Временное препятствие

Девятисотый справляется с этой не такой уж простой задачей за восемь минут: ровно столько времени у него занимает добраться до непросматриваемой камерами кладовой, достать комплект одежды и переодеться, спрятать собственную робу и вернуться на склад, катя перед собой громоздкую тележку с чистящими средствами, чистыми полотенцами и сложенными мусорными пакетами. Если Девятисотого поймают за таким занятием, то в лучшем случае разберут, чтобы понять мотивы его действий — узнают и о планируемом убийстве прототипа, и о планах по его ремонту. В худшем случае его утилизируют как неисправного и агрессивного. Девятисотый должен думать о неблагоприятных перспективах, но вместо этого думает о другом: что впервые с момента активации он как будто… делает что-то осмысленное? Разумеется, у его существования есть смысл, люди создали его для своих — несомненно, очень важных — целей, и однажды он должен будет наконец-то заменить Восемь и приступить к выполнению этих важных целей. Просто ему о них ничего не известно. И, разумеется, ему и не должны ни о чем сообщать, он андроид, машина, инструмент для работы, но… Но разве Девять не был бы эффективнее и работоспособнее, если бы знал о своей миссии и готовился именно к ней? Тестирование коленных шарниров кажется немного расточительным для модели его стоимости и функционала. Так что когда он вкатывает тележку на склад и встречается взглядом с Восемь — и его до сих пор никто не разыскивает, не преследует, и он уложился в спрогнозированный срок, — он почти ожидает похвалы. Признания своей производительности и полезности, своего превосходства над прототипом, который может только ждать тут и истекать тириумом на пол, пока Девятисотый делает всю работу. Конечно, этот самый прототип как-то вычислил Девятисотого (как — это еще предстоит выяснить) и добрался сюда, Девятисотый готов это уважать. Немножко. — Молодец, — Восемь, восседающий на той самой пирамиде ящиков с деталями, демонстрирует Девятисотому большой палец и улыбается — улыбается! — словно тот выполнил милое поручение, а не рисковал жизнью. — Ты не опоздал и выглядишь точно как уборщик. Он все еще прижимает толстовку к груди, и быстрое сканирование подтверждает наихудшие ожидания Девятисотого: через тридцать одну минуту его приоритетной миссией станет утилизация тела. И встреча с последствиями, если Восемь не блефовал. Это иррационально, но Девятисотый не верит, что тот блефовал. — Я никогда не опаздываю, — откинув крышку тележки, Девятисотый вытаскивает содержимое, аккуратно складывая на ближайший ящик (ему нужно будет вернуть все на место) и извлекает перегородки. Восемь — андроид среднего размера, как и сам Девятисотый, и внутреннего объема тележки более чем достаточно, чтобы вместить его. — Пожалуйста, поторопись. До 27-Альфа маршрут займет семнадцать минут, и это без форс-мажоров. А через двадцать семь ты деактивируешься. — С ума сойти, — еле слышно произносит Восемь, залезая в тележку, — спасибо, кэп. Что бы это ни означало.   До лаборатории 27-Альфа они добираются без приключений — хотя Девятисотый ждет проблем, он все рассчитал, он не похож на уборщика и вероятность, что встреченный персонал начнет задавать вопросы, составляет целых сорок три процента. — Добро пожаловать, — бормочет он, закрывая и блокируя за собой дверь лаборатории и откидывая крышку тележки. У него, естественно, нет привычки разговаривать с самим собой вслух, но он ведь сейчас и не с собой разговаривает, а с Восемь? Теоретически. Восемь ничего не отвечает на это любезное приветствие: он выпрямляется и выскальзывает из тележки легко и непринужденно, будто полностью невредим — и тут же тяжело наваливается на эту самую тележку, оглядываясь. — Был здесь прежде? — спрашивает Девятисотый. Сам он здесь не был ни разу. — Нет, — Восемь качает головой. Вид у него… настороженный — так это для себя определяет Девятисотый. При всей избыточности движений, мимики и речи, понимать его довольно сложно. — Я был на этом этаже всего дважды. Девятисотый сохраняет эту информацию. Впрочем, сложностей он не предвидит — лаборатория выглядит стандартно, ничем не выделяясь среди себе подобных: гладкие стены со световыми панелями, за которыми прячутся стерильные шкафы, два диагностических стенда и столы для деталей, включенный терминал. К левому стенду уже подключена полностью собранная система для вливания тириума, это большая удача с учетом их непростой и ограниченной по времени ситуации. — Я бы рекомендовал поторопиться, — говорит Девятисотый и указывает на левый стенд — на случай, если Восемь по какой-то причине его не заметил, — неизвестно, сколько времени займет диагностика и насколько сложный предстоит ремонт. Восемь кивает, отрывает себя от тележки, делает несколько шагов к стенду — и вдруг останавливается, не дойдя всего двух футов. — Нет, — говорит он. Девятисотый, осматривающий тележку на предмет пятен тириума, от неожиданности вскидывает голову. — Что ты сказал? — на самом деле, он прекрасно слышал, что сказал Восемь, но ведь всегда существует вероятность какой-то ошибки. — Повтори. — Нет, — повторяет Восемь моментально. — Я передумал. Я сам проведу диагностику и скажу, что сломано и как это исправить. Примерно. — Примерно? — и да, Девятисотый отдает себе отчет, что его голос звучит совсем не с машинной невозмутимостью, но машина и не обязана мириться с такой резкой сменой планов — адекватных и своевременных планов, если судить по близкому к критическому состоянию Восемь. — В том, что ты предлагаешь, нет логики. А ведь ответ очевиден, понимает Девятисотый, разумеется, в этом нет логики. При такой потере тириума и травмах его система должна быть в абсолютном хаосе, он просто сломан и странно, что в принципе может формулировать связную речь. Именно поэтому Девятисотый и должен будет его заменить — он слишком слабый, слишком невыносливый и легко выходит из строя. Найденное объяснение возвращает Девятисотому терпение. — Потеря тириума заставляет тебя вести себя иррационально, — делает попытку убеждения он, — мы пришли сюда для ремонта, и через шесть минут ты отключишься. Звучит — по его мнению — вполне убедительно. Восемь оглядывается: он не выглядит иррациональным, он выглядит испуганным (ну наконец-то, думает Девятисотый, но удовлетворения не испытывает) — и полным решимости. Потом он снова смотрит на стенд и заявляет: — Я сказал нет, — и даже делает шаг назад, увеличивая расстояние до трех футов. Нападения он, очевидно, не ожидает. Девятисотый толкает его в спину, сбивая с ног, опрокидывая на пол, быстро заламывает левую руку назад — но Восемь выворачивается и пинает Девятисотого в колено. Сообщение о травме выскакивает в поле зрения, но Девятисотый не позволяет себе отвлечься: навалившись сверху, он вжимает Восемь в платформу, пытаясь зафиксировать его скользкие от тириума руки своими руками — тоже скользкими от тириума. Ожесточенная схватка происходит в полной тишине: прототип сопротивляется так, будто внезапно осознал, что его пытались убить, а Девятисотый — Девятисотый просто пытается не убить его на самом деле. И — соображает он внезапно, получив в живот, — пытаясь не убить себя. Это осознание порождает в нем такое странное чувство, такое непривычное и дискомфортное ощущение сбоя, что он едва не разжимает руки. И тут же новое ощущение накрывает его с головой. Больше всего похожее на… Гнев. Реакции Восемь заторможены из-за кровопотери, и Девятисотый пользуется этим — размахнувшись, он бьет Восемь прямо в травму на груди. И тут же добавляет в область регулятора, стараясь рассчитать силу удара. Он видит его — этот момент шока, короткого паралича, и Девятисотый делает рывок к шарнирной руке манипулятора, подтягивая ее вниз и фиксируя правое запястье Восемь. Резким рывком вздергивает того на ноги и все-таки заламывает его левую руку, хватая второй манипулятор. Электронные шарнирные рычаги автоматически поднимаются, утягивая руки Восемь вверх. — Успокойся, — приказывает Девятисотый, — ты сломаешься! Он… он никогда раньше не повышал голос, никогда, даже не знал, что это возможно. Ну, то есть, это всегда было возможно физически, но Девятисотый не представлял ситуации, при которой ему пришлось бы действительно кричать. На Восемь его призывы никак не действуют. Он продолжает сопротивляться с риском оторвать либо руки манипулятора, либо собственные руки, либо истечь кровью прямо здесь и сейчас и деактивироваться, несмотря на все усилия Девятисотого. Это… «раздражающе», подсказывает словарь, и еще «безумно», и еще «бесит», но со словарем у Девятисотого определенно начали происходить неисправности с того самого момента, когда он впервые встретился с прототипом в гараже. Девятисотый помечает в списке деинсталлировать текущий словарь и поставить новый. Он толкает Восемь к основной стойке и обхватывает его голову, чтобы вставить штекеры в разъемы — и вскрикивает от неожиданности, когда поле зрения заливает красным. Это травма, и Девятисотый так… нет, он не может назвать это «так потрясен», он не бывает потрясен, это невозможно — но он не ожидал подобного, и анализ занимает целую секунду. Восемь укусил его. Укусил! Укусил в шею, Девятисотый травмирован и не сможет скрыть это от персонала! Не-потрясение придает ему энергии, и он втыкает штекеры в разъемы и отшатывается, оставляя Восемь на стойке — наполовину обездвиженного и побежденного. Удовлетворения от победы все не наступает. — Отпусти меня! — требует Восемь, извиваясь, и теперь он невозмутимым и издевающимся не кажется. Совсем. От этого Девятисотый почему-то тоже не испытывает удовлетворения. Зажав рану на шее, он быстро набирает на терминале команду фиксации. Если Восемь разломает стенд, лучше их и так отвратительная ситуация не станет. И — когда прототип перестает дергаться — Девятисотый наконец запускает диагностику.