Blue & Grey

Кое-как объяснившись с таксистом и загрузив багажник, Чонгук проводит всю поездку, недолгую, впрочем, в приятном молчании. По какой причине с ним не заговаривает таксист — оттого что клиент не знает языка, или здесь просто так не принято — Чонгук не знает, но ему и не хочется ни с кем разговаривать. Хочется только отдыха и покоя. Сумерки незаметно, но быстро окутывают все вокруг темно-синей дымкой, в которой виднеются лишь периодически мелькающие перед глазами тусклые блики уличных фонарей. Вечерний полумрак, спрятавший незнакомый город за своеобразной завесой тайны, мешает Чонгуку разглядеть любопытный пейзаж, открывая взору лишь очертания невысоких домов и нечеткие силуэты раскидистых деревьев. Поэтому, смирившись с поражением, он перестает сверлить взглядом окно и прикрывает глаза. Будет еще время насладиться красотами чужого города. Наконец заселившись в отель, Чонгук глубоко вздыхает и позволяет своей фигуре грузно осесть на мягкую перину новой кровати. Затем окидывает номер, в котором ему предстоит провести еще неизвестно сколько времени, медленным изучающим взглядом и устало падает на подушку, свежую и приятно пахнущую порошком. Номер обставлен просто, но со вкусом: бежевые обои, две небольших тумбочки цвета темного шоколада по бокам от широкой двуспальной кровати, два потрепанных светильника, телевизор, по которому, наверное, неприрывно крутят передачи на языке, которого Чонгук, опять же, не знает, и одна одинокая картина справа от него с каким-то непримечательным летним пейзажем. Никакой напыщенной роскоши, но и не удручающая тоска с тараканами по углам — все так, как он и хотел. Обычный номер для обычного постояльца, который проведет здесь несколько дней своей обычной жизни и растворится, словно призрак, не оставив от себя ничего, как тысячи других обычных постояльцев. Знакомая трель телефонного звонка заставляет Чонгука выйти из полудремы и неохотно привстать, чтобы потянуться за телефоном на тумбочке. Короткое, но ёмкое «начальник» на пол экрана вызывает в молодом человеке внутренний протест. «Если он сейчас скажет, что случайно перепутал рейс, или город, или страну, и мне нужно опять куда-то ехать…» — решив не додумывать, что он тогда сделает, в надежде на то, что до этого не дойдет, Чонгук с силой нажимает на зеленую трубку. — Да, господин Ли? — Журналист Чон! — звучит бодрый голос, настолько громкий, что Чонгук морщится и убирает телефон подальше от уха, держа его на расстоянии. — Наконец я могу слышать Ваш голос, буду честен, я успел соскучиться по Вам за эти девять часов… — Тринадцать. — Конечно тринадцать! А я что сказал? Ох, журналист Чон, а Вы ведь мне сразу понравились! Неограненный алмаз мира журналистики. — из трубки раздается раскатистый смех, и Чонгук убирает телефон еще дальше. Чертов Ли Ёнгван. — Вы что-то хотели? — Да! Вы меня совсем заговорили, и я забылся. А звонил я вот зачем: откройте-ка боковой карман Вашего чемодана! И поскорее, время — деньги. — Чонгук косится недоверчиво на названную начальником вещь, затем неловко поднимается с кровати и подходит к еще не разобранному чемодану, подпирающему стену своими округлыми боками. Ли Ёнгван что-то подложил в его чемодан? Бомбу? Или бомбу замедленного действия? — Учтите, что, если Вы хотите меня убить, мои друзья в курсе, куда и зачем я поехал. И у них есть Ваш номер. — на самом деле это неправда. Ну, то есть, не совсем правда. Друзей у Чонгука нет, а в курсе его поездки только бабушка с дедушкой и бывший однокурсник Хосок, с которым Чонгук изредка ходит пить кофе и который сейчас выполняет очень важную миссию — поливает чонгуков фикус, пока сам он в командировке. Но этого Ли Ёнгвану знать не обязательно. Из трубки вырывается удивленное оханье, будто чонгукова начальника вообще можно чем-то удивить. — Как Вы могли допустить такую мысль, журналист Чон, я поражен до глубины души! К чему мне Вас убивать, скажите на милость, да и зачем брать на работу человека, которого я хочу убить, м? Откройте чемодан, журналист Чон, и почувствуйте стыд за произнесенные слова. — Чонгук не удерживается и закатывает глаза, но послушно открывает чемодан и достает из бокового кармана… Наручные часы? — К ним точно не привязана взрывчатка? — Ли Ёнгван, пропустив на этот раз колкость мимо ушей, продолжает с неким воодушевлением и даже радостью. — В левом нижнем углу гравировка с названием журнала, видите? Всем своим работникам я дарю такие часы, чтобы носили с гордостью и не забывали, где работают. И у всех они разные, между прочим! Вам я выбрал понежнее, Вы все-таки еще юнец. И действительно, слева на серебристом циферблате красуется причудливо выведенное каллиграфическим почерком «Verum». Золотые цифры блестят и переливаются, а ремень светло-серого цвета, достаточно широкий, чтобы часы не казались женскими, наощупь как настоящая кожа. Сзади же… Patek Philippe?! Чонгук неверяще вчитывается в надпись и обессиленно падает на кровать, так удачно стоявшую рядом. Если это то, о чем он думает, то у него в руках сейчас находится целое состояние, стоимость которого он за всю жизнь не отработает! Это же один из самых дорогих брендов! Чонгук не сказать что бы великий знаток, но вторые по стоимости швейцарские часы частенько мелькают перед глазами в рекламе, соблазняя новыми моделями и отпугивая заоблачными ценами. — Господин Ли, Вы с ума сошли?! Я не могу их принять! Это же очень дорого! — кричит Чонгук в трубку, не в силах совладать с нахлынувшими эмоциями. Из головы вылетело даже поинтересоваться, как именно заботливый начальник подложил в его, Чонгука, чемодан эти часы. — Так и знал, что Вы начнете отнекиваться, слишком-правильный-и-слишком-честный Чон Чонгук. — уже более спокойно продолжает Ли Ёнгван, не скрывая своей скуки от предстоящих препирательств. — Но это традиция компании, которой Вы не имеете права пренебречь. Я никогда не экономлю на своих работниках и всегда даю им все самое лучшее в обмен на их труд и безоговорочное выполнение обязанностей. Это подарок не Вам, журналист Чон, а мне. Не будете носить — уволю и глазом не моргну. Ну, отдыхайте! — Господин Ли! — пытается достучаться до него Чонгук, но в ответ слышит только знакомые гудки. Схема неплохая, конечно, — принимаешь дорогущий подарок и не можешь потом ни слова сказать на беспардонность и сумасбродство начальника, снедаемый стыдом и чувством долга. А он, хитрый лис, и себя добродетелем выставляет, и послушанием заручается. Нет, Чонгук в этом театре абсурда участвовать не намерен, и никто…! Мысленную тираду прерывает пришедшее на телефон сообщение: «Даже не думайте их выбросить или отправить обратно! В наши дни даже у стен есть глаза и уши, журналист Чон.» Как хорошо и приятно! Это тонкий намек на то, что за Чонгуком ведется слежка? Или его просто решили припугнуть? Остается надеяться, что сказки про русских шпионов — всего лишь сказки. Чонгук осторожно кладет часы на прикроватную тумбу, но, подумав немного, возвращает их в чемодан. Вдруг украдут, пока он будет видеть десятый сон, и что тогда? В последний раз окинув «подарок» хмурым и тревожным взглядом, он закрывает чемодан, выключает свет и изнуренно падает в кровать. Чертов Ли Ёнгван, сколько сюрпризов ты еще собираешься преподнести?

***

Холодный ветер, несильный, но пронизывающий, встречает Чонгука на выходе, как только он покидает стены отеля. Кутаясь в любимый вязаный шарф и пряча замерзшую руку в карман пальто, только одну, потому как во второй лежит телефон с навигатором и адресом небезызвестного скрипача, Чонгук направляется вдоль домов, быстрым шагом пересекая улицы и не задерживаясь на перекрестках. Действительно холодно. Без снежных сугробов в метр высотой и свирепых медведей, но как-то по-осеннему зябко и не по себе. Чонгук и правда не любит осень со всеми ее капризами и горькими слезами, а она везде одинакова. Городок выглядит… Странно? Пусто? Живя в Сеуле, привыкаешь к высоким многоэтажкам и разномастным торговым центрам на каждой улице, а тут вот ничего — тишь да гладь, кругом жилые дома, не всегда кажущиеся таковыми, и практически нет людей. Изредка попадаются женщины с детьми или старики, тихо переговаривающиеся о чем-то на серых облупившихся лавочках. Утром все на работе, или в школе, или в университете, так что в целом ничего удивительного, но все равно непривычно. Чонгук пока не знает, нравится ли ему такая опустошенность и в чем-то запущение. Кое-где с домов слазит когда-то белая краска, кое-где виднеются разбитые плиты в асфальтной кладке, кое-где заборы покрывает неприятная глазу ржавчина. Но это лишь кое-где, вырванные им второпях обрывки общей картины, которая выглядит не так уж и плохо. Наверное. Чонгук обязательно рассмотрит получше, как только уладит все необходимые дела. Двор дома, в котором живет Ким Тэхен, как и большинство дворов в этом городе, огорожен от незваных гостей высоким забором и домофоном на калитке. Попасть в него было бы довольно затруднительно, но, к удивлению и счастью Чонгука, калитка оказалась сломана и без проблем впустила его внутрь. Стандартный набор: две лавочки, опустевшие клумбы, в которых по весне зацветут какие-нибудь яркие тюльпаны, запертые двери нескольких подъездов, в которые попасть будет сложнее, но пока это и не требуется. Сам дом невысокий, по сравнению с домами в мегаполисах, всего в четыре этажа, но обладающий определенной чарующей атмосферой, какой может обладать только русский дом конца девятнадцатого века. Выкрашенный в белую краску на этот раз совсем недавно, на первый взгляд он не несет в себе ничего особенного, но, если присмотреться… У него, как и у любого старинного дома, есть своя история. Кто жил в нем, когда его только построили? Кто зажигал в больших прямоугольных окнах свет? Кто выходил на изящные балкончики, маленькие, но уютные, ажурностью и искусностью лепки напоминающие балконы во Франции? Сейчас таких наверняка уже не строят. Чонгук не может говорить уверенно, но почему-то ему так кажется. Интересно, почему Ким Тэхен выбрал именно этот дом? Он ведь мог позволить себе любой особняк, но живет здесь, в небольшом домике на краю тихой улицы. Даже во дворе ни единой души — за этим он приехал в Россию? Этого искал? Тишины? Спокойствия? Чонгуку странно от такой отреченности. Он вдруг чувствует себя чужаком, забредшим в гости к тем, кто не хотел его видеть. Он стоит здесь, в пустом дворе, пустом будто бы городе, ожидающий Ким Тэхена, который знать его не знает, и ему становится неловко. Вряд ли он увидит здесь темную сторону жизни музыканта, за которой приехал. Человек, живущий в таком месте, просто не может вести разгульный образ жизни. И что тогда ему, Чонгуку, нужно отыскать в этом загадочном скрипаче? Какую грязную тайну? Чонгук не желает влезать в чью-то жизнь, как бы абсурдно из уст журналиста это ни звучало, и сейчас он понимает это так хорошо, как никогда раньше. И Ким Тэхен, и сам город как будто побеспокоены приездом Чонгука, а он не хочет никого беспокоить! Но… Это ведь его работа. Которую нужно выполнить, несмотря на чонгуковы желания или нежелания. Его мрачные размышления прерывает скрипка, зазвучавшая так неожиданно, что Чонгук подскакивает на месте. Поднимает голову и задерживает дыхание: на четвертом этаже, на одном из нескольких балконов, он, в легком свитере и брюках, хотя на улице далеко не май, с колышащимися от ветра темно-каштановыми волосами и с инструментом в руках. Прижимает его к себе, словно дитя, и жмурится, будто от боли. Смычок плавно движется по струнам, и медленная мелодия, негромкая, но безотрадно-печальная, разливается по округе. Чонгук невольно замирает. Скрипка не изнывает истерически в руках музыканта, она не кричит о каком-то никому неизвестном горе, она просто… Плачет? Тихие слезы, которые, кажется, должны катиться из глаз Ким Тэхена, льются из его скрипки, и Чонгук никогда не слышал чего-то настолько искреннего и в то же время горького. Он слушает, забыв обо всем, потерявшись в той истории, которую рассказывает инструмент — возможно, что-то о жизни, о ее хозяине — слушает завороженно, зачарованно. Не так он представлял именитого музыканта, его игру: ожидал увидеть отточенные до идеала движения и уверенность в каждом взгляде, но увидел… Чувства. Неприкрытые, оголенные, настоящие. Словно в этой мелодии заключена бессловесная мольба о помощи, которая априори останется неуслышанной, догорающий огонек слабой надежды, которому не суждено загореться вновь. Когда же наступает кульминация, Чонгук не верит своим ушам: он не любитель классической музыки и живых инструментов, но кульминация — она ведь должна быть пиком мелодии, искрой, извержением вулкана, так почему она звучит настолько измученно и устало, словно последнее робкое слово перед тем, как опустить руки, словно кто-то останавливается и спокойно говорит: «Прости, я больше не могу»? Скрипач будто изливает душу этому безмолвному городу, этому одинокому двору, такому же одинокому, как и он сам, и Чонгуку правда становится стыдно за то, что он слышит. Потому что сейчас прямо у него, ничего непонимающего в музыке Чон Чонгука, на глазах разбивается чье-то сердце, не гулко и пронзительно, а как-то… Тихо? Смиренно? Эту мелодию будто сочинил человек, глубоко несчастный, но уже признавший поражение перед своим несчастьем. Разочарованный. Отчаявшийся. Безутешный. Когда скрипка испускает свой последний вздох, музыкант какое-то время стоит на месте, задумавшись. Затем он опускает вниз свои темные глаза, в которых, Чонгуку было плохо видно, но, кажется, блеснула влага, и уходит в квартиру, плотно закрывая за собой дверь и занавешивая шторами окно. А Чонгук стоит все на том же месте, потерянный и разбитый, выжатый, как лимон, из-за этой неправильной, невозможной мелодии. Неправильной, потому что не может ему быть так больно, так нестерпимо больно из-за череды неясных точек на нотном стане, сложившихся в нечто вот такое. Он забыл сделать фотографии и не смог ни слова сказать Ким Тэхену, но торопливо открывает навигатор, чтобы вернуться назад в отель. А, вернувшись, Чонгук первым делом откроет браузер и вобьет в него два коротких слова, которые теперь, кажется, будут звучать в его голове еще очень долго — «Blue & Grey».