Нейротоксин

      Кровавыми когтями злости Горелову разрывало грудь, он болезненно оскалился и уперся дрожащими руками об стену. Сейчас меньше всего хотелось думать о том, сколько за Мадаминовым стояло подобных грешков. Что, если Андрей все это время был не в себе? А если и не все время, то сколько именно? Как же Чернышеву сейчас, должно быть, неприятно это слышать!       Он лежит, сделать ничего не может, дышит с трудом, в глазах навечно застыл немой страх. О чем он думает? Ничего не сказать, ничего не предпринять. Это же издевательство! Издевательство не только над его нервной системой, но и над его психикой! У Андрея и без того проблем с головой хватает — ремиссии не наблюдаю уже давно — галлюцинации и голоса постоянно заполняют его головы, и здравый смысл напрочь вытесняется ужасными мыслями, которые он не может контролировать самостоятельно.       — Зачем? — Горелов вцепился ногтями в собственную кожу на руке и сжался. — Зачем тебе нужно было это делать?! Ты же сам видел, что Савелий не хочет сделать Андрею ничего плохого!       — Откуда я мог об этом знать? — Мадаминов наконец поднялся на ноги и отпустил руку Андрея. — Откуда я мог знать, что Савелий его не убьет?       — Ты нарушил правила! — Алексей отпрянул от стены. — Ты хотел посодействовать победе Андрея! И таким мерзким, низким поступком!       — Да хоть так! Я не хотел терять его! Тебе никогда этого понять! Ты никогда не любил, ты всегда относился к людям, как к материалу, который можно использовать! — Александр тяжело задышал и отвел взгляд.       Эти слова больным комом засели в душе, до какой же степени обидно, когда про тебя говорят вот так! Почти до слез! Но Горелов держался хорошо — в последнее время он думал гораздо меньше обычного, и это начало давать свои плоды: мысли постепенно вставали на место, искать ответ приходилось гораздо медленней.       Алексей вдруг успокоился и моргнул. Глаза у него заполыхали. В нем не было никакой агрессии, даже страх сейчас не властвовал над его покалеченным сознанием. Он максимально сконцентрировался и наконец дал волю логике.       Он тебя провоцирует. Разве ты раньше этого не замечал? Почему ты так легко этому поддаешься? Просто представь себе, что он исчезнет.       Я не могу терпеть, когда задевают мое эго. И когда люди говорят о моих предполагаемых чувствах, что на самом деле чистая, кристальная неправда. Как я могу быть спокоен?       Но Федотов же спокоен. Всегда. Его никогда не тревожат опасения, будто о нем подумают не так, как хочет он сам. Он крепок, как закаленная сталь, чист, как лед, и надежен. Надежен, как верный и хороший друг.       — Лучше молчи, если не знаешь, о чем говоришь, — вздохнул Алексей. — Это для меня-то люди — материал? Если бы ты по-настоящему любил Андрея, то не подвергал бы его смертельной опасности день за днем.       — Ха? — Мадаминов прищурился и нервно усмехнулся. — Что? Я? Это я подвергаю его опасности, Горелов? Ты ведь отдаешь приказы, не я… — Александр вжал Алексея в стену. Его злобные глаза снова налились кровью, отчего казались красными. — Это ты отправляешь его туда, где он может умереть!       — Не переваливай на меня всю ответственность. Ты его наставник, ты сам в этом признался. И все вопросы, касающиеся Андрея, мы решали с тобой вдвоем. Ты прекрасно знал, как меня контролировать, и я всегда к тебе прислушивался, но все задания для Андрея ты всегда оставлял на мне! — Горелов сглотнул, слегка подергал пальцами и продолжил: — Каждый раз ты говорил о том, что будешь о нем заботиться, но что я вижу теперь? Ты сделал из Андрея наемника, спас ему жизнь в свое время, и в этом есть твоя заслуга. Но зачем превращать наемника в монстра?       — В монстра? Если наемник будет слишком сентиментален, то и проку от него не будет, ты ведь сам мне об этом говорил, — Александр прищурился. — Это называется хладнокровие убийцы. Неужели ты не знаком с этим? — Мадаминов посмотрел на Федотова и усмехнулся. — Вот он. Отличный пример…       — Хватит, — Алексей оттолкнул от себя Александра и встал между ним и Димой. Сердце застучало быстрее. — Мы говорим о твоем поступке, а не об Андрее с Димой.       — Да с каких пор ты кидаешься так отчаянно защищать этого отброса?! — Мадаминов развел плечами и широко расставил руки. — Он нам враг!       — Тебе, — поправил Алексей. — А мне он больше не враг.       Не думай… просто следи за своим дыханием и не спускай взгляд с Мадаминова. Расставь все книги по полкам, не ройся в том, что тебе сейчас совершенно не нужно.       Вдох. Выдох. Будь спокоен и холоден, как глубокий зимний вечер, пока в твоей груди полыхает адское пламя. Мадаминов все еще зол на меня и на Диму.       — Горелов, не разочаровывай меня… где же та ярость, которую я всегда видел в твоих глазах, когда упоминал о Дмитриеве? Где твои мотивы жестоко расправиться с ним? Или ты забыл, как обращался с ним в тот день, когда разрезал ему глаз? Забыл, как оставил его висеть на стене без еды, воды и сна? Тогда я видел тебя настоящего, Леша, и кого же я вижу перед собой сейчас?! — Мадаминов наклонил голову вперед и поднял длинные брови. — Я вижу перед собой размякшего слабака!       — А я вижу перед собой уж слишком обиженного на жизнь человека, — кратко бросил Алексей.       Мадаминов раскрыл глаза и удивленно выдохнул. Что, неужели не ожидал, что Горелов будет оказывать настолько сильное сопротивление его провокациям?       К счастью для Александра, Алексей с Дмитрием давно все выяснили. И если в их душах и лежат какие-то тягостные обиды на прошлое, которые нельзя вот так просто отпустить, значит они это обсудят дважды, а может трижды. Всему есть объяснение, в конце концов!       — Если у тебя все еще есть, что сказать, то договаривай сейчас. Или тогда по-другому с тобой разбираться начнем, — шикнул Светский.       Александр потряс рукой и гневно раздул ноздри. Он отошел к двери и тихо прорычал:       — У меня есть, что сказать! Причем каждому из вас! — Мадаминов открыл дверь и в спешке вышел из лаборатории. — Я назначу встречу ровно через неделю. Тогда каждый из нас обретет душевное равновесие, и все будут воспринимать информацию адекватно, а не через призму негативных эмоций.       Александр напоследок посмотрел на Андрея, болезненно сморщил лоб и, опустив голову, удалился. Горелов сочувственно скосил брови к носу и посмотрел сначала на Андрея, а после на раскрытую дверь.       Саша и правда любит Андрея. Может, не так, как это делают обычно, его переживания искренние, пусть и странные, а мотивы действительно доказывают его привязанность, хоть они и слишком радикальны.       И все-таки в последнем Саша прав. Нам нужно всем сейчас успокоиться и прийти в себя. А потом снова собраться и поговорить.       Больше всего хочется узнать настоящую судьбу Андрея и истинные желания Мадаминова. Так ли он хотел победы Чернышева, что готов был ввести его в состояние исступления?       Савелий тем временем будто впал в транс: он явно обдумывал все, что услышал. Наверняка ему больно осознавать сейчас то, что Мадаминов хотел убить его при помощи фобоса! И не своими руками, а руками Андрея!       — Значит так… сейчас нужно положить Андрея в более подобающее место, — Мельник закусил губу и посмотрел на рану Савелия. — И его тоже. Придется на время обеспечить им должный уход.       — Бросьте, я сам справлюсь, — прошипел Савелий и тихо простонал, хватаясь за плечо. — М-м!       — Если не согласишься на мою помощь, тогда за тобой будет приглядывать Кирилл, — Мельник посмотрел Савелию в глаза и прищурился.       Парнишка нервно сглотнул, и Александр на пару секунд улыбнулся ему в оскале. Светский прыснул со смеху.       — Ладно, хорошо, — кивнул Савелий. — Только Андрей пускай будет вместе со мной. Я о нем позабочусь.       — О тебе бы кто сначала позаботился, — вздохнул Александр. — Кирилл, бери Андрея и к машине! А вы сейчас лучше домой, — сказал он Алексею с Димой.       — А куда нам еще, — Федотов задумчиво хмыкнул.       Алексей не успел в очередном унынии опустить голову, как его осторожно взял за руку Дмитрий. Горелов смущенно потупился и хмуро глянул на парня: тот лишь засиял своим непривычным теплом во взгляде и посмотрел на выход.       Они вдвоем вышли последними, шагнули вглубь длинного-предлинного коридора и на мгновение остановились. Горелов сильнее сжал чужую руку и начал:       — Дим, ты ведь больше не злишься на меня? — Алексей сжал губы. — Ответь мне честно.       — Разве тебе недостаточно было моих слов? О том, что я тебя простил.       — Ты можешь простить меня сколько угодно раз, но наверняка обида и злость все еще будут заседать где-то глубоко в твоей душе. Разве нет?       Дима улыбнулся и медленно переплелся с чужими пальцами. Он наклонил голову и решил:       — Давай мы поговорим об этом, как только дойдем до квартиры. Здесь идти всего ничего — минут пять.       Алексей молча согласился и двинулся вперед. Тут его морозная корка треснула и наружу вырвались все переживания, которые все это время скрывались где-то глубоко внутри: снова книги попадали с полок, и Горелов погряз в тоннах свалившейся сверху бумаги.       Черт-черт-черт, да как вообще можно так мыслить?! Если бы я продержался на минуту дольше, я бы точно сошел с ума! Неужели Дима живет так постоянно? Или у него тоже бывают моменты, когда все выходит наружу? Я так хочу узнать, что творится у него в голове! Так хочу хотя бы на день прочувствовать его мышление на себе!       А вдруг он на самом деле сейчас сильно-сильно злится, просто не показывает это мне? У него всегда так было! Сколько я его помню, он скорее уйдет, чем покажет гнев! А если и сейчас также? Если мы придем домой, какова вероятность того, что он накинется на меня с криками и обвинениями?       Горелов шел в неведении: перед глазами будто занавесили серое полотно. Шли они медленно, словно гуляли, а по дороге не встретили ни одного человека. В этом районе наверняка уже не осталось никого, дома тут страшные и старые, магазинов сильно рядом нет, только если пройти минут десять квартала три отсюда. Машин тут тоже не было — да какие тут вообще машины-то — через тонкие арки между пятиэтажками ветер набирал силу и скорость, и он почти врезался в парней, из-за чего им приходилось сильно щуриться на подходе к подъезду.       Только сейчас Алексей понял, что все пройденное расстояние Федотов держал его за руку. Горелов от осознания такого жеста внимания невольно залился румянцем на тонких скулах, а глаза сами по себе упали в пол.       — Как думаешь, с Савелием и Андреем все будет в порядке? — тихо спросил Горелов.       — Если они под надзором Мельника, то беспокоиться не о чем, — объяснил Дима и открыл дверь в квартиру.       — Я думаю, завтра утром или днем стоит их навестить. Может быть, им что-то нужно, тому же Савелию, например. У него сквозная рана, а это опасно, — Алексей быстро разулся и снял с себя верхнюю одежду. Он поправил воротник серого свитера и убрал руки за спину.       — С знаниями Саши они точно в безопасности. А если что-то и случится, то за ними всегда присматривает Светский, — Федотов осторожно сделал шаг вперед и коснулся ладонью чужой руки.       Горелов вздрогнул, медленно повернулся Дмитрию в профиль и выпустил воздух из груди.       — А теперь давай поговорим. Ты снова распереживался из-за слов Мадаминова? — тихо усмехнулся Дима.       Снова его взор искрится теплом и нежностью, а Алексей все также боится, как трусливая гиена. Как такого Диму можно бояться? Его грозное телосложение, большой шрам и скудная мимика сейчас совсем не кажутся чем-то пугающим.       И вообще, лицо у него симпатичное. Да он весь полностью симпатичный. Голубые глаза — так банально, но как же все-таки красиво, как смотришься в серебряное зеркало — изящно и просто. Еще мне нравятся его губы, они пухлые и аккуратные, а на ощупь как самый дорогой в мире кашемир¹. Да, они сухие, потресканные и на самом деле не такие мягкие, как я описываю, но когда Дима целует, то не обращаешь внимания на эти мелкие трещины, а сухость становится приятным жаром, от которого хочется воспылать огнем. Щеки с впадинами, и это выглядит по-особенному хорошо в его случае: словно китайский фарфор, который стоит на выставке за витриной — и все хотят на него взглянуть хотя бы единожды, потому что он прекрасен. А руки и в целом вся кожа мраморные. Будто годами работали над античной статуей, и сейчас передо мной предстала одна из таких — до такой степени она хороша, что теперь ожила и дышит.       — Нет! Ты не подумай! Я прислушался к тебе и Саше, и я был абсолютно спокоен, клянусь! — Горелов встряхнул головой и снова покраснел. Он стянул губы и приоткрыл рот. — Я просто подумал, что Мадаминов тебя разозлил. Что ты переосмыслил все, что я делал, и что тебе говорил, и ты сделал выводы о том, что я на самом деле жестокий, жадный, бесчувственный и просто ужасный! Я ведь всегда с тобой себя так вел!       Алексей занервничал и защелкал зубами. Он нахмурился, и руки его сильно задрожали, потому Федотов стал гладить Горелова по внутренней стороне ладони. Пытался успокоить?       — И ты всерьез подумал, что я буду слушать не тебя, а его, — Дмитрий склонил голову и вскинул брови. — Обижаешь. Какого-то плохого ты мнения обо мне, — тихо усмехнулся Федотов и потянул его руки на себя.       Горелов выпрямился. Он поморгал и неловко хихикнул.       Я снова зря переживал, да? Глупый-глупый-глупый! Тебе же сказали не думать слишком много! Ну а что делать, если я по-другому мыслить не умею?! Я — это я, и изменить вот так просто уникальный метод размышления невозможно!       — Д-да, я правда понимаю, что ты слушаешь меня и доверяешь мне, но просто… он сказал о том, что тогда я якобы был настоящим, и я п-подумал, что ты переосмыслишь это… — Горелов почесал затылок и отвернулся от Димы. Какой стыд!       — Настоящий Леша тот, кто сейчас стоит передо мной. Тот, кто заикается от неловкости и переживает по всему услышанному; тот, кто на самом деле храбрый, пусть и не всегда, но когда дело касается тех, кто ему дорог, он всегда за них горой; тот, кто мыслит беспорядочно, но правильно и быстро; тот, кому я по-настоящему дорог, — тихо и медленно сказал Федотов. — И я тебе верю, я знаю, что ты искренний со мной. Такие яркие глаза просто не могут быть неискренними.       Алексей поджал губы и накинулся на Дмитрия с объятьями. Он крепко-крепко обнял Диму за спину и закрыл глаза. Федотов моментально подхватил Горелова и зарылся холодными пальцами в чужие волосы.       Как же я мог упустить тебя такого полтора года назад?! Почему я раньше в тебе не замечал всего того, что замечаю сейчас?       Если бы мы поговорили так раньше, то не случилось бы никаких бед. Не произошло бы ничего, что разлучило бы нас расколом ненависти.       Пусть внутри мы все еще обиженные дети, но отношения у нас действительно взрослые. Без драмы, без скандалов и странных разборок.       Может, если бы все на свете научились просто разговаривать и мириться, то не было бы в мире войн? Не было бы в мире ни армии, ни ядерного оружия.       — Прости, я просто очень сильно переживал, — прошептал Горелов.       Они одновременно отпрянули друг от друга и прислонились лбами. Алексей осторожно убрал руку на правую щеку Димы и стал вырисовывать на ней петли указательным пальцем.       — Я знаю. И это ведь еще раз доказывает то, что тебе не все равно на меня. Я же все вижу, — Федотов потерся об Алексея носом и усмехнулся.       — Я тоже хочу видеть все, что ты чувствуешь, — вздохнул Горелов. — Знаешь… ты ведь всегда меня читаешь. Я тоже умею читать по лицу, но ты всегда такой невозмутимый! Я уже говорил тебе об этом, просто мне хочется, чтобы ты тоже делился своими мыслями.       — Хорошо-хорошо, — Дмитрий вдруг поднял Алексея на руки, и тот криво улыбнулся. — Пойдем на балкон, я курить хочу.       Уже второй раз соглашается с тем, что я его прошу, и еще ни разу ничем со мной не делился! Это даже немного обидно, но, может, Диме тоже надо собраться с мыслями? Ему на это требуется куда больше времени, чем мне — он же тормоз!       — Знаешь, я тут задумался немного, — Дмитрий поставил Алексея на ноги, а сам полез в карман за пачкой сигарет. — А ты же вроде не по мальчикам, разве нет?       Горелов поперхнулся от неожиданности и хмуро посмотрел Диме в глаза. Черт возьми, он не мог сказать об этом потактичней?! Надо же иметь такую наглую прямолинейность! Прямо раздражает!       — Дима! Думай, о чем говоришь! — Алексей пихнул Федотова в бок, и тот засмеялся. — Придурок. Если я тебе не отгрыз лицо при первом поцелуе, то сделай выводы!       — Да, именно этой реакции я от тебя ждал, — Федотов зажег сигарету и посмотрел на темнеющее небо.       — Признайся, тебе просто очень нравится выводить меня на легкую агрессию, — закатил глаза Алексей.       — Скорее, мне нравится выводить тебя на любые яркие эмоции. Ты всегда был вспыльчивым, и ты мне таким нравишься.       Нравлюсь… в смысле нравлюсь? Как человек, как друг, как партнер? Снова какие-то загадки, я его слишком плохо понимаю!       — А я тебе каким нравлюсь? — спросил вдруг Дима.       — Ты? — Горелов сглотнул и восклицательно вскинул брови. — Ты мне нравишься… ну… э… — Алексей стянул губы и покраснел. — Ну… наверно, понимающим, спокойным и надежным. С тобой я чувствую себя в безопасности. И… всегда могу поделиться с тобой всем, что меня беспокоит. К-короче! Ты мне нравишься таким, какой ты есть! П-понятно?       Дмитрий тепло улыбнулся и выпустил дым из носа. Он потушил сигарету и отправил ее в полет вниз с балкона, а затем повернулся к Алексею       — Значит, я тебе все-таки нравлюсь.       — Дима, ты дурной? — Горелов оскалился. — Раньше не мог догадаться? Нужно было обязательно задавать свои дебильные смущающие вопросы?!       Федотов снова посмеялся. Он подошел вплотную к Горелову и склонил голову.       — Прости. Я просто захотел убедиться, — прошептал Дима и поцеловал парня в переносицу. — Ты мне нравишься.       — Дима, сколько раз ты будешь это повторять? — вздохнул Алексей и осторожно провел рукой по чужим волосам.       — До тех пор, пока ты меня не разлюбишь, — улыбнулся Федотов.       В груди затрепетало, и желудок снова защекотали крыльями бабочки. Горелов встал на носочки и чмокнул Дмитрия в подбородок.       Федотов снова поднял Алексея на руки: в этот раз обнявши за спину.       Значит, Дима будет говорить мне об этом до тех пор, пока нас не разлучит смерть. А жить мы будем явно не мало — после всего, что мы пережили, смерть уже явно устала за нами гнаться и решила сделать передышку. А если и не так, то мы просто не дадим друг другу умереть.       Дмитрий осторожно уложил Алексея на кровать, а сам навалился на него сверху. Горелов сжал пальцами простыню. Дима слегка приподнял Алексея за спину и уложил его на подушку.       — Ты не против, если сегодня я буду целовать тебя… долго? — хмыкнул Федотов и взял Горелова за подбородок.       — Хватит задавать такие тупые вопросы, придурок, — прошептал Алексей. — Просто делай.       Дима приблизился к чужому лицу и накрыл своими губами Лешин рот. Алексей вздрогнул и тут же расслабился, убирая сразу две руки на волосы Димы.       Федотов снова действовал осторожно: он гладил широкими ладонями мои спину и чувствительный затылок. Но через несколько секунд он поставил меня в ступор.       Дмитрий облизал своим влажным языком губы Горелова, и Алексей в панике оттянул его лицо от своего.       — Ты чего? — вопросил Федотов.       — Э… т-ты зачем туда полез языком своим? — Алексей раскраснелся и накрыл рот ладонью.       — За французским поцелуем, — Дима как-то расстроенно выдохнул и неловко убрал руку на голову. — Ну… если тебе такое не по душе, я не буду больше.       Нет-нет-нет! Я просто… я просто дебил! Придурок! Почему меня это вдруг так сильно напугало? Потому что я могу накосячить?       — Ты не подумай! — Горелов подорвался и резко взял Федотова за скулы. — Послушай… я просто испугался, потому что подумал, что могу все испортить.       По итогу я все испортил! Просто замечательно! Теперь мне до безумия стыдно!       — Ты слишком много думаешь, — широко улыбнулся Федотов. — Я буду напоминать тебе об этом всегда, когда ты начнешь задумываться о том, о чем не надо.       Горелов лег обратно на подушку и потянул за собой Дмитрия. Дима снова приблизится к чужому лицу, и Алексей занервничал.       — Леш, смотри мне в глаза, — попросил он. — Выкинь все из головы.       Так Горелов и сделал. Он лишь смотрел на Диму, а когда его язык снова мягко коснулся губ Алексея, тогда парень наконец поддался и открыл рот. Они единовременно закрыли глаза и слились в поцелуе.       Сначала всем, что чувствовал Горелов, были тепло на теперь уже влажных губах и мурашки вдоль спины. Только через пару мгновений Алексей сообразил, что нужно целовать Диму в ответ. Они коснулись языками, и Дмитрий резко поднял Горелова к себе на колени. Федотов наклонил голову влево и углубил поцелуй: Алексей успел лишь промычать и зажмуриться, неловко поспевая за Димой.       Никогда Горелов бы не подумал, что это будет так трудно, когда партнер слишком напорист и быстр — какого черта?! Дима ведь медлительный, а тут прямо разогнался, вы посмотрите!       А привыкнуть удалось быстро. Алексей вскоре подстроился под Димин ритм и наконец смог полностью насладиться моментом: поцелуй был со вкусом этих его дурацких сигарет. Табак и ментол, а еще странная сладость, будто от жвачки. И я не люблю ни сладкое, ни мяту, и чертов табак теперь не люблю, но чувствовать все это разом в поцелуе — подобно экстазу, это нельзя передать никакими словами, можно лишь насладиться этим наяву.       Особенно приятно ощущать, как переплетаются наши языки. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком.       От переизбытка чувств парням стало не хватать кислорода, и им пришлось оторваться, чтобы проглотить в расширенные легкие побольше воздуха. Между ними протянулась ниточка слюны, и Алексей принялся вытирать губы кулаком.       — Дима, ты слишком резкий. Давай помедленнее, — попросил Алексей. — Я за тобой не успеваю.       — Извини, я перестарался, — выдохнул Дмитрий. — Ха…       Они тяжело дышали друг другу в губы, и через пару секунд снова слились в жарком поцелуе. Неожиданно Дима стал пробираться руками под свитер.       Горелов раскрыл глаза, но сказать ничего не смог: ему пришлось лишь судорожно выгнуть спину дугой и целоваться дальше. Холодные подушечки Диминых пальцев легко скользили вдоль позвоночника и медленно поднимались с поясницы на середину спины.       — Дим… — Горелов сжал пальцами Димины волосы и оторвался от поцелуя. — Мф-ф! Ты чего делаешь? Не лезь туда…       — Почему? — тихо спросил Федотов и облизал чужие губы. — Тебе неприятно? Больно?       — Нет… с-слишком хорошо, — тяжело пояснил Горелов и задрожал. — Х-ха…       — Тогда зачем мне прекращать? — Дима приблизился к уху Алексея и тихонько укусил его. — Тебе ведь до дрожи приятно, а я не хочу разрывать такой идеальный момент.       Горелов закрыл глаза и обмяк в чужих руках. Его сводили с ума любое движение и шепот со стороны Димы, и вскоре Федотов наконец дотронулся до лопаток, отчего Алексей резко закрыл рот рукой и промычал.       — Твое слабое место? — улыбнулся Дмитрий. Он хмыкнул и начал спускаться лицом вниз, к ключицам. — А здесь?       Федотов начал с легких поцелуев, усеивая ими открытые участки шеи Горелова. Алексей снова промычал и задрал голову, чтобы Диме было удобней, и через секунду в кожу впились зубы.       — С-стой! Не так сильно! Там же останутся синяки! — Горелов вздрогнул и посмотрел на Диму. — Никакой воротник не скроет их, если ты продолжишь.       — Значит тебе придется надеть шарф.       Я готов утонуть в нем. Дима продолжил кусать все, до чего только мог дотянуться ртом, и я хорошо прочувствовал, как от этих мест разбегаются бешеные мурашки. Его зубы касались кожи до такой степени мягко, что мне совсем не было больно, при этом сжимал челюсть он достаточно сильно, чтобы потом там остались яркие следы.       Дима оторвался еще не скоро, и следующее, что он сделал, это потянулся к моим губам.       Парни перевернулись набок, и Федотов чмокнул Алексея в щеку. Горелов взял Диму за руки и расслабленно закрыл глаза.       Надо же, сколько страсти выпустили. Даже губы слегка опухли, а шея горит после укусов. В следующий раз я его тоже искусаю! Чтобы знал, какого это!       Хотя… чего я жалуюсь? Это приятно. Это все-таки близость.       — Знаешь, когда ты просил меня говорить о том, что я думаю, я слегка беспокоился, что тебя могут оттолкнуть мои мысли. Поэтому я никак и не соберусь.       Алексей забрал упавшие на лицо волосы за ухо Димы и моргнул. Он посмотрел на потолок и ответил:       — Если бы ты только знал, какой ураган творится у меня в голове, — Горелов тихо посмеялся и прижал Федотова к себе. — Все в порядке.       — Проблема просто в том, что я слишком часто вспоминаю свою покойную мать, — Дима убрал руку на лоб. — И мне кажется, будто после ее смерти я пытаюсь мыслить, как она. Алексей нахмурился и облокотился на руку. В каком это смысле? Что он подразумевает под «пытаюсь мыслить, как она»?       — Можешь объяснить?       — Почти в каждой ситуации я пытаюсь предугадать, что бы сейчас сделала моя мама.       — Дай угадаю, ты с ней не простился, — предположил Горелов.       — Откуда ты… — Федотов нахмурился.       — Я знаю, что это такое, — Горелов убрал руки на затылок. — Знаю, что такое потерять в мгновение не только мать, а всю свою семью: маму, папу и младшего, семилетнего брата. А еще хуже, — Горелов вздохнул и снова увидел перед собой яркое пламя, — когда ты знаешь, в каких муках они умирали. А ты им ничем не помог.