачущих по матерям, которые уже уехали за Стену, чтобы их малыши не оголодали будущей зимой. Ян помнил этих детей, изуродованных горем и неспособных понять, через что именно проходят — сколько детей по ту сторону моря погибло с такими же лицами, с такими же мыслями? Когда стена Сина рухнула и ушла — когда город потихоньку осознал, что это значит, и когда молодые солдаты с белыми повязками явились насаждать новое положение дел (кому как добрую весть, а кому с прикладом в висок), захватывая столицу для Эрена Йегера — Ян заперся в своём университетском кабинете и мучился долгой рвотой. Мари-Лиз его не поняла. Как порядочная супруга, она ему сочувствовала, но не понимала. Мари-Лиз, его милая и дорогая Мари-Лиз, боевая вдовушка из высшей знати, которую он встретил в лагерях беженцев волонтёркой, и которая пристыдила половину неженок из Сины, что они повадились на своих жеманных чаепитиях вязать благотворительные носки и варежки — в ответ йегеристам воспылала самым настоящим энтузиазмом. Она мягко, но настойчиво спрашивала, неужели он не помнит тех детей? И он не находил в себе силы ответить: я помню, но неужели забыла ты? Над головой зазвонил колокол — отбила половина часа. Ян поспешил через главные ворота и тревожным шагом пересёк огромный двор. Его интересовало левое крыло, где, прикрыв рты руками, вполне оживлённо шептались две девушки-прислуги, одна тыкала большим пальцем куда-то вправо и хихикала. Ян в их адрес только фыркнул и отправился к большой и долгой лестнице ко спальне «Адалинда». Внутри зловещей тишины было лишь ненамного меньше. Под стенами, словно пчёлки в улье, дельно носилась обслуга или солдаты. Вход был оформлен холодным белым мрамором, отполированным до блеска что на полах, что на колоннах. Вошедших приветствовал величественный позолоченный портрет Карла XI, над его плечом восседали два двуглавых орла, что угрожающе расправили крылья и раскрыли клювы в немом крике. Второй картиной, в раме о золотых чешуйках и васильках из слоновой кости, Матерь Имир взирала вниз со своего трона в облаках, под её благословением был изображён её супруг, а ещё ниже — трое дочерей, что тянулись к королю Фрицу. По обе стороны широкого зала висели огромные гобелены с изображением естественных чудес Парадиза: серебряные заснеженные горы, осенние леса до самого горизонта… и ослепительный золотой восход солнца над Стенами. Интересно, оставят ли эти украшения на слишком долго. Широкие лестницы были перекрыты коваными железными прутьями с искусно собранными золотыми вставками, что больше напоминали птичью клетку. По углам красовались бронзовые литые статуэтки хищных птиц над стражниками в окружении ростков пшеницы и веток смородины. Вход открывался напрямую до самого четвёртого этажа, и открывался отличный вид на потолочную фреску, изображающую богов и людей за одним парламентским столом в голубых небесах. Туфли Яна сделали резкое цок на мраморных ступеньках, сумка-аптечка шумно ударилась о колени. Хотя определённая суета здесь царила, в целом, Ян впервые застал такую тишину. Ещё совсем недавно здесь жила королевская семья со всем двором и свитой — разумеется, и у солдат была здесь определённая опора, чтобы аристократия не забывала, чья на самом деле власть в этих стенах, но до сих пор они не настолько высовывались. Будь он здесь в этот же час, но пять лет назад, ему бы пришлось продираться сквозь толпу судомоек и лакеев, что торопились бы подготовить господ к новому дню. А теперь эта тишина нависла над этим местом так же гулко, как висела над всем миром с тех пор, как Эрен Йегер поставил его на колени. «Ох, Гриша», мысленно обратился Ян, подавляя подкатывающую тошноту. «Как же так вышло?» На четвёртом этаже этого крыла всегда были чьи-то рабочие кабинеты и гостевые покои. В обычное время она и так казался строгой, но сейчас обстановка откровенно угнетала. Вполне закономерно, что стушевавшийся Ян чуть не врезался в Флока Форстера. — Оу, — хрипнул парень, как раз запирая дверь в то, что очевидно, являлось его новым кабинетом. Как раз у лестницы, рядом с двумя широкими окнами и чудесным обзором на каждого, кто приходит на четвёртый этаж, или отсюда уходит. Выбор места был достоин похвалы и определённо достоин человека, настолько близкого к нынешней главе всей армии. Ян вспомнил Нила Дока, чью именную табличку уже сняли с двери. Он вспомнил Мэри и девочек. Элиза ведь принимала роды Генриетты, пока сам Ян успокаивал Нила в коридоре. — Прошу прощения, доктор, — сказал Форстер. — Полагаю, вы с визитом к Микасе? Как будто было ещё к кому. — Верно, сэр. Руки внезапно вспотели, и вовсе не потому, что с такой силой он вцепился в лямку своей сумки. На первый взгляд, Форстер со своим средним ростом и средней комплекцией даже не производил особо устрашающего впечатления. Кому-то он мог показаться симпатичным, хоть и излишне расчётливым. А без боевого снаряжения он в лёгкую сошёл бы за одного из студентов его первого курса. Та самая именная табличка оставила после себя тёмный прямоугольник на двери. Скорее всего, новую напечатать ещё не успели — всё-таки, переворот был таким внезапным… Форстер дёрнул одним плечом и закатил глаза. — Ну, вот и славно, — ничуть не довольно выплюнул он. — Она как раз бледнее смерти. Как увидите там генерала Йегера, будьте так любезны напомнить встретиться со мной у ворот в девять? Яну не хотелось это исполнять, но Форстеру его ответ не был нужен. — Если он выйдет меня искать заранее, я буду у старшей управительницы. И если вам попадётся леди Бек, передайте, что её тоже я хочу видеть, — Форстер хмыкнул самому себе. — Позаботьтесь там, чтобы наша леди с ног не валилась. Всего наилучшего. Пока Ян пытался найтись с какими-либо взаимными пожеланиями, Форстер уже ушёл. Почему-то после этого начать путь дальше стало ещё труднее. Наверное, всё дело было в том, что его уже отвлекли от пути напрямую к Эрену Йегеру — то есть, генералу Йегеру — наверх и прямо по коридору. Сейчас от одной мысли подкашивались колени. Все эти смерти, весь непоправимый ущерб — и он окажется в одной комнате с человеком, что это учинил… Даже дыхание сдавало. Он по молодости многое слышал про Эрена. Ян и Гриша познакомились больше двадцати лет назад. Неизвестно, можно ли было звать их друзьями, учитывая их весьма редкое общение, но они определённо ладили. Никто из них не был родом из-за Сины, и насколько он знал, только они были одарены королевской лицензией, при этом не получив образования в университете имени королевы Катарины. Они оба были здесь чужаками, и несмотря на получаемое уважение, они не стали по-настоящему вхожи в замкнутый мирок за стеной Сина. Когда Гриша приезжал в столицу, они выбирались на обед. Когда он был дома — вели деловую переписку. Яну быстро понравился этот талантливый доктор с юга, и он даже взял на себя смелость уговорить Гришу дать лекцию в университете, и ответственность за него перед начальством. Даже если они виделись не чаще, чем пару-тройку раз в год, отношения между ними были достаточно тёплыми, чтобы Ян всегда спрашивал, как поживает супруга Гриши, как там маленький сын, и с интересом слушал ответы. Гриша обожал делиться историями про семью. Всякий раз, когда он рассказывал, в его глазах сиял нежный блеск, а на лице сама собой расплывалась мягкая улыбка. Он так обожал свою Карлу и ни на секунду не стеснялся признать, что понятия не имеет, чего она, такая молодая и красивая, в нём нашла; зато в каждую поездку искал ей какие-нибудь подарки и сувениры. А Эрен… как же он любил своего мальца. Бог упаси, чтобы в первые годы после рождения дела задержали его вдали от Шиганшины, вдали от маленького дольше, чем на несколько дней. Яна радость отцовства, увы, обошла. Они с Мари-Лиз познакомились слишком возрастными, с Юли просто не получилось (чему он, в глубине души, был даже благодарен судьбе), но вот бедняжка Амина… Она и в добрый день была слишком болезненной, но Ян не подозревал, что её хрупкость не позволит даже выносить ребёнка. И даже если бы знал, не отказался бы вести её под венец, но хотя бы постарался избежать стольких душевных травм. У него самого не было ни родных братьев с сёстрами, ни двоюродных, а как похоронил Амину, он уехал слишком далеко от близких друзей, чтобы уследить хоть за их детьми. Несмотря на то, что жизнь его таким наследием не одарила, Ян радовался любым историям, которые доводилось слышать. Он представлял себе, как Амина на небесах с весельем наблюдает, как их погибшие ещё в утробе отпрыски встревают в приключения, и утешал себя мыслью, что в один день присоединится к ним. Ему хотелось хотя бы из вторых рук получить представление, каково это — быть отцом. Что такое детские истерики, глупые вопросы и самые искренние улыбки, даже если не все молочные зубы на месте, как они переживают из-за своего роста, собирают жуков и червей под камнем, и как с округлыми от удивления глазами бегут в первую очередь именно к родителю. Они никогда это не обсуждали, и не задавали прямых вопросов. Но иногда, стоило Грише заговорить о семье и личном, в его светлые рассказы пробегала тень, и Ян понимал — ничего другого это значить не могло. Гриша не понаслышке знал, каково это — потерять ребёнка, и узнал в сердце Яна ту же пустоту. И поэтому самым открытым образом делился историями про своего Эрена — как он собирал бабочек и гусениц в банки, как ему взбрело коллекционировать сколотые камни и треснувшие шарики, как он в очередной раз встрял в передрягу в школе, на задворках, просто на улице… И в лесу. В жизни не угадаешь, что случилось. Ян узнал полную правду только спустя годы после смерти Гриши, когда Эрена слишком рано пытались засудить за то, что он — монстр и чудовище. Мари-Лиз услышала подробности от Мэри, которой рассказал Нил. А за шесть лет до этого Гриша обтекаемо рассказал, что им так повезло вовремя найти посреди леса дочку его трагически скончавшихся пациентов, и они с Карлой в обозримом будущем оформят её удочерение. По его рассказам, эта самая девочка, Микаса, была самым добрым и тихим ребёнком, всегда была готова помочь и могла уговорить Эрена в таких случаях, когда его родители не всегда бы справились. — Не хочу, чтобы прозвучало, будто я радуюсь обстоятельствам, в которых она у нас оказалась, — говорил Гриша, — но мы счастливы, что она под нашей крышей. Мы не сможем дать Эрену родных младших, и… это очень особенная радость, вот так завести маленькую дочку. Тогда он ближе всего подошёл к разговору о ребёнке, которого потерял. Гриша печально опустил глаза. — Бог свидетель, с ней я могу быть отцом куда лучшим, чем когда-либо был своим сыновьям. Ян и представить себе не мог, насколько Гриша будет загораться энтузиазмом в немногие последующие разы, когда прозвучат уже привычные вопросы «как жена» и «как дети». Общедоступные помещения замка мгновенно сменились приватными — стоило открыть дверь в крыло частных покоев, как атмосфера переменилась. Здесь не было стен из гнетущего высившегося мрамора, не было строгих линий или размашистых агрессивных орнаментов, внушающих благоговение и зависть. Портреты всё ещё были строгие, но изображали ближайших членов семьи. Мебель была кричаще-роскошная, но поставлена здесь для настоящего комфорта. Галерея под покоями наследного принца чуть не ломилась под весом тонн едва ли полезных в быту дорогущих излишеств, но хотя бы здесь было обжито. По крайней мере, когда принц здесь находился. Ныне здесь жила пара вчерашних подростков, которые даже не знали, как с половиной этих вещей принято обращаться. Да в принципе, никто не знал, как обращаться в первую очередь, с собственной жизнью, кроме как продолжать её жить, пока живётся. Ян шёл туда, куда его пригласили, и чтил свою врачебную клятву, не отказывая в лечении никому: ни детям с переломанными после обрушения Стен костями, ни солдатам-йегеристам, которые получили пулю от агрессивных фермеров. Это делало его тем ещё лицемером, но Элиза просила его лично осмотреть Микасу Аккерман, и вот, Ян пришёл. — Может, хоть тебя послушает, если ты ей лекарства выпишешь! — заламывала она руки. — Паренёк её вернулся, так что, с ним будет тяжеловато, но ты авторитетнее меня будешь, надеюсь, к чёрту не пошлёт. А если я пойду, он снова на меня бросаться будет, потому что видите ли, я посмела стоять рядом, когда у его леди ножка заболела! Ну что ж. Не врачу решать, кто достоин лечения, а кто нет, но если кто-то в этом городе и заслуживал выздороветь как можно быстрее и легче, так это Микаса. Она отправилась за океан, чтобы всё остановить, и это больше поступков всей столицы вместе взятой. Ян не стал бы врать самому себе. Даже если бы он знал, даже если бы у него был хоть намёк на выбор бороться — он бы всё равно не стал. Слишком он был трусливым. Что о нём думала Амина на небесах? Ян знал, что бы она подумала о Дрожи Земли, но стала бы она гордиться тем, что он, несмотря ни на что, придерживался врачебной клятвы, или разочаровалась, что он так и не занял чёткую сторону? Его нынешний выбор чтил её память или очернял? Поднимаясь, он вытер вспотевшие ладони о брюки. Ян впервые увидел сына Гриши только неделю назад, когда впервые осматривал Микасу, и его смущало, насколько он похож на своего спокойного, почтенного отца, хотя в молодых зелёных глазах он не видел ничего, кроме гнева. Мари-Лиз говорила, он был такой злобный. Она продолжала сочиться самыми безумными домыслами, догадками и теориями. Все думали, он там любому глотку вскроет, если подойти не вовремя. «Гриша, что бы ты сказал при виде всего этого?», с горечью подумал Ян. «Что бы сказала его мать?» Путь по прямому коридору словно протекал в альтернативной реальности. Светило только из единственного окна в конце, где виднелся розовато-оранжевый небесный купол. Ян, дошагивая к последней двери, мог только надеяться, что добрый, не по годам умный доктор обрёл вечный покой. Надеяться, что он никогда не узнает, во что вырос его сын. Надеяться, что душа Гриши обитает где-то на том свете, вершит самые добрые дела, и потом возвращается в райский дом к любимой супруге, пока снаружи играют его дети, но обязательно вернутся к ужину. Ян открывал дверь медленно, чтобы с той стороны хватило времени крикнуть ему отсюда убираться, и надеялся, что душа Гриши снова улыбнётся, когда он спросит «ну что, как там жена?». Как дети? Эрен с Микасой, настороженно уставившись на открывающуюся дверь, синхронно моргали почти вылезшими глазами. Ян мгновенно считал настроение: сын Гриши стоял у постели, его руки замерли у наполовину застёгнутых пуговиц; приёмная дочурка Гриши сидела с краю, на её бледно-жёлтой юбке была раскрыта книга. Эрен наполовину склонился к ней. Микаса носила его ярко-красный шарф. — А потом!.. Потом… Ян, слышишь? — раздался в голове голос Мари-Лиз. — Поговаривают, что в леди свою он влюблён как мальчишка. Выражения их лиц были совсем разные. Эрена чуть не перекосило от явного неприятия. Микаса непринуждённо держала военную выправку. — Доброе утро, доктор, — любезно поздоровалась она. — Док, — бросил Эрен, как горсть земли в затухающие угли. С таким настроением человека и трогать лишний раз было чревато, и умаслить почти невозможно. — Э-эм, я… — снова потерялся Ян. — Медсестра Бек просила меня заглянуть… Пока он блеял, Эрен словно раскрылся — отстранившись от Микасы, он в одно движение закрыл её собой. Его взгляд таил готовность к броску, недоверие к чужаку. Это было едва заметно, может, даже неосознанно с его стороны — но Ян этот смысл улавливал чётко и ясно. — Во всяком случае, со стороны смотрелось так, — прощебетала Мари-Лиз. — Это Беата рассказала. Ну ты поверишь? Микаса склонила голову, в одночасье из любопытства, и чтобы видеть, что происходит за рукой, которую Эрен перед ней выставил. Она провела пальцами по его запястью, прикладывая то обратно ко шву, и попытки Яна договорить что-то вменяемое обрушились под внезапным разрывом шаблона, словно кирпича о его голову. Он слышал описания очевидцев: нечто, больше похожее на скелет-клетку с рёбрами-прутьями, взмыло на километр в небо, а следом за ним плелись тысячи и тысячи безмозглых монстров. Не было исключено, что эта тварь прямо сейчас таится под кожей Йегера, но было так странно видеть, как кто-то позволяет себе такое небрежное к нему отношение. — Там слышали, — закудахтала Мари-Лиз то ли с весельем, то ли с возмущением, — она ругалась, что он не побрился. Начала пилить, ну прямо десятая годовщина свадьбы на подходе! Разве не нагло, в её-то положении? — Разве? — нахмурилась Микаса. — Я хорошо себя чувствую. Эрен фыркнул. — Ага, как же, — буркнул он. Даже с другого конца комнаты Ян видел, как переменился взгляд, как смягчилось выражение лица Йегера, стоило ему повернуть к ней голову. Недоверие не утихло, огромная доля гнева и близко не выветрилась, но неприятие сменилось тревогой. — Расскажешь, когда снова едва пару кусков хлеба осилишь. Ян осмотрелся — на карточном столике у края постели действительно стоял поднос (едва отгремела половина восьмого, а он здесь не первый посетитель). Судя по жирным пятнам на тарелке, приносили жирные колбаски или тёплое масло на бутерброды, но даже с учётом завтрака на двоих, булочек осталось слишком много, а к вазочке с фруктами и вовсе никто не прикасался. Он поморщился. Элиза ведь именно об этом и говорила. — Но я просто не хочу есть, — оправдалась Микаса. — Да-да, — отмахнулся Эрен. — И это абсолютно здоровая хрень, и переживать не стоит, уже поверил. Вы, — резко обратился он, обернувшись к Яну. — Тоже скажите ей. «А что говорить?», почти запаниковал он. Его нога была на полшага ещё в коридоре. — Я, э-э, послушайте. Мисс… Миледи. Это одна из… То есть, когда леди Бек просила о вашем осмотре меня, она упоминала… — Так, я не понял, — перебил Эрен. — Ты всю неделю ела меньше, чем здешние канарейки? — Кто? — Микаса, ну бога ради, — пожурил он. В пару шагов Эрен оказался рядом с ней, весьма лично задел её колено своим, и принял одну из рук, что лежала на книге, в свою. Микаса в секунду откинула голову, чтобы смело смотреть прямо ему в глаза — неосознанный жест самого глубокого к нему доверия. — Вечно у тебя так. В этом нет ничего хорошего. — Эрен… — Микаса, — сказал он. — Ну давай. Я же сам знаю, тебя бесит здесь чахнуть. На долгую секунду они затихли. Ян искренне сожалел, что Элиза их об этом визите не предупредила — хотя, он даже ожидал, что так и будет, ведь, если бы она сообщила, это было бы отличной возможностью для них отказаться. Эти дети упорно смотрели друг другу в глаза, но не пытались друг друга переглядеть, но кажется, продолжали разговор без слов. Мари-Лиз, которая говорила уже скорее сама с собой, чем с ним, продолжала: — Ох-х, даже не знаю. Вряд ли он на ней действительно женится, девчушка же с таким шлейфом славы… Но даже Ян знал, что такое — иметь такие немые беседы с Аминой. — Ладно, — в итоге выдохнула Микаса. — Доктор? Теперь она смотрела прямо на него — выдавала вежливое, но не самое желанное разрешение пройти. Так же вежливо и не очень того желая, Ян сделал то, чего от него хотят. Он остановился у стола с подносом, чтобы устроить там свою рабочую сумку, подарок Мари-Лиз на их помолвку. Обычно ему не приходилось щёлкать замками-пряжками, и всё необходимое было под рукой, но сейчас он слишком сильно вспотел. Он бы не осмелился прикасаться к женщине своими настолько мокрыми руками без перчаток. Она не пошевелилась, не считая книги, убранной на прикроватный столик, и дёрнула головой в его сторону — Эрен уже сел рядом с ней. Ну, как «рядом» — позади неё? Ян рискнул взглянуть, и Эрен смотрел ей куда-то в сторону уха, или щеки, или того немногого, что он видел на её лице. Они сели так, что под ними промялся матрас, и в этом подобии ямки они только теснее друг к другу прижались. Одной рукой он приобнимал её за спину, второй — держался с ней, переплетя пальцы. Они могли стать ещё ближе, только если бы она пересела сразу к нему на колени. Ян с удивлением подметил, что они даже дышат синхронно — его вдох-её выдох, и наоборот, словно в танце. И ни на секунду они друг от друга не отпрянули, ни единым намёком. — В общем, свадебными колоколами и рисом пока не пахнет, — кивнула Мари-Лиз. — Он весьма практичный юноша, какой смысл… когда она и так под боком. Но Беата сказала, он едва сдерживался, чтобы не закинуть её на плечо, как личную полковую… Столица уже давно была в курсе, что Микаса Аккерман, в прошлом разведчица, достойная сотни солдат, ныне жила в замке Линанкез на правах заложницы со стороны предателей нации. Вместе с этим ходили куда более осторожные слухи, что Эрен Йегер использовал это оправдание, чтобы девушка, которую по всем законам острова и здравого смысла следовало повесить, могла согреть ему постель. А их недавнее романтическое воссоединение эти слухи только укрепило. Ян не шибко-то верил сплетням подружек Мари-Лиз, но ему даже смотреть напрямую не было нужно, чтобы поверить. Даже слепой бы понял, кто они друг другу. Жаркое пламя между ними могло осветить ярче любого маяка и расплавить саму сталь. Им можно было обжечься даже с его места в нескольких метрах. Поговаривают, что в леди свою он влюблён как мальчишка. Если так думать, если называть своими именами… он же без ума от неё. Натягивая перчатки, Ян размышлял, как надо было поступить, если бы девушка перед ним в самом деле поддавалась такому простому описанию, как «любовница». Или если бы перед ним оказалась другая мисс, но буквально в этом положении. Всю свою профессиональную жизнь он имел дело с теми, кого по-человечески на дух не переносил, но ни разу не нарушил клятву — стараясь верить, что это показатель хорошего человека, а не пассивного труса. Но испытывая облегчение, что на больничную койку перед ним никогда не ляжет Эрен, Ян давал себе отчёт, что это вовсе не радость за его чудное здоровье и регенерацию. Гриша говорил, она умеет спорить с Эреном. Его истории о приёмной дочке очень быстро наполнились умилением с того, как она с Эреном поладила, как они друг другу понравились, и что, к его собственному родительскому облегчению, Микаса могла упрекнуть Эрена так, как родная мать не всегда могла. И почти всегда он её слушался, и переставал творить очередные дурацкие выходки. Микаса… пыталась. Храни бог эту бедняжку. Ян имел кое-какие догадки, почему её не вывезли из замка под всеми правдами, неправдами и прикрытиями, и ему было за неё боязно, но даже так, хотелось сделать для неё всё, что окажется в его силах. — Итак, — выдохнул Ян, прежде чем достать стетоскоп. — Начнём с общего. Не могли бы вы… дать запястье? Микаса молча протянула ему свободную, не занятую Эреном руку. Ян же, приложив два пальца у пульса, положил диафрагму на бьющуюся жилку — сердцебиение звучало вполне ровно, хоть и чуть быстрее, чем положено. Было бодрее, чем на прошлой неделе, и определённо здоровее, чем по её возвращении с континента, но могло быть и лучше. Эх. В ритме рутины даже получилось успокоиться. Он начал задавать обычные для её состояния вопросы, какие звучали из его уст уже пятьдесят лет — ответы её выходили пусть и неохотно, но вполне честно. Она вела себя не то как ребёнок, не то как солдат… кем она, собственно, и являлась. Сколько этим детям? Восемнадцать, девятнадцать? Они заигрались во взрослых, но за собой утащили весь мир. В основном — точнее, на все сто — это Эрен утащил, хотя Микаса рядом с ним всё ещё исполняла значительную роль. Как основа игрового сюжета и сценария. И главный приз главному герою. Эрен чуть не разливался кипящим напряжением, но под прикосновениями Микасы, в ощущении её ровного дыхания, предчувствие опасности сгладилось достаточно, чтобы эту спальню не душило, как инфекцией. Его переплетённые с ней пальцы беспокойно, едва заметно дёргались — ещё недостаточно, чтобы сжать её ладонь, но ощущалось, будто он в неё тыкает, чтобы убедиться, что она не снится. Микаса, хоть и оставляла впечатление излишней порядочности, так же расслабилась рядом с Эреном, как он прилип к ней. Это… хорошо, наверное? Ей было с ним комфортно — по крайней мере, в таком положении находиться. Значит, не совсем насильно её здесь удерживали. Ян сильно за неё переживал, и учитывая, что в самом страшном случае его возможности были весьма скромными, даже славно, что никому здесь серьёзной помощи не требуется. Осторожно и отстранённо Ян слегка приподнял подол её юбки, чтобы осмотреть шрам на задней стороне голени. После вчерашнего — как он знал, она чуть не полкилометра пробежала — рана покраснела и воспалилась. Кровотечение не открылось, но от жирного рубца исходили тонкие, как волосок, свежие трещины. Напряжение начало скатываться в ощутимый узел на сердце Яна. Кожа у раны была жаркой, но присмотревшись, он смог бы точно сказать, что рана чистая, заражения не будет. Всё вполне терпимо. Пока отодвигал табуретку, Ян присмотрелся к её тонким бледными пальцам, переплетённым со смуглыми мужскими. Кожа на кончиках была едва синеватой, под ногтями были заметны белые полоски. Он вздохнул. — Могу заверить, что вы идёте на поправку… миледи, — устало констатировал Ян. «Принцесса», «княжна», «разведчица, достойная сотни солдат» — как теперь её нужно было величать? — Во всяком случае, пойдёте быстрее, если будете следовать всем рекомендациям. Всё выглядело далеко не так славно, как хотелось бы, но удивляться не приходилось. Подобное затяжное недомогание с усталостью отлично вписывались в стресс, который она перенесла. Ян видел это тысячи раз. Он сам это переживал. Когда не стало Амины, прошли долгие недели, прежде чем он смог заставить себя съедать хотя бы четверть нормальной порции. Но скорбь, которую Микаса сейчас на себе носила, была другой — не настолько личной, но ничуть не меньшей. Не глубокой до самого сердца, но широкой и не менее болезненной раной. — Вам правда нужно серьёзно отнестись к своему выздоровлению. Леди Бек говорила, что вы плохо спите и пропускаете приёмы пищи. Я знаю… помню, на что люди вашего семейства были способны в… недалёком прошлом, но… — Ян затих, не зная, какие выражения здесь будут уместны. Микаса теребила края своей масляно-жёлтой юбки. — Я понимаю, не маленькая уже, — сказала она, упрямая, как в разгаре бунтарского переходного возраста. — Микаса, — обратился к ней Эрен, и Яна тряхнуло. Пусть говорили совсем не с ним, но всё ещё хотелось очертить перед собой круг Сины, благословенную защиту. Каким-то образом Ян настолько сосредоточился на нездоровой девушке, что забыл, кто сейчас её обнимал. — Я тоже плохо ем и сплю. Ну, здесь он мог слукавить. Он действительно выглядел не шибко высыпающимся, но энергии в нём было предостаточно. Впрочем, это могли работать его титанические способности. Если бы он в последнюю неделю действительно запустил себя, как Микаса, было бы по нему заметно? — Пойдём, доедим вместе завтрак, — начал уговаривать он. — Клубника скоро будет совсем не в сезон. — Здесь достаточно теплиц, — хмуро подметила она, но вроде бы не отказывалась, и это уже было лучше, чем вся прошлая неделя. Хотелось бы только порадоваться, но Ян видел, в каком состоянии её ногти. — Прошу… прощения, — влез Ян, и постарался не дрожать, когда Эрен повернул к нему голову. Он не мог вспомнить таких ярко-зелёных глаз у Гриши, или у кого-либо в принципе. Может, такой цвет был распространён у его кузенов на континенте, что были уже мертвы и растоптаны?.. — Если можно (с вашего, миледи, позволения), я бы сделал быстрый анализ крови. Чтобы лучше понимать, в каком направлении нам двигаться. Она поморщилась, но руку снова протянула. Им следовало сделать эти анализы ещё дней десять назад, но он не приносил сюда микроскоп, и учитывая срочную нужду в нём в больнице, это казалось пустой тратой времени. Но сейчас он поступит неправильно, если уедет и не оставит самые чёткие указания и рецепты на витаминные препараты. Ян покачал головой. — Прошу только кончик пальца, — сказал он. — Если никто не против, я здесь же микроскоп и установлю; мне всего лишь нужно будет сделать пару подсчётов, я украду не больше десяти лишних минут. — Хорошо, — сказала она. Эрен за её спиной недовольно покривился, словно кот, перед которым бегала мышь, которую он не может поймать. Ян быстро принял у неё образцы. Жаль, они не брали кровь Аккерманов на анализ до того, как их силы иссякли. Он даже представить не мог, на что была похожа её тогдашняя структура клеток. Может, поэтому она первое время так долго была без сознания — её тело пыталось исцеляться куда меньшим количеством эритроцитов, чем оно привыкло, и даже обширная кровопотеря была не совсем виновата. Могло ли статься, что они просто погибли, когда Микасу отрезали от сил? Как это скажется на её будущем здоровье? Он погрузился в работу, стараясь делать всё побыстрее и качественнее, чтобы не тратить время на пересчёт. Краем глаза он уловил, как Эрен прикладывал к ранке на её пальце кусочек ваты, и слышал, что они перешёптываются, но слова уловил, только когда Эрен пошёл к подносу с завтраком. — Давай. — И ты тогда ешь. Ты сам говорил… — Не я здесь должен выздоравливать. И ешь красное мясо, тебе нужны витамины. — А тебе нужно плотно питаться. — Микаса, если мне еды не хватит, я распоряжусь, чтобы ещё принесли. Или через дока передам. — А? — невольно переспросил Ян. Пара синхронно повернулась к нему, и он покраснел, проклиная свою несдержанность. Мари-Лиз и так вечно хихикала с того, как он, простофиля, вслух отвечает собственным мыслям. Он поспешил отвернуться. — Я… приношу самые искренние извинения, не хотел вам мешать, или подслушивать… — Что там? — резко спросил Эрен. — О, я слегка запамятовал. Мистер Форстер… просил передать вам, м-м-м, кое-что. Сэр? — позвал он, когда Эрен начал закатывать глаза и стонать, как самый раздражённый подросток на свете. — Там только, кхм… Если вы собираетесь искать его до девятого часа утра, он отправился к главной управительнице. — А что в девятом часу? — быстро спросила Микаса. — Чёрт, я забыл, — запрокинул голову Эрен. — Я им наобещал… что будем с утра обломки городских стен подбирать. Ну мать его… Док, а вы не передадите, что я здесь занят? — Эрен, не… — начала было ругать она, но запнулась. — Почему ты вообще на это вызвался? Судя по звуку, он начал нервно барабанить пальцами. — После землетрясения стены кое-где обрушились. Разбирать завалы будет быстрее и сподручнее в форме титана, так что… — Там опасно? — Э-э, под стенами? Не сказал бы. — Эрен… — Думаю, нет. Они и без меня справятся. — Но если они ожидают тебя… — Значит, переживут, что я откосил. Как будто у меня нет дел поважнее. Розовеющая Микаса снова позвала его этим любяще-строгим тоном, но несмотря на собственные уговоры, ей явно не хотелось, чтобы он уходил. Эрен не похоже, чтобы боялся оставлять её, но отказывался уходить самым настойчивым образом. Она вздохнула. — Я… тоже обещала Хистории. Я помогаю ей разбираться с распределением последнего притока сирот, и сметами её благотворительного фонда. Мы вчера как раз этим занимались, пока не зазвонили колокола… я же бросила её посреди работы, даже не предупредила, — Микаса дёрнула рукой, и Эрен поспешил к ней, протягивая свою. Их ладони легко соединились. — Раз уж я начала, будет справедливым довести дело до конца вместе. У неё и так малышка на руках… — Ну и отлично. Я составлю вам двоим… троим компанию. — Но ты уже им обещал, — напомнила она с такой болью, будто собственные слова её резали. — Мои обещания тебе на десять лет старше и в тысячу раз важнее, — ровно проговорил он. — Всё хорошо. — Ты бы не вызвался, если бы это не было важно… — Я бы не вызвался, если бы у меня были другие причины здесь существовать, — отрезал он, и между ними повисла самая красноречивая тишина. — А раз ты здесь, я буду присматривать за тобой. — Эрен, я… не хочу, чтобы люди говорили, будто ты не успел домой вернуться, а я уже на следующий день никуда тебя не пускаю. Это не самый приятный прецедент. — Понимаю, тогда пойди ты вместе со мной! Хистория над бумагами не подохнет. У неё там нянек и подручных целый легион соберётся, чего она вообще в тебя вцепилась? — Я уже ей обещала. И ей нужны близкие друзья… — А мне нужна ты. Соглашайся, там будет весело. Будешь сидеть на моём плече и раздавать указания. Её чуть не передёрнуло. — Нет. — Почему? Погода сегодня хорошая. Дальше, скорее всего, совсем зима пойдёт, а мы ещё на пикник успеем. — Эрен, я уже пообещала… — И мне обещала! — почти что рявкнул он с какой-то обидой. — Что с тобой? Ты сама говоришь, я не успел вернуться, а ты уже меня… — Я не… послушай, — она потянула его за руку, прижимая над своей грудью, аккурат на узелке шарфа. — Ты не можешь из-за меня пренебрегать обязательствами. Ты и сам это прекрасно понимаешь. Он поник. — Хорошо. Но почему ты не можешь пойти со мной? Про «сидеть на плече» я несерьёзно, но всё равно… мне невыносимо даже думать о том, что мы столько времени не увидимся. — Я знаю, — не менее скорбно согласилась она. — Но… — Там правда тепло. Погреешься на солнце, напитаешься витаминами, тебе же полегчает. А если и там будут колокольчики, я тебе сразу свежие принесу! Мне же будет видно с высоты… — Эрен, — она медленно закрыла глаза и несмотря на их соединенные руки, между ними образовалась пропасть. — Я даже видеть не хочу твоего титана. И вдруг воздух между ними раскалился. Эрен выглядел потрясённым, будто она только что швырнула ему недоеденную булку в лицо. Ян, что наблюдал за ними вполглаза, замер над приготовленным предметным стеклом. В ушах звенело от резко повисшей тишины. Все чувства между ними двумя — тревога, зависимость, страх, печаль, гнев, отвращение, доверие, предательство, и та самая всепоглощающая любовь из сказок, что драконьими когтями пронзила их сердца — оказались выставлены напоказ. Атмосфера душила. Даже со стороны смотреть было тяжело. А потом Эрен, ровно и чётко, отчеканил: — Я должен был догадаться, — он вырвал руку из её хватки, но устроил на её макушке и отвернулся, глядя в никуда. — Значит, хочешь, чтобы я ушёл? — Я хочу, чтобы мы смотрели правде в глаза, — поправила она, хотя, судя по выражению лица, по тону, и как она снова схватилась за его запястье, всё ещё не желала отпускать. — И чтобы ты вернулся к ужину. — …Ладно. Ладно, хорошо. Если ты так просишь, я уже убираюсь с глаз долой. — Эрен. — Ничего. Как ты сказала, к ужину? Вот и увидимся. А сейчас надо собираться… — Эрен. — Нет, я правда понимаю, — сказал он, даже не вполовину сочащийся издевательской иронией. Он напоследок погладил пальцами её скулу и развернулся. — Не помнишь, куда я вчера галстук закинул? Микаса прикусила губу. — Если ты вчера в нём пришёл… в твоей ванной, наверное. Помнишь, когда я за щёткой ходила? — Ищи теперь полгода… зачем в этих ванных семьсот ящиков? — Это ты выбрал, чтобы нас там поселили. — А ты ни разу не пожаловалась! Микаса мягко хмыкнула. — Не пожаловалась, — согласилась она, будто он должен был что-то из этого понять. Эрен коротко и шумно выдохнул, словно принимал на плечи непосильную ношу. — Ладно, я там посмотрю. — Тебе даже не обязательно надевать туда галстук. — Нет-нет, я должен выглядеть солидно и достойно. Ну, знаешь, хотя бы в те пару минут, когда я не в образе монстра, на которого смотреть невозможно. — Ну, Эрен… — обиженно позвала она. — Говорю же, я всё понимаю, — перебил он. — Не могу же я тебе за это предъявлять. Всё справедливо. Наверное, тебе стоит знать, что я способностями Молотоборца сделал корабль, чтобы привезти тебя домой с континента. Но вряд ли тебе станет легче от этой информации… — он заметил, как её перекосило. — Да, так и думал. Я пошёл. Он начал отступать, хотя своё прикосновение к ней задержал до последнего. Его пальцы скользнули чуть ниже по шее, к первым позвонкам, до лопаток и опустились к локтю — но пришлось уходить. Эрен, не оглядываясь, ушёл самым резким и решительным шагом, но когда она робко бросила ему вслед «возвращайся скорее», было видно, как он кривит губами. Наступила долгая тишина. Ян, особо её не нарушая, попытался вернуться ко своей работе. За свою карьеру он столько молодых любовных ссор видел, что и не сосчитать, но вот эта… была первой. Очевидно, члены королевской семьи в его присутствии никогда себе такого не позволяли. Ян почувствовал себя слишком огромным для своей одежды и слишком мелким для всей этой спальни. Оставалось радоваться, что о нём здесь успели позабыть. Но Микаса подала голос. — Он всегда… — неуверенно пролепетала она, глядя на дверь, за которой Эрен скрылся. — Убегал далеко вперёд, только успевай догнать. А теперь он хочет остаться, и я не знаю, что с этим делать. Ян сглотнул. Она явно не ждала советов с его стороны, да и вряд ли он мог бы что-то дельное ей сказать. Но… она всё ещё была любимой дочуркой Гриши. И она пыталась. Стоило засвидетельствовать перед ей своё самое глубокое уважение. Он отмер и продолжил приготовления с её кровью на анализ. — Не могу представить себя на вашем месте, миледи. Надеюсь, вы знаете… — он закусил щеку, не зная, как это сказать. Эрен минуту назад был рядом с ней. — Некоторым важно… чтобы кто-то пытался бороться. Чтобы кто-то был сильным и смелым, когда ни у кого другого рука подняться не может. Микаса медленно оторвала взгляд от двери и повернула голову к нему. Она дёрнула челюстью, захлопывая открывшийся рот. — Спасибо. Ян кивнул. Боже, она ведь совсем ещё девочка. — Ваш отец гордился бы. То есть, Гриша — мы… были хорошо знакомы, — неуверенно объяснил он. Стоило рассказать больше. Она заслужила знать, с какой нежностью Гриша о ней рассказывал, как сильно её любил, но… это ведь неуместно. Она была леди их генерала, княжной, принцессой — с каждым новым титулом было всё яснее, что она в шаге от того, чтобы зваться королевой и плевать, кто на самом деле носит корону, а он был её подданным. Она просто кивнула, не ожидая больше ничего. — Как вы думаете, а про Эрена что бы он сказал? — тихо спросила Микаса, как будто ответ уже знала. — В первую очередь, он бы хотел, чтобы я выписал вам витамины с добавкой железа. А сыну бы погрозил, что он должен с доктором согласиться. Микаса фыркнула, но вежливо и достойно любого титула, на который имела право. После всех приготовлений и установок, оставалось только сделать немного занудный подсчёт. Он продвигался по устоявшейся очерёдности, и даже требующая внимания работа не могла полностью отвлечь от тишины в спальне. Густая атмосфера любовной ссоры ещё не выветрилась, и Ян не мог до конца подавить свою тревогу за Микасу. Он почти уверен, что она находится в этом замке добровольно — но это ведь не значило, что это решение далось ей без капли стресса. Анализ показал ровно шестьсот десять эритроцитов. Учитывая фокусировку микроскопа и сравнение с показателем лейкоцитов, этого было слишком мало. Хоть он и не удивился, но разочарованного вздоха не сдержал. У него был с собой маленький пузырёк с подходящими ей витаминами — и, сменив перчатки, именно с ним он пошёл к Микасе… леди Микасе. Она, в дорогой юбке и блузке с жемчужными пуговицами, уже выглядела достойной всякой аристократии. А когда поднаберёт румянца на щеках, отпустит волосы до состояния, когда из них можно сделать любую причёску — Ян не сомневался, что она станет главным лицом при дворе. А то и раньше. Пока объяснял, что витамины нужно принимать по штуке после плотного завтрака, он думал, что хоть назавтра женщины в Митре вполне могут начать стричь волосы под армейское «каре», просто потому что так носит леди Микаса. Он уже слышал, как будет возмущаться Мари-Лиз. — Это не требует особых нагрузок, миледи, — заверил он в конце своих инструкций. — Просто проявите немного добра к самой себе. Это главное. Микаса кивнула, но видно, что он её не воодушевил. Она повертела в руке витамины, наблюдая, как розовые таблетки пересыпаются во флаконе, а потом одним движением сдёрнула колпачок и отправила одну в рот быстрее, чем Ян сообразил протянуть ей стакан воды с карточного столика. — Матушки! Леди, вы бы… — он поспешил вложить ей стакан в руку. — Они могут неприятно… лучше запивайте. — Спасибо, доктор, — сказала она. — Ещё что-то? — Ещё… — что ж, больше относительно спокойного шанса дать ей этот совет у него не будет. — Мисс… мэм. Миледи. Я уже предупреждал о нагрузках на эту ногу, но… вы ведь понимаете, что под «будьте осторожны» я имею в виду не только «не повторять вчерашние пробежки». Берегите себя при любых движениях, включая… кхм, если вы принимаете позиции, вызывающие излишнее напряжение или неудобство, лучше до поры таковых избегать. Он держался, чтобы не затрястись от нервозности. Обычно такие советы он раздавал женщинам, едва сошедшим с родильного ложа, нервным и чувствительным к любому резкому слову — но Микаса только дёрнула бровями. — Буду иметь в виду, — сухо ответила она. — Что иметь? — спросил Эрен, и Ян так резко дёрнулся, что врезался в злосчастный карточный стол. Тот вышел из перегородки между их спальнями, галстук уже был затянут на шее. Он двигался так уверенно, рассекал воздух каждым своим движением, как ножом, и всё же, оставался бесшумным. А может, это уже его старый слух начал сдавать. — Доктор Калленбах просто советовал мне не принимать неудобные позы, — честно сказала она. Яна уже прошибло холодным потом от уверенности, что сейчас Эрен зыркнет на него своими злобными зелёными глазами, а то и бросится за намёки на поруганную честь его леди… Но прошла секунда, Эрен равнодушно кивнул и как будто не понял, в каком это смысле. — А, ладно. Микаса, ты не видела?.. О, спасибо, — брякнул он, когда она протянула ему кожаный шнурок, и принялся подвязывать волосы. Микаса только кротко смотрела, как редкие пряди припадают у его лица. Ян втихую пытался отдышаться и утереть влагу с лица, но почему-то вернулся к дурацким мыслям о моде. Есть ли шанс, что парни начнут в подражание ему отращивать волосы, как, по его прошлым мыслям, девушки скопируют стрижку Микасы? Зачем он вообще об этом думает? Ян отступил, возвращаясь ко своей сумке. Его работа здесь была окончена, и… в принципе, его всё устраивало. Храбрая бедная дочка Гриши чувствовала себя как нельзя лучше, и если придётся провести в одном помещении с Эреном Йегером хоть на пару минут дольше, он чувствовал, что кожа изнутри закипать начнёт. Он изо всех сил старался игнорировать их разговор, но сборы за десятки лет стали делом настолько рутинным, что он мог заниматься этим, даже не просыпаясь. Он мог разве что нарочито громко стучать и звенеть, но это разве что к нему внимание привлечёт и… Что ж. Он мог порадоваться — теперь о его присутствии в самом деле блаженно забыли. — Значит, всё хорошо? — переспросил Эрен. — Просто тебе нужны успокоительные? — Ты говоришь, как будто я истеричка. — Ты меня поняла. — Эрен, я в порядке. Выздоровею. — Да… отлично. Супер. Ты же… знаешь, что больше ничего меня здесь не волнует. Совсем ничего. Она не знала, что ответить. С громким вздохом Эрен опустился перед ней на колени. — Микаса… — позвал он, вкладывая в её имя целую бесконечность всего. — Всё в порядке, — пообещала она. — Мне… будет полезно поработать. Ненавижу сидеть без дела. — Ладно. Я знаю, — мягко сказал он. — Я рад. В наступившей тишине Ян едва рисковал пошевелиться. Если бы он сейчас невзначай что-то уронил, чем-то лязгнул или стукнул, если бы разрушил момент… Он поднял в глаза, и открывшееся зрелище ударило его по сердцу. Микаса сидела на том же месте, но теперь слегка сгорбилась, чтобы опустить голову ближе к Эрену. Он же стоял на коленях, глядя ей прямо в глаза. Их лица были в считанных сантиметрах друг от друга, их руки были сцеплены на её коленях, а выражения — искажены какой-то болью. Как будто он сделал ей предложение и ждал ответа. Как будто он провожал её в последний путь. Они ведь всего лишь прощались перед рабочим днём. Они расстанутся едва ли на восемь часов. Такие юные. — Мне тяжело с тобой разлучаться, — выдавила она. — Ты же знаешь. — Но со мной идти ты не хочешь, — напомнил он, и Микаса горько покачала головой. — И остаться мне не разрешаешь. — Эрен… — прозвучало едва слышно. Она опустила взгляд на их руки, и её большой палец очертил линию его пульса на запястье. — Всё… и без этого достаточно сложно. Учитывая… на каких правах я здесь нахожусь, я предпочту не давать твоим людям пищу для лишних обсуждений. — Их не будет! Все же знают, что мы с тобой… — он как-то разочарованно всхлипнул. — Они знают, кто ты для меня. Что ты для меня значишь. Если ты думала, что я не объяснил… — Я не это имела в виду, — мягко перебила она. — Я не хочу оставлять шанс, что ты из-за меня внезапно бросишь… — это недосказанное предложение угнетало их обоих. Микаса держалась, чтобы не дрожать, Эрен сжал её руки до напряжения в собственных костяшках. Поморщившись, она решила продолжить, хоть и с другого места. — И судя по всему, ты выбрал серьёзную работу. Починка городских стен — важное дело. Эрен, даже если хотел возразить, с неохотой воздержался. Они смотрели друг на друга одну, но бесконечно долгую секунду, а потом он раздражённо тряхнул плечами, как будто сбросил с себя груз. — Наверное, это и значит «ходить на работу». — У тебя серьёзный титул. Работы будет много, — пробормотала Микаса. Несмотря на то, что она даже намёком не обвиняла, Эрен стиснул зубы. «У тебя не менее серьёзный, девчушка», с резкой печалью подумал Ян. «Тебя зовут княжной. Принцессой. Или ты об этом не знала?» Эрен только хмыкнул. Отпустив её руки, он с постным лицом приподнял край её шарфа. А потом, как будто в него впрыснули дозу решимости, он встал и начал расстёгивать своё форменное пальто. Ян полсекунды думал, куда ему от этого нестись, как предмет одежды нагло приземлился Микасе на плечи. — Вот, — провозгласил Эрен. — Оно от меня, стопроцентно и сознательно. Пусть тебя согреет. Она не улыбнулась, но взгляд стал мягче, а щёки покраснели. — Ты говорил, сегодня погода хорошая. — Ты вся ледяная. — А если ты там замёрзнешь? — В этом сомневаюсь. Она неуверенно что-то промычала, но в пальто с удовольствием зарылась поглубже. А вот Эрен выглядел более чем довольным. — Рад снова видеть тебя в форме Разведкорпуса, — сказал он, прежде чем коснуться кончика её волос. — Ты здесь единственная, у кого есть право её носить. Теперь она поморщилась, но всё равно, от пальто не отказалась. — Тогда… — он поморщился, будто лимон прожевал. — Пора идти, я думаю. Если я хочу всерьёз держать руку на пульсе, всё такое. Вчера мне так наплевать было. — Как думаешь, много времени займёт? — Не знаю, но к ужину точно вернусь, успеют его приготовить, или нет, — его пальцы от её волос проследовали к линии челюсти и остановились на подбородке. — А вы с Хисторией? Долго будете над бумажками корпеть? Она пожала плечами. — К вечеру управимся. — Вот и славно. Был идеальный момент прощаться и расходиться, но их снова начинало страдальчески выворачивать. Как будто они тонули в страхе, который боялись обозначать вслух, и Ян не знал, что именно их с такой силой тревожит. — Эй… — позвала Микаса и потянула его к себе, чтобы обняться. Эрен мгновенно сомкнул на ней свои руки, и было видно, как в его лице, в его позу решимость одновременно рушилась и крепчала. Он всё так же сильно не хотел расставаться, но эти объятия служили утешением и обещанием, что это ненадолго. Восемь часов. И то, не факт. Ян вздрогнул, внезапно вспоминая Гришу — как часто он жаловался, что скучает по Карле, и как всегда находил какую-то новую безделушку, которая обязательно поднимет ей настроение. В этом смысле, Эрен действительно был весь в своего отца. Когда он отстранялся от Микасы, он был очень похож на Гришу, когда тот тосковал по жене. Его укололо сочувствием, но накрыло облегчением. И осознанием, что бабочкой взмыло в голубые небеса: она — всё для него. — Увидимся вечером, — мягко сказала она. Эрен коротко, но не менее тепло ей улыбнулся и романтично заправил ей волосы за ухо. — Точно? — Честно, — Микаса, как котёнок, прильнула щекой к его ладони. Другую его руку она уложила напротив своего сердца. Спустя очередную мелодраматичную паузу, Эрен выдохнул. Придерживая её лицо уже двумя руками, он склонился, но вместо очевидного любовного поцелуя, он просто притронулся губами к её лбу. Но её это всё равно вогнало в краску. — Повеселитесь там, — сказал он. Микаса кивнула. — А ты… береги себя. — Конечно, — вновь улыбнулся он. — К ужину вернусь. Он сжал её руки, и на последнем выдохе неспешно повернулся — лицом к Яну. Он коротко махнул головой в сторону двери, отдавая чёткое невербальное «и ты иди», на что оставалось только спешно подчиняться. Ян побросал последние вещи в сумку, прежде чем поторопиться к распахнутой Эреном двери. Одна секунда ушла на то, чтобы отвесить Микасе вежливый прощальный поклон, и он вышел в тёмный коридор. Спустя долгие пару секунд дверь с хлопком закрылась, и Ян, даже не оборачиваясь, мог сказать, что дети разделили последний взгляд. Сердце невольно замерло. Ян был готов рассыпаться в любых советах и сочувствиях, но стоило посмотреть на сына Гриши, как сумка едва не выпала из рук. В темноте коридора всякое сходство с отцом — с добрым другом — полностью испарилось. Любые нежные чувства в нём либо остались за той дверью, либо в секунду оказались заперты в глубине души. Этот человек был больше похож на портрет в скале. …нечто, больше похожее на скелет-клетку с рёбрами-прутьями, взмыло на километр в небо… Ян… конечно, этого не забыл. Но зрелище его рядом с Микасой — зрелище двоих детей, о которых он много лет назад слышал истории из уст любящего отца… Это было так… — Идёмте, — рявкнул он, и Яну оставалось только следовать, как побитому щенку. — Док, давайте начистоту, — начал Йегер ледяным, безрадостным тоном. — Микаса правда идёт на поправку? Ему потребовалось время, чтобы заставить язык двигаться. — К-конечно, сэр! С ней… всё будет хорошо. Леди абсолютно точно выздоравливает, только… если она будет… е-если миледи озаботится, то есть, если бы вы, сэр, убедились, что она действительно следует инструкциям и рецептам, то при плотном питании и глубоком отдыхе она придёт в норму. Очень скоро. — Хорошо. Он как будто хотел добавить «если что, это на вашей совести». Ян подметил, что камин в галерее успел потухнуть. Утреннего солнца было ещё недостаточно, чтобы полностью пролить свой свет через широкие окна, поэтому им оставалось идти сквозь тени. Эрен Йегер с каждым шагом ускользал всё дальше, исчезая во тьме. Разница была колоссальная, как день и ночь, лето и зима: юноша в спальне, мужчина вне её. — У неё настоящий талант спорить с Эреном, — бормотал Гриша себе под нос. И даже сейчас она продолжала. Потому что любые эмоции, которые она в нём пробуждала — любовь, искренность, да хоть напускное утешение ради её спокойствия — сейчас начисто исчезли. У Эрена было нечто под самой кожей. Не считая очевидного осознания со стороны, кто это такой и что он сделал (хотя даже этого было достаточно, чтобы колени подкосились; сколько людей, сколько крови; скорее всего, у Яна по ту сторону были живые родственники), было что-то ещё, чему не сразу находилось название. На острове было много мужчин выше Эрена и крупнее — господь, он ведь совсем ребёнок, ему ещё двадцати не стукнуло — но именно в нём было… нечто. В форме его тени, в блеске его глаз. В нём была энергия. Сила притяжения, какой-то магнетизм. В его присутствии сам мир менял свои законы. Как камень, что пускал рябь по воде. Как нож, что вспарывал кожу. Без неё, его едва можно было назвать человеком. Ян следовал на шаг позади. Каждые несколько секунд он чувствовал, как Йегер бросает на него оценивающие взгляды. Ему ничего так не хотелось, как раствориться в воздухе, но по достижению двери, после которой они разойдутся в разные стороны, как бы ему ни казалось, что это паршивое чувство взаимно, он не мог не подать голос. Йегер не стал бы даже внимания обращать, но он был первым человеком этой страны — этого мира — и приличия иного не позволяли. — Я… откланяюсь. Сэр, — промямлил Ян. — С вашего позволения?.. — А? — недружелюбно переспросил Йегер. — А, ладно. Вольно. Но если к Микасе вызовут снова, немедленно возвращайтесь. И… даже так он не был похож на Гришу. Ян мог отметить общие черты, но Гриша всегда был добрым и немного меланхоличным. Эрен же опалял своим холодом и агрессией. Он будто был готов злобно оскалиться в любую секунду. Но несмотря на все различия с давним другом, Эрен всё равно произносил «Микаса» почти так же, как его отец произносил «Карла». Примерно так же сам Ян произносил «Амина», когда позволял себе говорить о ней вслух. «А-а», мысленно протянул он, стараясь быть тише воды даже в собственной голове. Как-то неправильно было думать об этом, оставляя за скобками всё влияние, что делало из монстра человека, но… «она — всё для него». Губы дёрнулись. Внутри всё сжалось в очень болезненном спазме. Эти мысли были подобны уходящей под воду скале, но ведь такие сильные чувства не сулили ничего хорошего. Тем более, что без неё он превращался в нечто настолько отрешённое и хладнокровное. Впрочем, исправить это было не в его силах. Его чувства никогда и никакого значения не имели и иметь не будут. Оставалось только… довольствоваться — например, тем, что Гриша может покоиться с миром, раз уж его искренне любимая дочка не знает лишений. И самому ночью спать спокойнее. Склонив голову, Ян скользнул за дверь — но вне обозрения Йегера существовать стало лишь ненамного проще. Его присутствие в радиусе всё ещё ощущалось, как занесённый над шеей топор. Ян не знал, сможет ли до конца жизни избавиться от этого ощущения. И сможет ли кто-либо ещё на этом острове. Он остановился на глубокий вдох и опёрся рукой на перила, предвкушая долгий спуск. За двадцать минут, что его не было, здесь практически опустело. Солнце наверняка взошло ещё выше, дети начали выходить в школу. Казалось каким-то неправильным, что солнце светит над городом, в котором живёт Эрен Йегер — но что ему знать о небесной воле? Он никогда не обращал внимание на проповеди, которыми его пытались накормить в нищей церквушке, куда они с Аминой с детства ходили. Впрочем, её собственные соображения о своей религии он слушал, и даже иногда был согласен. В мире действительно были силы, превосходящие человеческое сознание — что есть титаны, как не проклятие? что есть Стены, как не благословение? — но он в это особо не погружался. Даже если существовала высшая воля и божественный замысел, Ян честно сомневался, что его это затронет. Такие материи обычно касались королей, принцев и заточенных в башнях девиц. И чем же титаны являлись на самом деле? Ничем, что касалось бы человеческой науки. Ничем, что было бы сотворено богом, даровавшим Стены. Был и третий вариант, но о нём Ян редко задумывался — в любом случае, он был здесь, Амина ожидала на небесах, так какое ему дело до Преисподней? Но потом… воля, замысел и материи воплотились в реальности. И их олицетворение жило в одном с Яном городе. Теперь впору было задуматься, а может, их вправду ждёт один лишь дьявол? Он… вообще там ещё есть? Какая была его доля в случившемся — он просто получил в свои угодья души всех, кто жил за морем, или это всё было результатом одной страшной сделки? Как же сложилось, что сын скромного врача оказался тем, кто возьмёт мир в свои руки и раздавит, как перезрелую ягоду? «И за что эта сделка состоялась?», размышлял Ян, вспоминая шутливые рассказы Гриши о том, как Микаса снова влезла в драку, чтобы Эрена из неё вытащить. Вспоминая, как десять минут назад Микаса тянулась к Эрену и смотрела на него самым нежным девичьим взглядом. «За что были отданы все эти жизни?» Если сделки вообще имели здесь место быть. Если он сеял все эти смерти во имя какого-то глобального тёмного замысла, а не ради себя. Если он отдал свою душу, и все эти тысячи тысяч отправились туда, где им положено быть, вместо того, чтобы остаться на его руках и его совести. Ян прошёл через огромные ворота и вернулся на Шлоссштрассе. Свежий утренний воздух наполнил его лёгкие, и оставалось надеяться, что скоро прочистит голову. Ему стоило молча довольствоваться. Он ничего и ни с чем поделать не мог, и вроде бы, никто даже не страдал взаперти. Теперь, выдохнув, он мог бы и признать, что нёсся на помощь дочери старого друга, в первую очередь, из чувства долга. Но теперь не осталось и этого. Он был слабым стариком, но его об усилиях никто и не просил — ни о чём, что выходило бы за рамки его профессионализма. Ян ухватился за ручку сумки, отправляясь в короткий путь до университета. Городские дети уже вышли, спеша впереди гувернанток навстречу новому дню. Ян бы даже узнал многих, если бы хотел присмотреться — с меньшим шансом он мог присутствовать на их родах; с куда большим, уже после них выписывать успокоительные лекарства их матерям и базиликовую настойку от ломоты в спине их отцам. Если протянет ещё десяток лет, он мог бы даже застать этих подросших сорванцов на своих лекциях. Этот город стал домом делу всей его жизни — его достойному и благородному призванию. Ян всегда собой немного гордился. Он верил, что прожил свою жизнь хорошим человеком, и что Амина, когда его встретит, будет им гордиться. Но как теперь совершать здесь благие дела? Как другие с этим справляются? С другой стороны, а что ещё остаётся? Ему нечего было делать, кроме как выполнять свою работу. Заботиться о больных и раненых, и плевать, как они в таком состоянии оказались и в каком оставили других. Плевать, какую роль они сыграли в бойне за океаном. Солнце не перестанет вставать на рассвете, просто потому что Ян проходит через кризис веры. Звёзды никуда не денутся, время не остановится. Колокола пробьют новый час. Он снова будет нужен людям. По расписанию, в девять утра была первая пара, пересдача продвинутого курса, на котором соберутся студенты, которых он хорошенько знал за прошедшие годы. Они были хорошими и порядочными молодыми людьми — и всё же, Эрен Йегер вернулся, а значит, следующим утром они придут уже в приподнятом настроении и с черными кожаными браслетами в знак солидарности с его делом. В половине одиннадцатого будет вводная лекция. После — обеденный перерыв. Его уже тянуло закатить глаза от осознания, что Мари-Лиз к тому моменту узнает о его визите к Микасе Аккерман — а значит, вместо перерыва она к нему вломится и любыми методами заставит выложить все подробности. И несмотря на пережитую встречу с Эреном Йегером, Мари-Лиз не пощадит, когда узнает, что Ян был знаком с его отцом, и до сих пор даже словом не обмолвился. До этого она, естественно, все уши ему прожужжит свежими слухами, доработанной и расширенной версией «что на самом деле вчера было в замковых конюшнях». А после — уже его рассказ разнесётся по столичной паутине сплетен и станет новой закуской к вечерним булочкам. Поговаривают, что в леди свою он влюблён как мальчишка. Ха-ха, «поговаривают». Объявление об этой непреложной истине нужно было прибивать на каждом повороте, во избежание несчастных случаев. Ян снова задумался о душах. О душе Амины над облаками, душах всех их детей, погребённых под розовыми кустами. О душе Гриши, которая (как он надеялся) счастливо не ведала о сегодняшнем положении дел и нежилась рядом с женой и первенцем, а не бродила неприкаянным измученным призраком, потому что сын вот так поступил с костями отца. Ян молился, чтобы он всё-таки нашёл свой покой и понятия не имел, что стало с его детьми. Ян собирался молиться за души всех, кого Эрен вернул в землю слишком рано. Ян думал о детях из лагерей беженцев, больных корью и гриппом, слишком маленьких, чтобы понимать, куда ушла мама. Он думал обо всех женщинах, подобных Амине, слишком тяжких и хрупких, чтобы сбежать от судьбы. Он думал о таких, как Юли, что борются до последней секунды. О таких, как Мари-Лиз, заламывающих руки и причитающих, пока мир сам собой не станет чуточку светлее. Он думал о дальней семье за морем, которая у него, скорее всего, была — и о том, что он в этом мире остался как никогда одинок. Все они остались. Он молился, чтобы души этого мира, никем не погребённые, упокоились с миром — чтобы они не оказались наполнителем для зловещего кованого сундука, и чтобы их не бросили в печь, служить топливом сил Эрена. Их украли из живых тел, но пусть на этом всё и закончится. Ян обязательно помолится за душу Микасы. Чтобы она её не потеряла. Он не смог бы определить после пары встреч в таком подвешенном состоянии, но… она ведь та самая милая девочка, что зажгла новый свет в глазах Гриши. Она правда собиралась принять все смерти и анархию, что бесконечным чёрным шлейфом носил на себе её возлюбленный? Этого он уже не узнает. Ян мог бы помолиться за душу Эрена, если бы это как-то помогло. Если бы он был уверен, что Эрен эту душу имеет. Что она хоть когда-то у него была.

***

«У этих людей что, своей жизни нет?», думал Эрен, приближаясь к воротам. Они договорились о встрече к девяти утра. Пунктуальность была такой же армейской дисциплиной, как и честь, и остальные придатки — спасибо, капитан Леви — но какого хера здесь уже половина от его вчерашней группы собралась? От восьми и пятнадцати минут не прошло, а пятеро солдат уже собрались, и при его виде встали по стойке смирно. У них нет своих семей? Нет жён? Эрен не мог с чистой совестью их осуждать — он ведь тоже оставил свою и пошёл работать — но… серьёзно? Он надеялся, что ему останется хотя бы полчаса в тишине, которые он сможет провести в размышлениях над откровениями прошлой ночи. Ночью мне это приснилось — она видела ресторан, видела Дрожь Земли, видела форт Слава с его высоты, как она его там убила и осталась ни с чем, кроме его крови на руках. Эрен не верил в совпадения. Не в этом случае. Учитывая, с какой яростью он вцепился в свои сны о ней, ему не нужен был лишний учёный, чтобы поставить точное определение. Или философ, кто этим там занимается. Кем бы он ни был. Пока Микаса была в объятиях, он не позволял себе слишком много об этом думать — иначе она бы почувствовала его взвинченность и не расслабилась. Ей нужно было сладко спать, а Эрену нужно было чувствовать якорь, что было возможно (и будет всегда), только обнимая её. «Ох, боже», думал он, когда осознание снова навалилось. Голова закружилась с такой силой, что пришлось опустить взгляд. «Поверить не могу, что она осталась навсегда…» — Доброе утро, сэр, — рискнул кто-то подать голос, когда Эрен подошёл к солдатам. Он поднял голову. Улыбка ещё не сошла с лица. — Утро, — поздоровался он. — Надеюсь, все выспались. — Конечно, сэр, — ответил один из мужчин, остальные закивали. В воздухе между ними ещё витала неуверенность, настороженность, которой Эрен был даже счастлив в поездке, потому что так его оставили в покое. Он и сейчас был бы счастлив, но настроение и так было в целом приподнято, и все это заметили. Да без разницы. Пусть будет настолько очевидно. Он был немного расстроен вдали от Микасы, но она обещала быть рядом по его возвращении, а временную разлуку пережить он сможет. Даже от простого воспоминания о днях, когда он действительно верил в обратное, его разум начинал отчаянно цепляться за надежду. Внутри всё поджималось. Эрен чувствовал себя диким зверем, который в один момент обжёгся и теперь паниковал при любом намёке на дым. Мысли скакали, как у сумасшедшего. Но сейчас всё было хорошо. Эрен со стиснутыми зубами выдержал месяцы в Марли без намёка на Микасу — а тогда он был уверен, что они встретятся снова. Он не питал иллюзий, что встреча эта будет с объятиями, улыбками и слезами счастья; знал же, что этому предстоит произойти посреди разрушенного Либерио, что Микаса будет убита горем и печалью, разочарована и со справедливо подорванным к нему доверием — и всё же, они должны были встретиться снова. Знания было достаточно, чтобы жить, и ждать, и тянуться к ней. А теперь? Что ж, они увидятся вечером. Микаса встретит его в той красивой масляного цвета юбке, идеально сидящих сапожках до щиколотки, в шарфе с краями, висящими почти до талии, и ей не придётся переживать, что они в пылу битвы и хаоса могут где-то зацепиться. Она будет самой красивой, милой и невредимой — и они пойдут вместе ужинать. Его приз, на который он уже повязал свой красный бантик. Эрен снова расплылся в улыбке. — Уверен, сегодня ночь была полегче, чем в палатках посреди почти ноябрьского леса? — блаженно пробубнил Эрен. Он не так уж много проспал сегодня, но чувствовал себя настроенным на любые победы. — Несомненно, сэр, — ответил всё тот же мужчина, и Эрен теперь признал его. Как там… тот, что рядом с Даупером жил. Хельвинг. — А, да, — Эрен наконец-то вспомнил о манерах, как Микаса в детстве его вечно упрекала и тыкала острыми локотками в рёбра. — Хельвинг, прими мои благодарности. Ты хорошо послужил в проходе через затопленные леса Розы. Он даже глаза распахнул от удивления. — Конечно, сэр. Это моя обязанность. — И даже так, инициатива пошла только на пользу. Мы могли запоздать с возвращением, — брякнул Эрен. Он ничего не помнил из лагерных разговоров и конкретно Хельвинга жизни, но мог сделать очевидный вывод из его возраста и кольца на пальце. — Жена была рада встретить? — Да, и малята мои тоже. Хотя… — подумал он. — Так, как леди встретила вас, здесь не встретили никого. Эрен расцвёл. Она не просто встретила — бросилась в его руки! Она осталась-осталась-осталась, и в конце дня он вернётся в дворцовые покои со сраными столами и ящиками, и она его будет там ждать, она позволит погладить свои волосы, поцеловать свои руки. Оставалось только не расплакаться при ней от настолько невыносимой радости. — Да, здесь правда. Ты знал, что я ей цветы подарил? Мы с ней в детстве на холм ходили за городом, там постоянно цвели колокольчики. И на поле при Марии, когда я открыл Координату, тоже их было полно. Она так любит колокольчики… — и даже если он не собрал их специально на подарок Микасе, они всегда предназначались для неё. — Я пообещал ей принести ещё, если увижу. Хельвинг покривил губами в улыбке вежливости. — Это… очень мило, — сказал он. — Я давно не дарил Кейт цветы. Эрен потеребил болтающуюся манжету рукава. — Подари ей, если она такое любит. — Любит… — Хельвинг призадумался. — Сейчас самое время, на самом деле. Потом придут только заморозки, цветы зачахнут. — И весна наступит, во всяком случае, по прогнозам, — Эрен забормотал, скорее, себе под нос: — Надо всё-таки поднять того профессора-добровольца с континента. Пусть нормальный прогноз сделает. — Разрешите, сэр, — обратился Хельвинг и, получив кивок Эрена, продолжил. — Зима обещает быть суровой. В нашем камине уже завелись сверчки. — Слава богу, хотя бы война закончилась, — вмешался один из остальных солдат, какой-то нервный. С фамилией на Л. — Было бы несладко с боем прорываться через линии снабжения, — сказал Эрен, не развивая мысль дальше. — Я хорошо помню, что значит «искать пропитание посреди зимы», и это не самый приятный опыт. — Это правда, сэр? — спросил какой-то вчерашний кадет. Эрен уже подумывал надевать на них именные бейджики, но тряхнул головой. Сраная манжета. Пальто, где он в карманах хранил запонки, осталось у Микасы. — Ох, ребёнок, мы с Микасой добирались до кадетских корпусов из Шиганшины. А до призывного возраста, как и остальные беженцы, мы мотыжили заледеневшую землю. Хм-м, — начал вспоминать он. — Пару раз я перебивался жуками. Микаса заваривала сосновые иголки чаще, чем мне хотелось это пить, но рассказывали, что это полезно для зубов. Но это не важно. Я не скучаю по тем временам. Хорошо, что Марли не затянули до зимы. — Звучит, как отличная стратегия, сэр, — отозвался Хельвинг. — Стратегия базовая, уж в ваших краях этого не знать. Даже в Разведкорпусе на зиму сокращали миссии, — напомнил Эрен. — Но спасибо. — О, да, по лесам в декабре особо не побегаешь, — хохотнул Хельвинг, и вроде бы, это немного сгладило атмосферу. — А в столице холодно зимой? — спросил кадет. — Я севернее Троста никогда не был… — Не Штрокирх, конечно, но иногда может застать врасплох. Здесь предгорье, на зиму спустится горный воздух и отморозит пальцы на ногах, если носки не надевать. Мальчишка побледнел. — Ч-что, правда? — Нет. Кессе, угомонись. — Ты проходил службу в Тросте? — спросил Эрен. Парень тут же смущённо скривился и зарделся, на что можно было только смешливо хмыкнуть. — Ребёнок, спокойно. Я не кусаюсь. В последней разведке ты тоже хорошо служил — где бы тебя ни обучали, они проделали отличную работу. — Д-да, в Тросте, — еле слышно просипел Кессе. — Я обуч-чался… да, сэр. Спасибо, сэр. В эту секунду хотелось спросить про Шадиса, но Эрен мог почувствовать, куда этот разговор слово за слово зайдёт, и не хотел портить своё редкое хорошее настроение. — Рад видеть, что они всё ещё выпускают лучших. Его в секунду огорошило звучным и добродушным улюлюканьем «Бу-у-у!» от Хельвинга и других, кто в Тросте не служил. Мужчина, который, наверное, был Зауром, с гордостью стукнул кулаком в грудь. Дальше разговор пошёл сам собой, Эрену почти удалось отвлечься. Ему так и не довелось нормально поразмыслить над тем, что он утащил Микасу в свои сны (по большей части, кошмарные), что это могло значить, и как объясниться об этом с ней — но он смог вернуться в подобие транса. Микаса в эту ночь спала на его груди, чего до сих пор она (они) себе не позволяла, и в сегодняшнюю ночь всё повторится. Оставалось только пережить день. Пальцы неосознанно поднялись к месту на шее, где вчера Микаса соскользнула бритвой. Эрену сейчас до смерти хотелось иметь там шрам. Прошло несколько минут, и появился Флок — вышел откуда-то там, где бы он ни был. Эрен, несмотря на лёгкое раздражение при его виде, немного позлорадствовал, когда далеко не все начали вставать по струнке для его приветствия. Солдаты выпрямили спины, отдали честь. Они сочились каким-то уважением, которое требовала субординация, но это не почти слепое поклонение, с которым они встречали Эрена. Не то чтобы Эрен этого желал, но, когда Дьявол ведёт мир в новый день, по-другому, наверное, не выйдет. И так выходит, что этот Дьявол — он. — Доброе утро, — поздоровался Флок совсем не так бодро, как лез к нему в последние несколько дней. — Ага, — ответил Эрен. — Выглядишь без настроения. Флок выдавил усталую улыбку и пожал плечами, мол, что поделать. — Просто всё болит. Не все здесь особенные. Собравшиеся солдаты тоже начали поддакивать, стонать и разминать якобы больные конечности. Эрен вправду не мог им посочувствовать. — Звучит дерьмово. — Но задерживаться на этом не будем, — отрезал Флок. — Тебе нормально, не холодно? Ты пальто забыл надеть. — Не забыл. Мне оно всё равно не особо сегодня понадобится, Микасе нужнее. Она такая ледышка, будто последнюю неделю в холодильнике сидела, а не в отапливаемой спальне. Слова прозвучали, как большой кусок кирпича, булькнувший в тихом пруду. Эрен в детстве именно такие бросать и любил, и сейчас повисшая тишина приносила такое же глубокое удовлетворение. Легко осмотревшись, он подтвердил, что никто не знает, как на это заявление реагировать. Но он понял кое-что новое. — И кстати, надо переработать нашу символику. До сих пор он не задумывался, но теперь посмотрел на своих людей, одетых в форменные куртки и шинели с кричащими вышитыми эмблемами, и ему стало нехорошо при виде традиционных крыльев разведчиков. Он не врал Микасе — ни у кого нет даже сраного намёка на право носить эти крылья. Они принадлежали ей. И Армину, и… троим — боже, осталось всего трое — из выжившего остатка Разведкорпуса. И только Микасу он увидит… Сегодня вечером. Будет ужинать с ней, как и завтра, и каждый вечер после этого. Флок только нахмурился. — Как по мне, ты — самое законное наследие Разведкорпуса. Их герб всецело принадлежит тебе. Ты ведь сделал столько, сколько ни один разведчик… — Значит, окончательное решение всё равно за мной, — закончил за него Эрен. Он однажды уже отказался от своего права носить крылья, променял их на марлийскую пехотную форму — даже если они технически принадлежали ему и просто ожидали, он мог бы их передать. Наследие законное, или насильственно захваченное — кто ему запретит? Им больше не было места, кроме как, на ней. Он мог передать их ей. Хистория вешала им почётные медали на шею — точно так же он отдаст Крылья Свободы Микасе, её личный лавровый венок. Пусть хранит их как знак почёта, или статуса. Как медаль. Как корону. — Мы кто угодно, но не разведчики, — продолжил Эрен. Пальцы забарабанили по бедру. — Отряд Ханджи Зоэ… крылья принадлежат им. Мы ничего не разведываем, не ищем приключения. Я сделал всё, чтобы миссии больше некуда было отправлять. Ты не думаешь, что крылья — немного странная символика для таких… — он неопределённо обвёл их всех руками, — …как мы? Флок подергал губами, будто хотел высказаться, но всё же: — Думаю, с этим спорить невозможно. — Э-э, сэр, — неловко встрял Хельвинг, — значит, и единорогов больше не носим? — Очевидно. Эрен припомнил, что вопрос с разделением армии они тоже решили и упразднили. На словах, это случилось ещё раньше, когда угроза по ту сторону моря перестала быть тайной, но они с Флоком начинали обсуждать и даже делать приготовления к полному объединению трёх ветвей власти. Больше никаких бюрократических подковёрных интриг быть не могло — всем управляла одна сила, одной стальной рукой. Которая приказала маленькой группе отщепенцев идти и спокойно жить до конца своих дней. — Надо внести в ближайшие планы, — в итоге сказал Эрен. — Пусть кто-то сходит к художникам и вышивальщицам, напряжёт их. А сейчас… Он позволил себе чувствовать всего капельку самодовольства. Капельку грусти. Сколько он мечтал об этих крыльях? С… восьми? Определённо, ещё до знакомства с Микасой, насколько время до неё — до них — в принципе существовало в его осознании. Здесь он мог сказать наверняка, лет прошло много. Девятилетний сопляк дарил девочке шарф — вполне естественно, что взрослым человеком он подарит своей женщине крылья. Но как будто она и без него не могла взлететь. И снова он подумал, «когда Дьявол ведёт мир в новый день, по-другому не выйдет». В мире, что сам создал, он делал всё, что мог. Это и значит «ходить на работу». Как они воображали себе, когда в детстве играли в семью. — Сейчас, главная задача — расчистить город от завалов. Без фанатизма, только чтобы обеспечить местным безопасные передвижения, — сказал он. — Со мной пойдёт Форстер, и Хельвинг, ты будешь давать мне направление. Остальные — приведите с десяток самых крепких мужчин, чтобы помогали разбирать обломки поменьше. Кессе, ты идёшь к своему инструктору и передаёшь, чтобы он выделил и прислал всех, кого можно. Сомневаюсь, что кадетский корпус сейчас сильно занят. Это для начала. Потом, если что, пошлём ещё за людьми, но сегодня, первый приоритет — не уборка, а укрепление периметра. Тедер… Эрен поручил ему обязанности административного толка, которые тоже нужно было кому-то выполнять. От его внимания не укрылось, что чем дальше его распоряжения звучали, чем сильнее выпрямлялся Флок. Пока он расправил плечи, Эрен уже закончил отдавать приказы, и какие бы выводы Флок ни сделал о душевном состоянии своего начальника, они его устроили. — Я что-то упустил? — повернувшись, спросил он. — Нет-нет, — тут же ответил Флок. — От себя скажу, что отчёты ожидаю в конце каждого дня. Через неделю все увидимся. На этом все начали расходиться. Эрен, с Флоком и Хельвингом, вышел за ворота в поиске свободной кареты. — Тебе нужна секретарша, все эти бумажки перебирать. Флок прыснул. — Ха! Звучит неплохо. И может, придётся подыскать здесь аналитика, чтобы рассчитал, сколько дней уйдёт на полную уборку. — Вот секретарша тебе и подыщет. — Или я могу обратиться в университет за деканом. Эрен угукнул, этот разговор его уже не интересовал. Несмотря на то, как сильно ему не хотелось выходить из спальни, он предвкушал несколько часов наедине со своими мыслями. Что именно он сделал с Микасой, когда они были в разлуке? Она была так… так… Он настолько сильно её расстроил. Он ненавидел её расстраивать. Пусть хоть трижды она была красивой в слезах, он… просто ненавидел. Яростно мечтая иметь шрам, он снова коснулся пальцами места, где Микаса его порезала вчера ночью. Или сегодня утром? Он не удосужился смотреть на часы, но кажется, было уже поздно, а не ещё рано. Ночь в любом случае была тёмная, сияющая яркими звёздами, нашедшими уютное отражение в её глазах. Боже, как же она, ёрзающая на стойке, смотрелась в зеркале. Как правильно было видеть её вот так — в окружении королевских украшений, которые всегда должны были принадлежать его потерянной принцессе; которыми он должен был её одарить. Он обожал, что она — потерянная принцесса. В этом было столько смысла, что с первого раза в голове не укладывалось. Они без труда нашли карету, и всю дорогу до восточных ворот Эрен провёл в мыслях о Микасе. О том, что они снова увидятся этим вечером и завтрашним утром. А потом… в каждый вечер будут видеться. И в каждое утро. Повторять это снова и снова его опьяняло. Он говорил, что в её компании у него голова не болит — но как же он не знал. Была вещь в тысячу раз слаще облегчения от её снисходительного согласия пока что не уезжать — это осознание, что она остаётся с ним навсегда. В последние несколько лет он активно запирал под коркой все свои чувства, но даже это не научило его скрывать конкретно эту эмоцию. У него попросту не было опыта в сдерживании радости, да и… не хотелось её сдерживать. Все годы, в которые он самым неискренним образом притворялся, будто между ними ничего нет, отправились к чертям. Его принцесса останется навсегда, будет носить под сердцем его детей. После пяти дней полной уверенности, что они больше никогда не увидятся… Может, поэтому он и затащил её в свои сны. Карета с громким лязгом остановилась. Настроение Эрена ещё не попортилось, но мысли стали куда серьёзнее и глубже. Флок и Хельвинг вышли первыми и тут же расступились, открывая путь ему. Эрен, вылезая следом, сунул руку в карман и повертел содержимое в пальцах. Когда в последний раз он пользовался зубами для трансформации? Даже не факт, что в день, когда он отвозил ребят на Парадиз с континента — те долгие часы были полностью скрыты за чувством ужаса и шока. Он и прямо сейчас мог порезаться чем угодно, но в порыве сантиментов забрал из ванной именно ту открытую бритву, которой Микаса пользовалась ночью. — Эрен? — позвал его Флок, так и оставшийся на десяток шагов позади. — Если что, мы готовы. «И я готов», подумал Эрен, глядя только на закруглённое лезвие. Он прижал тонкий уголок ко знакомой мышце под большим пальцем. Потекла струйка крови. «Шею резать нельзя, это для неё». Он не превращался на Парадизе с тех самых пор… Он… не превращался на Парадизе… с Шиганшины, где малышка Габи Браун почти спасла всем жизни, где у него была ровно доля секунды определить верное направление прицела и осознать, что сейчас в него выстрелят, где его взгляд взмыл вверх, а перед глазами была десятилетняя Микаса, вокруг которой летали лепестки колокольчиков. Он не превращался на Парадизе с тех пор, как сила Прародителя вырвалась из его хребта и связала спинной мозг с оторванной головой быстрее разрастающейся раковой опухоли. С тех пор, как он взрывом превратился в марионетку с обнажёнными костями, и это было до смерти больно, и ничто его не спасло, ничто его не освободило и не избавило от обжигающего груза собственного существования и своих грехов, которые до конца дней суждено было нести только ему. И давно потерянная принцесса никогда не возьмёт их на себя. Ему нравилось брать старые сказки и сравнивать с реальностью. Пойди всё по плану… Меня матушка убила, мой отец меня же съел. Моя милая сестричка мои косточки собрала, во платочек их связала и под деревцем сложила. Чик-чирик, чик-чирик, теперь я чудесная птичка! Если перевернуть пару тезисов, ему подходило, как перчатки. Подошло бы. Отчасти. Он убил свою маму. Он съел своего отца. А Микаса… несмотря на свою силу, она в его понимании была не соучастницей, но сказочной принцессой, девицей из высокой башни, до которой он должен был добраться любой ценой. Он мог для этого убить монстров, что её удерживали, мог доказать своё достоинство испытаниями, а мог попросту разобрать чёртову башню по кирпичику, разрушить фундамент и сравнять высокие стены с землёй, но в итоге… Он в их истории не был простым спасителем. Когда-то — да, и этим можно было гордиться, но прямо сейчас он стал похож на того самого монстра. Он хотел, чтобы в конце сказки она убила его и жила дальше. Бритва вошла в ладонь почти наполовину. Болело до ужаса, но всё ещё не так сильно, как обжигать и скалывать свои нагие рёбра, продвигаясь вдоль сожжённого и расколотого мира. Кровь потекла по запястью. На манжете белой рубашки начал проступать алый след. Шею резать нельзя. Эта честь принадлежала Микасе, как и крылья. Всё это затянулось не дольше одного вдоха, а потом… Он полоснул клинком, и с неба ударила молния, разрезая его, прожигая каждую клеточку, воздух, растекаясь по новым-старым жилам, а тело оказывалось всё выше и выше. Его озарило светом, воздух прорезало рёвом, а земля задрожала под резкой тяжестью. В знакомом взрыве образовалась биоматерия из костей, нервов, сухожилий и плоти. Всё закончилось в считанные секунды. Было совсем не больно. С высоты пятнадцати метров Эрен накачивал воздухом свои старые-новые лёгкие — вторую пару, знакомую ему с пятнадцати лет. Он чувствовал титана до последней капли крови и клеточки тела с такой же привычкой, как осознавал человеческое тело, в котором существовал. Совсем не больно. Если бы он дал себе секунду подумать, сказал бы, что… чувствуется, как… Его разум был древним ясенем — кривобоким, хнычущим, выставляющим напоказ обрубленные ветви родовых линий. Но живым внутри него и сияющим не тусклее обычного. Так же нереально. Волшебно. Величественно. Внезапно всё — не только разливающийся светом ясень, но и звёзды, и воздух, и песок, и то, что под ним, о чём Эрен никогда не знал — пробудилось. Ни одна песчинка не двинулась с места, но Эрен почувствовал перемену в атмосфере, как будто на него был обращён взор огромного ока. Но вскоре оно снова закрылось. В жилах танцевали молнии, девятьсот восемьдесят семь тысяч четыреста четырнадцать тончайших паутинок-разрядов, готовых к любому мановению его рук. Он никогда не чувствовал подобного напора — потока энергии, кипящего и пульсирующего в самой крови, в каждой части тела, хоть конечностях, хоть мозге. Было близко к прошлым, скованным способностям Прародителя — пока нёс Микасу на спине; пока Микаса в Путях умоляла остановиться — но сейчас… Он чувствовал Микасу — приятно холодящий след её существования. Чувствовал дерзкого, занятого Армина. Жана, колючего и неприступного. Смелого, изворотливого Конни. Капитана, бесконечно стойкого и непоколебимого. Фалько Грайса и Габи Браун, Райнера, Энни, Пик — печально одинокие отростки своих веток. Ближе всего к сердцу были Хистория и едва ли месячная Имир. Рядом с ним — Флок, Винсент Хельвинг, Катарина, Бруно, Ава, Лизель, Йозеф, Йохан. Ян, Мари-Лиз, Вильгельмина, Леопольд, Альвин, Розанна, Магда, Саша, Игон, Иеремия Лио Ирма Эвелин Алоиз Герт Эльза Куно Эммерих Томас Анна Мария-Майя Генрих ГерлиндаПрискаЕленаЭдмундКилианЛамбертМаттеМариАделаидаМоранЛивсибиллзигмаральмаадольфсержэрихйолантаберталюсьенконрадавилакарлянарозаэмилиявикториякарланиколасмариявильгельмфилиппоззибригиттародрикрозалиджозефлуисоктаваджорджинессагиткоралирутмагдкарлеленакресцензосомэрикарлмонеюссиэрдманнробертсержмариуокерлиординафранцискармельмарселинертенаймундернеритаролаагмарорииколалоналихартманаталирозаливиктор… виктор… виктор, Виктор. Виктор только что стал новой паутинкой, сильной и отчётливой, а новорожденный только что был принят повитухой и впервые в жизни захныкал… Каждая веточка имела свою уникальную текстуру, свой оттенок. Эрен при желании мог бы скользнуть в содержимое этого древа и никогда оттуда не выйти. В каждом элдийце была своя сила, своя манящая песнь сирены. Потенциал, ожидающий возможности захватить, сожрать и стать сильнее. Ожидающий, когда Прародитель захватит и вложит силу в пустую оболочку. «Они — мои люди», по-настоящему осознал Эрен. Раньше он… понимал, но сейчас истина приобретала совсем новое значение. Он мог так потеряться навсегда, но помнил и Фриду, и Карла XI. Власть была опасной игрушкой, но вдыхая электризованный воздух звёздной пустыни, где он был единственным хозяином, даже представить не получалось, что ему здесь что-то бы навредило. Дерево было высоким, но и Эрен был не меньше. С момента возвращения народ всякое шептал о том, кто он теперь. Эрен слышал и кривился. Он был тем, кем и всегда — оружием, предназначением, войной — но сейчас впервые прикоснулся к полному арсеналу своих истинных способностей, и почувствовал себя богом. Он медленно вдохнул носом и, закрыв глаза, выдохнул. Сквозь зубы с шипением вырвалось дыхание и растворилось паром — как у дракона, изрыгающего огонь. Он был как монстр из сказок. Как Эрен Йегер, в принципе. Эрен сделал пару шагов по мощёной улице. Утренний свет немного слепил. Он размял пальцы, глянул вниз, на Флока и Хельвинга, и привычно-молча дёрнул головой, указывая, в какую сторону сейчас пойдёт. Работа не ждала.

***

Несмотря на все заверения, Микаса так и не могла определить, сколько бы ещё сидела и пялилась на дверь, за которой скрылся Эрен, если бы не прилетела Хистория с Имир, лежащей в перевязке у материнской груди. — О, чудно! Ты уже проснулась, — радостно сказала она и, отбросив волосы, шустро шмыгнула в спальню. Остановилась едва ли за шаг до того, как врезалась бы в постель и упала. — Давай, подъём! Подышим свежим воздухом. Микаса в лёгкой прострации позволила потащить себя за руку — справедливости ради, не настолько быстро — пока её не привели в какой-то незнакомый зал незнакомого крыла. Окна высились до самого расписного потолка, дорогущие деревянные панели блестели полиролью, камины и лепнину украшали резные васильки. Здесь было роскошнее, чем в любом рабочем кабинете, в которых Микасе доводилось бывать, но конечно, поскромнее в сравнении с королевскими покоями. Длинный стол уже избавили от полу-засохших букетов, и теперь там покоились четыре невысокие и аккуратные стопки документов. — Та-да! — объявила Хистория. — Пока что это всё. — Для начала достаточно, — сказала Микаса. — Здесь и так внимания потребуется больше, чем уделили нам за все годы в лагере беженцев. Казалось бы, размещение сирот Парадиза должно было занять больше последних трёх дней, но с этой работой они действительно закончили быстро. Это был первый шаг. Потом, когда дети приживутся, придётся вносить некоторые поправки. Временные приюты были уже переполнены, дети нуждались в более стабильной и не такой забитой крыше над головой. Изначально документы представляли собой сухой и долгий список имён-возрастов-примет, из которого всех поделили на три группы: дети, у которых были родственники или друзья семей, и они были готовы взять их под опеку; дети, у которых таковых не было, но их принимали в другую семью (в основном брали тех, что помладше); и остальные, кого временно поселили в приюте королевы Хистории, но альтернативы уже подыскивались. Процесс, мягко говоря, складывался не идеально. Родных братьев и сестёр не разлучали. Младенцы были обеспечены кормилицами, детям постарше в скором времени будет предложено ученичество или оплачиваемая работа на фермах. Эти дети потеряли всё, но по крайней мере, им могли дать сухое и тёплое место для сна. Микаса была сиротой дважды — она знала, что «не идеально» означает «чего-то недостаёт». Микаса не могла исправить жизни этих детей. Ничто не сможет, никогда, но… даже это внимание — больше, чем в своё время получила она. Если бы её не приняли Йегеры — чёрт знает, где бы она оказалась. Она даже не знала, был ли в Шиганшине детский приют. И даже когда приёмные родители погибли, её с Эреном отправили пахать. Она не обижалась — стена Мария пала, что ещё с беженцами было делать? — и утешала себя мыслью, что сто двадцать три сироты, ставшие таковыми в последние несколько дней, не переживут того же самого. Пальцы играли с краем намотанного на шею шарфа. Её почти тошнило от облегчения, что она его не потеряла в суматохе отъезда, не потеряла на континенте. Она отказывалась надевать его с тех самых пор, как сняла в Шиганшине, и всё время после этого шея ощущалась оголённым, чувствительным нервом. Когда Эрен повязал ей шарф во дворе, это было… почти то же самое. Почти как в первый раз. Как будто он нарядил её в кокон из всего самого лучшего на свете, и никакие ужасы могли быть не страшны. Мысли наматывались на мозги ничуть не хуже шарфа. Ошибалась ли она в нём с самой первой встречи? — Здесь самое безопасное место на всём свете, — сказал он, подразумевая себя. Свои объятия. И на ней было пальто Эрена. Один этот жест трогал её до такой глубины души, что до самой ночи не было бы холодно — и это даже если бы он принял пальто обратно. Но Эрен был прав, её морозило. Замок был огромным, залы здесь были просторные и едва держали тепло, если только не топить камины круглосуточно. Когда она спала одна, лишние одеяла пришлись к месту. Сейчас – лишняя одежда пришлась. Тем более, что она «стопроцентно и сознательно» от него. Очередное «мило с его стороны». Наверное, этому не стоило удивляться — он те же цветы напрашивался подарить ей снова. Она уже соскучилась. Эрен ушёл ценой стольких её уговоров, и она поступила всецело правильно, но… уже соскучилась. Может, не стоило так его уговаривать? Вчера вечером они в одиночку едва выдержали десять минут, в которые она ушла чистить зубы — а тут, спустя пять дней в самом адском подвешенном состоянии, она выгнала его сразу после завтрака. Пальцы потёрли и так стёртый уголок шарфа. Она соскучилась — а Эрен? Он по ней скучал? Он тосковал, пока был в поездке, и утром всеми отговорками упрашивал остаться, но… сейчас скучал? Или вышел за дверь и выдохнул, понимая, что Микаса встретит его вечером, а значит, можно спокойно сосредоточиться на деле? С другой стороны. Ей не хотелось сейчас представлять его-титана. Они разошлись около двух часов назад и, если прислушаться — замереть на месте и чуточку подождать — она могла услышать, как его шаги сотрясают город, как пол под ней дрожит и вибрирует. Иногда тряслись стёкла, когда снаружи передвигали что-то тяжёлое. От этих звуков кружилась голова. Эрен вернулся в образе монстра — в самом знакомом образе, который она видела сотни раз с тех пор, как ей было пятнадцать… был ли хоть один, когда она боялась? Как далеко ни оказалась угроза титанов, она за всю жизнь не сможет забыть, каков был страх перед ними. Каков был масштаб угрозы, которую они представляли, кошмарная реальность их существования за Стеной и тяжесть осознания, насколько им до людей рукой подать. Они наваливались на Стены, пытались их царапать, да хоть слюнявить. Вся её жизнь была определена опасностью чужого неутолимого голода. Она отвернулась вовремя, чтобы не видеть смерть тёти Карлы, но слышала клац, хруст, чавканье… В лагере беженцев она съедала паёк до последней крошки, но прошли месяцы, прежде чем она позволила себе попробовать вкус еды на языке. Потом, в пятнадцать она чуть не умерла, ведомая слепой скорбью, и впервые увидела Эрена в новой ипостаси. И он снова спас ей жизнь. Ну, отчасти. Не то чтобы она «чуть не умерла» — к тому моменту она пришла в себя. Долгое время после Троста она не позволяла себе даже намёком переживать память о кошмарной уверенности, что Эрен умер, и всё же, тот момент помнила прекрасно. Другого титана, тоже о пятнадцати метрах, с круглым животом и карикатурной улыбкой, громогласный бой его тяжёлых шагов, жгучую боль после удара, сияющую отрезанную дольку граната на солнце… …дольку граната. Она тогда увидела его чуть ли не впервые с прорыва Марии, и скорее всего, после Троста снова не видела. До прорыва гранаты были редкостью — немногие дикие деревья росли только в пределах километров пятнадцати на южной границе, а все фермы и теплицы с ними были ненамного дальше к северу. Того граната было достаточно, чтобы приковать её внимание, но думала она… а о чём? Тогда это выглядело, как знак «борись», но не было до конца ясно, почему именно такой. Она тогда вспомнила Эрена. Нет, тоже проскочила через события. К тому времени его титан уже вышел на дорогу, и она услышала Эрена, как он призывал её бороться. Она выставила меч, заорала в самом человеческом желании жить, а потом Эрен-титан ногой пробил землю и Микасу подбросило в воздух. Он ревел, как зверь. В солнечном свете он был так непохож на любого другого титана, что она видела — не дурацкий и раздутый, но воплощённый яростью, силой и крепкими зубами… Он был с первого взгляда знакомым. Она вспомнила Эрена и «борись», и тут какое-то другое дико орущее создание с горящими зелёными глазами спасло ей жизнь. Она тогда не угадала бы наверняка, но подсознательно же признала – и даже тогда его не испугалась. Может, впала немного в ступор. Может, вздрогнула от его громких звуков. Всё случилось слишком быстро, мысли пытались вычленить какой-то смысл в борись!-всё плохо-кровь-что?-солнце переливается на гранате-кровь-борись!-всё плохо-сладкий идеально разрезанный и алый словно кровь-что?чёрт побери?происходит? Но его она не боялась. А может, вовсе не так оптимистично стоило тот гранат воспринимать. Она не думала настолько далеко, но знала миф о Мейке и короле гигантов. И даже если бы в жизни не слышала, всё равно не смогла бы отвести взгляда со странно переливающейся рубиновой штуки. Дядя Гриша ей рассказывал. — Давным-давно жила прелестная юная девушка, ненамного старше тебя. Ей было девять, и в её руках был первый в жизни гранат. Дядя Гриша купил три, и неизвестно, то ли ему они не нравились, то ли он забыл про четвёртого человека в семье, и в извинение отдал ей свой. Эрен уже погрыз корку и начал неряшливо жевать мякоть, тётя Карла причитала, чтобы дал ей, она разрежет хотя бы. Микаса же обменялась с дядей Гришей нежным, но чуть раздражённым взглядом, и продолжила слушать историю печальной славы гранатов. Примерно было так. На опушке леса жила девушка со своей мамой-вдовой, и растили они чудесный садик. Девушку звали Мейка, она была доброй, послушной и кроткой – её любила вся деревня, а она любила свою маму. В конце каждого дня она оставалась подолгу в садике и ухаживала за своей личной клумбой цветов. Пусть их нельзя было съесть, но они радовали глаз всякого, кто их видел. Она любила петь во время работы, и садик расцветал навстречу её милому голоску. Лес был обитаем странными зверями, на которых открыли охоту создания из подземного мира. В тот день, великий король гигантов, правящий над всем подземным миром, живыми и мёртвыми, был одним из тех, кто выбрался охотиться. Он услышал её песню, и был очарован. Подкравшись, он увидел девушку Мейку, и был во второй раз сердечно пленён, но уже её красотой и талантами. Он решил, что она станет его королевству чудесной правительницей, сможет вдохнуть в его бесплодные земли новую жизнь. Но непривычная робость овладела им. Король стоял, размышляя, как лучше поступить, но его опередили — трое иссохших драугров, вылезших из его вотчины, казалось, тоже захотели Мейку себе. Девица едва успела вскрикнуть, но король оказался впереди, и одним ударом меча перерубил разом троих. Король испугался, что на крик кто-то прибежит, и в панике тут же забрал Мейку, земля перед ним разверзлась, и они скрылись в подземном царстве. Мейка испугалась его. Когда он отпустил, она тут же отпрянула, не хотела смотреть ни на него, ни на место, где оказалась. — Послушай, девица, — сказал он. — Не бойся. Я спас тебя от восставших мертвецов, и сейчас ты на моих землях. Отдай мне руку, стань моей женой, и я объявлю тебя королевой. Тебе не придётся бояться смерти. Мейка и так не боялась смерти. — Я благодарю вас, добрый король, — ответила она. — Но я не стремлюсь к вечной жизни. Я не хочу жить взаперти от зол, что терзают людей. Пожалуйста, верните меня к матушке, к моим цветам. Верните меня в мой мир. Король был тронут её стойкостью, но теперь только сильнее возжелал её в жёны. — Конечно. Но до тех пор, останься и отдохни. Взгляни на красоты подземного мира. Если и тогда мне откажешь — завтра вернёшься к матери и к цветам. Мейка снова его поблагодарила, но даже оставшись одной, не смогла восхититься странными, незнакомыми, слишком мрачными и тёмными землями. Чёрный опал королевского замка до боли холодил ей босые ноги, и она не сдержала горьких слёз. В какой-то момент, она случайно проснулась, и увидела, что ночью в подземном мире ещё чернее, чем когда-либо было на поверхности. Здесь не было ни звёзд, ни луны — только зловещие красные огоньки вспыхивали вдали на земле. Подземный мир отсюда выглядел очень жестоким местом, и Мейке не хотелось быть здесь королевой. Поутру король пришёл к ней снова. Он преподнёс ей серебряную диадему с сапфирами, а слуги, что пришли с ним — тролли, гиганты, фейри — тащили для неё сундуки с золотом и драгоценными камнями. Все — для неё. — Послушай, девица, — сказал он. — Тебе не нужно переживать. Все подземные богатства принадлежат мне. Любые тёмные создания, души каждого умершего — мои подданные. Отдай мне руку, стань моей женой, и я объявлю тебя королевой, самой величайшей из женщин, что носили земли. У тебя будут все роскошные наряды, о которых можно мечтать. Перед тобой любой здесь преклонит колени. Мейка не желала ни власти, ни богатства. — Я благодарю вас, щедрый король, — ответила она. — Но я не стремлюсь к золотым платьям и власти над подданными. Пожалуйста, верните меня к матушке, к моим цветам. Верните меня в мой мир. Король был тронут её скромностью. Но возжелал её ещё сильнее. — Конечно. Но прямо сейчас у меня есть дела, поэтому прошу, отдыхай. Взгляни на красоты подземного мира. Если и к ночи мне откажешь — вернёшься к матери и к цветам. Мейка его поблагодарила. Оставшись одной, она подошла к окну своих покоев и взглянула на царство мёртвых. Из щелей в каменном небе пробивались печальные ниточки дневного света, и с ним и горящими факелами она могла лучше рассмотреть здешние пейзажи – увы, такие же недружелюбные, какими они выглядели ночью. Но в новом освещении было видно, что царство это — огромная пещера, со сталактитами под высотой облаков, сталагмитами выше деревенской церкви, и кристальными колоннами до самого верха. Внизу, в грохоте перемещались тени чудовищ, вдали виднелись земли мёртвых. Земля сияла в свете факелов, являя едва скрытые почвой россыпи всех мыслимых и немыслимых драгоценностей, даже аметистов цвета её любимых колокольчиков, оставшихся без её присмотра в саду. Мейка заплакала, желая спуститься на землю и окропить почву хотя бы своими слезами, чтобы там могло что-то прорасти. Вечером, когда солнечные лучики почти исчезли, а огни догорели, король пришёл снова. На сей раз, при нём не было ни короны, ни меча. Он принёс только один гранат. — Послушай, девица, — сказал он. — Не плачь так горько. Я знаю, как сильно ты тоскуешь по дому и, если таково твоё желание, я тебя верну. Я предлагаю последний дар: плод моего царства. Он самый сладкий, такого ты в жизни не пробовала. Ты вольна отказаться, но если попробуешь, и даже тогда меня отвергнешь — вернёшься прямо сейчас. Мейка была голодна — за всё пребывание в подземном мире, в её рту не было ни крошки — поэтому, она согласилась. Король разрезал для неё плод, протянул ей багровые семена, и прекрасно знал, что, однажды вкусив плоды подземного мира, девица будет повязана с ним навсегда. Едва первое семечко исчезло за её губами, король улыбнулся. — Это гранат, — сказал он. — Единственный фрукт, что растёт на моих бесплодных землях. Деревья питает свет и тепло от костров, что мы разводим снаружи. Хочешь на них взглянуть? Мейка едва могла ответить, настолько её поглотил вкус плода. Её не интересовала вечная жизнь, она не нуждалась в несметных богатствах, но Мейка ценила сладость простых даров природы. И вышло так, что гранат, который ей вручил король, оказался самым сладким из всех. — Мой король, я не смогу вам отказать, — счастливо согласилась она и протянула ему руку. Король гигантов оказался всецело прав — Мейка смогла вдохнуть жизнь в его королевство. Своими руками она высадила нежные ростки, выходила их, пока они не пустили глубокие корни, и собрала богатый урожай. Королю она подарила крепкие плоды от их супружеского союза — яркоглазых, здоровых и румяных малышей. Мейка всё ещё тосковала по матери, и саду, и миру, что знала снаружи, но познав сладость подземного мира, больше ни разу она не попросила короля её вернуть. Конец. Девятилетняя Микаса, выслушав историю, покривилась гранату. До сих пор она ни разу не пренебрегала подарками Йегеров, а здесь смутилась. — Мне точно стоит его есть? — уточнила она. Эрен, от губ до подбородка весь перепачканный в гранатовом соке, дёрнул её за прядь волос. — Я гарантирую, они вкуснющие. Она тогда съела гранат. Девятнадцатилетняя Микаса, промёрзшая в стенах королевского замка, уставилась на свои ладони, наполовину прикрытые рукавами одежды Эрена, на другую половину — краем его же красного шарфа, и не могла заглушить гулкий топот, с которым его титан сотрясал землю.