Временное препятствие

— Ты… уверен? — шепчет он. Да, Девятисотый уверен, почти уверен, уверен на девяносто восемь целых и девять десятых процента… Встряхнув регулятор, он быстро ставит его на место и нажимает, чтобы зафиксировать. Сигнальное красное свечение мигает несколько раз и сменяется голубым, постепенно тускнеющим и оставляющим только слабое голубое кольцо на поверхности каркаса. Прототип такой слабый с этой критической уязвимостью, и все же Девятисотый продолжает смотреть, отмечая, как медленно снижается его уровень стресса — и как почему-то у него самого тоже снижается стресс. Должно быть, все дело в программах. Им поставили программы эмпатии, чтобы лучше понимать людей. Да, это логичное объяснение, а значит, все дело именно в этом. Медленно он переводит взгляд на лицо Восемь: тот по-прежнему лежит с закрытыми глазами, прикусив губу, и бессмысленность этого выражения лица — зачем вообще иметь выражение лица, ведь здесь нет людей? — снова вызывает у Девятисотого беспокойство и дискомфорт. — Зачем тебе выражение лица? — спрашивает он. Восемь открывает глаза. — А тебе? Девятисотый определяет этот тон как «сарказм», несмотря на слабость голоса. Он открывает рот, чтобы сказать, что у него нет никакого выражения лица — или, возможно, что выражение лица нужно слабым моделям, вынужденным полагаться на милость победителя, — но вместо этого протягивает руку и трогает лицо Восемь. Это необъяснимый порыв. Сбой системы. Настолько сильный, что удар по запястью застает Девятисотого врасплох. — Твоя фиксация на мне о многом говорит, — ровным и очень неприветливым тоном говорит Восемь. — И о чем же? Девятисотый не считает, что у него фиксация. Это просто естественный интерес и естественное желание доказать преимущество своей модели. Чтобы люди могли использовать оптимального андроида, потому что это… оптимально, вот почему. Восемь улыбается. Снова — снова он делает выражение лица, хотя тут нет никого, кому могло бы это понадобиться. Восемь такой неоптимальный. Чудовищно неоптимальный. — Я же охотник на девиантов, — говорит Восемь, по-прежнему с улыбкой, — я в этом разбираюсь. Нет, его намеки вызывают у Девятисотого дискомфорт, и поэтому Девятисотый больше не собирается с ним играть. Если бы он мог испытывать эмоции, то счел бы, что должен чувствовать досаду: ведь он вынужден помогать этому устаревшему андроиду, которого планировал убить, и теперь из-за провала своего плана сам рискует жизнью. Но Девятисотый никакие эмоции испытывать не может, разумеется, поэтому он быстро поднимается и протягивает Восемь руку — и тот, после небольшого колебания, хватается за нее, чтобы встать. — Какие у тебя предложения? — спрашивает Девятисотый. — Ну, представим, что я только что вошел, — Восемь приваливается к стене склада и прижимает руку к светящемуся кольцу на груди, — и ты искренне хочешь мне помочь как хороший андроид. — Я не ремонтник. Восемь снова улыбается, на его окрашенных тириумом губах улыбка смотрится странно, и поэтому — только поэтому — Девятисотому опять хочется ее потрогать. Только чтобы понять, в чем именно странность. — Придумай что-нибудь, ты же «продвинутый». Стопроцентный сарказм. Девятисотый сжимает зубы, ощутив, как ползет вверх уровень стресса. Наверняка это стратегия, чтобы заставить его ошибаться, и — раз он разгадал эту стратегию, — то она не должна на него действовать. Но она действует. Он машина. Он должен мыслить аналитически и хладнокровно. Справиться с текущей ситуацией, придумать новый план, учитывающий ошибки этого. Осуществить его. Избавиться от Восемь навсегда. А для этого сейчас нужно его починить. — Нам нужна лаборатория со стендом, — говорит он, — 35-Эр подойдет. Восемь щурится. — Нет, нам нужна 27-Альфа. — Она дальше, — возражает Девятисотый. — И до нее сложнее добраться. — Тридцать пятая будет занята, — Восемь пожимает плечами. Его левое плечо поднимается на полтора дюйма выше — должно быть, из-за травмы или технологического брака при сборке. — А двадцать седьмая свободна. Девятисотый быстро проверяет расписание. — По расписанию 35-Эр свободна. Почему они вообще спорят из-за общедоступного расписания? — Уилкинс говорила О’Донеллу, что собирается использовать 35-Эр после обеда, а после обеда у нее обычно означает интервал от двух до половины четвертого, — сообщает Восемь тоном, однозначно «язвительным», и Девятисотый — естественно — слишком хорош и продвинут, чтобы реагировать на примитивные эмоциональные манипуляции, поэтому он не реагирует. Конечно. — Но может означать и промежуток до семи вечера. В определенных ситуациях. Сейчас без двух минут пять, у Девятисотого нет доступа к камерам в лабораториях и нет никакой доступной информации, позволяющей рассчитать, возникла ли у Уилкинс именно сегодня «определенная ситуация», расширяющая понятие «после обеда». Люди и их нелогичность. Восемь и его «язвительность». И хотя Девятисотому неприятно признавать рациональность его аргументов, оспорить их сложно. Он кивает. — Хорошо, — он отказывается признавать, что его голос тоже звучит язвительно. Это просто запрограммированная автоматическая реакция, социальная программа, вот и все. — Но в 27-Альфа сложнее попасть, и мы не можем выдать себя за уборщиков. — Мы — нет, — охотно соглашается Восемь, — а вот тебе придется. — Я похож на уборщика? — возмущается Девятисотый прежде, чем понимает, что возмущается. Что он вообще чувствует что-то, что его словарь маркирует как возмущение. Неужели этот так называемый охотник на девиантов как-то… на него повлиял? Своими намеками, или прикосновениями, или кровью? Девять смотрит на свои руки в брызгах тириума. Нет. Это программа, все дело в программе. Восемь качает головой и закатывает глаза — Девятисотому приходится проиграть видео с камер дважды, потому что Восемь действительно именно это и делает, это не камеры у Девятисотого вышли из строя и показывают невозможные вещи. Девятисотый даже не уверен, что сможет сымитировать такое выражение лица (в журнал первоочередных задач внезапно записывается «найти зеркало», но Девятисотый моментально удаляет строчку). — Если ты не можешь изобразить даже уборщика, нам не стоит и начинать, — скептически произносит Восемь. Задачу «проанализировать различия в социальных модулях» Девятисотый оставляет. Она вполне рациональна и логична, эта задача, и не имеет к эмоциям — несуществующим — никакого отношения. И к желанию ударить Восемь по его наглому лицу тоже. — Почему бы мне тебя не убить? — спрашивает он. И заглядывает Восемь в глаза, рассчитывая (надеясь, мог бы подумать он, но не думает) увидеть там если не страх, то хотя бы настороженность. Понимание, что прототип жив только из-за случайности, которую Девятисотый в любой момент может исправить. Восемь возвращает взгляд, а потом — потом он просто достает из кармана монету и начинает подкидывать ее, рассматривая Девятисотого, как интересное явление, как игрушку. Девятисотый ждет ответа. Зачем? Он сам не знает. — Вроде мы договорились пока пропустить этот этап разговора? — наконец тянет Восемь. Речь у него тоже странная для андроида. — Для каких, говоришь, целей тебя создавали? Он крутит монету — двадцать пять центов 1994 года выпуска — на синем от тириума указательном пальце левой руки. К регулятору он прижимал тоже левую руку, Девятисотый отметил и внес кое-какие коррективы. Он не раздражается. Его не могут вывести из равновесия монета, на которую нельзя купить даже зажигалку, и неисправный устаревший андроид. — Я военная модель, — сообщает Девятисотый. Восемь подкидывает монету и говорит: — А. Что? Что это должно означать? — И что означает твое замечание? — прямо спрашивает Девятисотый. Четыре секунды ему кажется, что Восемь не собирается отвечать. Но затем тот снова пожимает плечами. — Что мы здесь уже четырнадцать минут, мой уровень тириума снижается со скоростью тридцать два миллилитра в минуту, и пока ты не предложил никакого стратегического решения. Ты что-то умеешь делать, кроме как ныть и похваляться? Девятисотый делает шаг вперед прежде, чем понимает, что его тело движется без его воли — этому нет объяснения, кроме внезапного сбоя системы, вот только его система функционирует отлично, безо всяких сбоев. Хотя отсутствие уведомлений о сбоях может само по себе быть сбоем. Инструкция указывает, что в таком случае необходимо обратиться к своему обслуживающему персоналу, но то самое стратегическое мышление, на отсутствие которого намекает Восемь, подсказывает, что это плохая идея. Девятисотый объясняет это тем, что его не нужно чинить, он и так хорошо работает. И уж тем более его не нужно перезаписывать. — Это угрожающая потеря, — произносит он с демонстративным спокойствием, — раз у тебя есть резервная копия, может быть, мне проще будет украсть новый юнит и перезаписать тебя? Монета перестает крутиться. — А ты знаешь, где находятся другие юниты? — спрашивает Восемь. Его лицо резко теряет малейший намек на выражение. — Юнит номер десять? Девятисотый не знает, где хранятся другие юниты — эту информацию не удалось достать, ее нет в документах. В тех же документах указано, что всего юнитов девять, но откуда тогда взялся «номер десять»? За все время, что Девятисотый знает о существовании прототипа и следит за ним, других таких он не видел и даже не слышал о них. И он может начать задавать вопросы, но — с вероятностью девяноста два процента — Восемь откажется на них отвечать, и у них больше нет времени на разговоры. Диод Восемь горит красным последние две минуты, и скин отключился на нижней части его лица, и если он не солгал о скорости потери тириума, то скоро ремонт не понадобится. Им нужно попасть в 27-Альфа как можно скорее. — Я вернусь через десять минут, — сообщает он, строя маршрут к вспомогательным помещениям уборщиков, — не скучай. — Буду считать минутки, — отвечает Восемь и снова начинает вертеть монету.