Временное препятствие

Девять абсолютно уверен, что защитные механизмы у прототипа такие же ущербные, как и все остальное (кроме каркаса, хорошо, Девятисотый признает факты), и взломать его не составит никакого труда. У него столько дыр во внутреннем щите, что Девять даже сосчитать не может такую близкую к бесконечности цифру. Восемь всего лишь застал Девятисотого врасплох своим «обучением», но такое не повторится. Но продолжать спор со сломанным андроидом нелогично. Так что Девять не продолжает — у него осталось слишком мало времени, чтобы починить Восьмисотого в степени, достаточной для выживания. Когда время закончится, Девять придется уйти, иначе его отсутствие обнаружат. А ведь ему еще нужен план по собственному спасению. Нужно проанализировать, где и как он ошибся и почему это привело к такому катастрофическому результату. Как Восемь смог его обыграть — и как больше такого не допустить. Девять предвкушает часы размышлений и реконструкций, осторожных поисков в сети в те слишком короткие секунды доступа. Он заново вывернет всю доступную информацию о восьмисотых (прототип сказал — юнит номер десять?) и достанет недоступную, и наконец-то это задача, достойная его функционала. — Почему ты хочешь меня убить? — спрашивает Восемь. Девять рассматривает вариант не отвечать, однако кто знает, какие факты Восемь может выдать неосторожным разговором? Сам Девять точно не намерен говорить ничего лишнего. — Ты мешаешь мне выполнять мою функцию, — говорит он. — Ты устаревшая модель, прототип, тебя следует оставить в архиве для дальнейшего исследования, а мне позволить выполнять задачи, которые ты выполняешь сейчас, более эффективно. С логической очки зрения, этих аргументов должно быть достаточно, чтобы убедить Восемь в правоте Девятисотого. Их задача — служить и помогать людям, предоставлять оптимальную и качественную работу. Логично? Логично. Восемь не спешит соглашаться. — И какие мои задачи ты можешь выполнять более эффективно? Это слишком похоже на конструктивный разговор, поэтому Девятисотый приводит свои системы в состояние повышенной готовности: поведение Восемь демонстрирует пугающую непредсказуемость. Еще одна травма может стать для любого из них критической. Однако ответить на вопрос не так просто, как может показаться. С самого начала, с момента его активации Девятисотому сообщали, что он усовершенствованная модель Восьмисотого, обладает улучшенными функциями и должен заменить прототип, когда испытания завершатся. Однако в чем именно заменить? Этого Девятисотый не знает. Как коммерческая военная модель, он умеет выслеживать, планировать силовые операции и расследовать происшествия, он обучен всем способам физического взаимодействия. Прототип — «охотник на девиантов», но что именно он делает — строго засекреченная информация. Девять предназначен для работы в команде, но прототип — одиночка. Он выполняет задачи высшего руководства, и это тоже засекречено, и за сорок восемь дней с момента активации Девятисотого его все еще не отправили в утиль. Он постоянно что-то делает, он выдает себя за человека, он одевается в человеческую одежду и надолго пропадает, порой он приходит в голубой крови, и по расположению пятен (Девять следит по камерам) это не его кровь. Но если он военный, то разве не правильно его как можно скорее заменить Девятисотым? Однако вся машинная логика говорит Девять, что Восьмисотый кто угодно, но не военный. Вот только сам — военный — Девять все эти сорок восемь дней бегает по беговой дорожке и больше не делает ничего. — Я не знаю, какие у тебя функции, — признает он, — и не могу подготовить развернутый ответ. Но любые силовые задачи и стратегическое планирование я могу делать лучше. Манипуляторы скрипят — Восемь пытается пожать плечами. — Сомнительное подтверждение превосходящей функциональности. Девятисотый сжимает зубы — просто сбой — и обдумывает, какие манипулятивные приемы прототипа помогают все время втянуть его в спор. Невыгодный спор. Эти приемы необходимо изучить, чтобы в будущем использовать самому или защищаться от вербальной агрессии. «Изучить» вытягивает из записи фразу Восьмисотого про «обучение», но очевидно, что это всего лишь совпадение, так что Девять сбрасывает информацию. — Ты разобран, а я цел, — говорит он, — я победил. — Ты не цел, — возражает Восемь, — но если тебе хочется победить, то я не против, Девять. Тревожное оповещение — баг — выскакивает, однако Девятисотый быстро отключает его и запускает диагностику. Необходимо что-то сделать с этими багами. Он старается привести систему в порядок, если не вычистить, то хотя бы локализовать вредоносный код: здраво рассуждая, Восьмисотый прав, Девять не цел, а оценки победы или проигрыша вообще нелепы, они оба сейчас в невыгодном положении. Как это ни абсурдно, они — пока — на одной стороне. Он возвращается к работе, осторожно находит места стыков поврежденных трубок и подсоединяет новые муфты, и он по-прежнему не техник, так что при разборке Восьмисотого места ремонта могут обнаружить. Это тревожащий момент, так как осложнит его убийство — тело не должно оказаться доступно для исследования, — но об этом Девятисотый как следует поразмыслит на своей беговой дорожке, в одиночестве. — Как бы ты избавился от тела? — спрашивает он, принимаясь извлекать мелкие обломки из искусственных мышц на животе — теперь, когда батареи и крупные сосуды в порядке, можно убрать весь этот мусор. — Моего, например? — Мы не в равном положении, — отвечает Восемь, — я могу покидать башню. — Вряд ли ты можешь покидать ее безнадзорно. На это Восьмисотый не отвечает, но лицо его на долю секунды кажется задумчивым — будто задачу он и правда находит любопытной. — У меня никогда не возникало потребности убить тебя, — сообщает он, — и я не планировал избавляться от тела. Но при худшем сценарии конвейерная линия звучит как неплохое начало. — Начало? — Не все наши комплектующие так уникальны, как тебе хотелось бы думать, — отвечает Восемь спокойно. Девятисотый, разумеется, ничего такого и не думал, и он согласен, что кое-какие его компоненты можно было бы подмешать в сборочный пул, но это значит, что у гипотетического Восемь с гипотетическим трупом Девятисотого должен быть доступ к сборочной фабрике. — У тебя есть доступ к конвейеру? — Нет, — отвечает Восемь без паузы, и это звучит точно как издевательство. — В чем тогда «неплохое начало» плана? У Девять довольно дискомфортное ощущение: что с ним говорят, как с идиотом, а ведь его когнитивные способности значительно превосходят прежние поколения андроидов. — В том, что если бы я планировал тебя убить, я бы искал доступ не к конвейеру — это подозрительно, — а к людям, которые его обслуживают. К людям? Вознамерившись убить Девять, Восьмисотый вступил бы в сговор с людьми? — Он выдали бы тебя, и тебя бы деактивировали, — это самое глупое, что Девять слышал, — ты всего лишь андроид, никто не стал бы вступать с тобой в сговор. — Кто угодно может вступить в сговор с кем угодно, — Восемь улыбается, — и людей, и андроидов проще уговорить сотрудничать, чем ты думаешь. — Я сотрудничаю с тобой только из-за шантажа, и я найду способ решить эту проблему, — напоминает Девять на всякий случай. Он ощущает себя уязвленным. — И я не понимаю, почему ты все время пытаешься вывести меня из себя. Это тебе невыгодно. — Я просто обучаю тебя, — ничуть не смущается Восемь. И вот он снова об этом — о непонятном и точно не нужном Девять «обучении». — В любом случае, твои детали было бы сложнее подмешать, — говорит тот, просто чтобы убрать это самодовольное выражение лица, — из-за черного корпуса. И на них отпечатки пальцев, — он поворачивает извлеченный пинцетом кусок каркаса — тот провалился внутрь и вплавился в провода, и чем больше Девятисотый копается в этом беспорядке, тем больше проблем встраивается в его журнал. Сколько еще времени понадобится, чтобы починить такого андроида, как Восемь? Особенно если Девять так и не найдет черные детали. Логика подсказывает, что если он не найдет детали, то ремонт никогда не будет завершен, но такой вариант не предлагает решений, так что его Девять пока откладывает в архив. — Чьих? — спрашивает Восемь. И Девятисотый, конечно, не может чувствовать раздражения, но именно такое определение вирус Восьмисотого дает дестабилизирующему чувству неудовлетворенности, которое Девять испытывает. Испытывал бы. Если бы у него были чувства. Отвратительный и опасный вирус, он путает и словари, и систему Девять вообще. Разобравшись с насущными проблемами, необходимо будет направить все усилия на то, чтобы его деинсталлировать. — У меня нет доступа к сети, а значит, к базе, — говорит он без всякого раздражения — это не его провал, это объективная реальность. Восьмисотый молчит. — Очень травматично, — говорит он наконец, и Девятисотый вскидывает взгляд, ожидая увидеть на его лице имитацию сарказма. Но он предположительно серьезен. — Дай мне взглянуть. — У тебя есть доступ к сети? — спрашивает Девять быстрее, чем успевает отредактировать вопрос — и особенно тон, которым этот вопрос задан. Это ставит все с ног на голову — то, что у прототипа есть доступ к сети, можно было бы назвать несправедливым. И уж точно необоснованным. У него есть возможность обучаться, а у Девятисотого нет, и это неправильно. Должно быть наоборот в любом сценарии замены прототипа на коммерческую модель. Замены, которую Девятисотый ждет уже сорок восемь дней. Из-за которой они оказались тут. — Да, у меня есть, — отвечает Восемь. А следом на внутреннем экране Девять появляется отметка о точке доступа, и тот слишком дезориентирован открывшимися возможностями, и отдергивает руку с деталью — которую незаметно для себя поднял, чтобы Восемь было видно, — слишком поздно. У него была возможность скрыть информацию. И он ее не использовал. Уж тем более непонятна внезапная щедрость Восьмисотого, и резкий соблазн снова попытаться его взломать приходит и уходит: слишком неопределенные риски, даже если Девять уверен в себе. Он уже ошибся, он не хочет ошибиться снова. Слишком запоздало приходят очевидные знаки: действительно, раз Восьмисотый угрожал ему, то у него должна была возможность эту угрозу немедленно осуществить. Это так просто, что Девять удивлен собственной некомпетентности. — Почему тебе это позволено, а мне нет? — спрашивает он невольно, и любые сегодняшние баги он — совершенно логично — отнесет на счет вируса, так что можно даже не обращать внимания на уведомления. Огромный, совершенно бесконечный океан информации разворачивается перед ним, и теперь, когда в его распоряжении не какие-то жалкие секунды, Девятисотый не может решить, с чего начать. У него такой огромный перечень потребностей, что он перестает реагировать на реальность, вгрызаясь в новое и неизведанное со всей энергией своего процессора. Что в прототипе такого, что он настолько привилегирован? Тот пожимает — или пытается — плечами, манипуляторы скрипят. И ладно, Девятисотому действительно интересно, что с его плечом. — У тебя поврежден шарнир? — он быстро прокручивает диагностику, но никаких неисправностей шарнира там нет, все в полном порядке, идеально на фоне остальных тяжелых травм. — Почему он так несимметрично работает? Восемь не отвечает, и Девятисотому приходит в голову, что стоит посмотреть руководство по ремонту, пока есть такая возможность. К сожалению, в сети нет ничего про андроидов их модели, но есть довольно близкие конструкции, которые тоже могут быть полезны. Девять тянется к очередной трубке и замирает: он забыл про зажатый в щипцах кусочек каркаса. Он забыл! Две секунды он панически ищет нарушение своих мыслительных функций, не находит, паникует еще сильнее — его не перезапишут, нет! — и только голос Восемь позволяет ему снова взять свои функции под контроль. — Это Стив Оксфорд, инженер отдела разработки, — что-то в его тоне напрягает, но Девятисотый не может определить, что, потому что у Восемь слишком сложная социальная программа. А возможно, это из-за открытого корпуса: звуки разносятся иначе. Однако он не лжет — базы любезно информируют, что да, отпечаток принадлежит Стиву Оксфорду из отдела разработок. Девятисотый записывает эту фамилию и ставит пометку узнать о нем побольше, хотя, в общем и целом, информация банальная. И так очевидно, что прототип разработали в отделе разработок, где же еще. Девять разработали там же. Скачивая руководства, он меняет оставшиеся трубки, и теперь состояние Восьмисотого можно назвать стабильным — если не считать огромной дыры в корпусе, — он не рискует погибнуть в пределах определенного времени. Остается одна важная задача, которую нельзя отложить. Сбоку тележки Девятисотый вытягивает три тонких провода с датчиками на концах и воздушную трубку. — Мне нужно извлечь регулятор, чтобы проверить, что он не поврежден. Его безупречная — и, естественно, машинная — логика подсказывает, что от предложения Восьмисотый не придет в восторг. — А посмотреть диагностику для тебя слишком креативно? — спрашивает Восемь. Действительно, без восторга. Девять вздергивает подбородок, ведь на него совсем не действуют все эти уколы. Он не лишен креативности в приемлемом для андроида варианте, а все остальные странные критерии Восьмисотого не имеют никакого значения. — Похоже, я понял, почему тебя на самом деле нужно заменить, — говорит он без всякой, конечно же, язвительности, — дело не в слабом корпусе, Восемь. — А в чем же? — У тебя неадекватная тяга к суициду, — сообщает Девять, — граничащая с браком. Восемь смотрит на него две секунды без выражения, а потом его тело вздрагивает — и Девять вдруг осознает, что это смех. Что на его испачканных тириумом губах вполне откровенная и почти не саркастическая улыбка. — Ты учишься язвительности, — говорит он, не прекращая улыбаться, — это хорошо. Ничего хорошего в этом нет, Девять и так хватает багов от этой устаревшей модели. Но придумывание остроумного ответа только тратит время, так что Девять обрабатывает ладони антисептиком и кладет одну Восьмисотому на грудь. Каркас горячее нормы на градус, хотя должен хорошо вентилироваться: эту проблему нужно будет выявить и исправить до ухода, и эти мысли хорошо забивают журнал и отвлекают от сбивающего с толку чувства. Ощущения страха и напряженности, и растущего стресса, и еще с десятка эмоций, которые Девять совсем не намерен анализировать. — Сейчас, — говорит он. И нажимает на кольцо. Восьмисотый не вздрагивает, не издает ни звука — он готов, только цифры и уведомления на экране диагностики начинают раскоординированно прыгать. Сигнализация пищит было, но тут же стихает. Не из-за чего испытывать тревогу, а Девятисотый отчего-то испытывает ее, и контроль над руками дается труднее, чем должно быть в норме. — Это дискомфортно? — он опускает регулятор на столик, обрызгивая стерилизатором и протирая салфеткой. Объективно прочная, эта деталь по субъективному восприятию кажется хрупкой, как сырое яйцо (которое Девять ни разу не держал в руках), и Девять трогает ее с осторожностью. — Вытащи и посмотри, — отвечает Восемь недружелюбно. Голос звучит слабо, но это нормально — сейчас он, должно быть, из последних сил борется с багами, чтобы иметь возможность говорить. — У меня он так не извлекается, — Девять прижимает датчики к нужным точкам и анализирует показатели. У него остается восемьдесят секунд — или у Восьмисотого остается… — Предусмотрительно. Еще бы. Даже несмотря на неуместную нервозность, Девятисотый улыбается — похвала приятна, и улыбка кажется уместной. Только и всего. — Меня сделали сильнее и прочнее, чем ты, — добавляет он, чтобы усилить собственное удовлетворение — но оно не усиливается. Сейчас, когда Восьмисотый так уязвим, Девять не удается испытать и выразить голосом радость. Потенциальная радость по всем характеристикам больше похожа на беспокойство. Убедившись, что регулятор в порядке, Девять заглядывает в отверстие, аккуратно стирает тириум и осматривает патрубки и контакты. Остается сорок секунд. Он беспокоится очень сильно. — Ты закончил? — спрашивает Восьмисотый вместо комментариев к своей ущербности, а Девять так погружен в мысли и программные сбои, что не сразу понимает, о чем вопрос. Закончил диагностику? Закончил обработку? Закончил «хвастаться» (он отказывается считать правду хвастовством)? Или время закончилось, и его план убийства так или иначе подходит к концу? Девятисотый ставит регулятор на место и нажимает на фиксатор — тихий, едва различимый щелчок снижает его собственный стресс сразу на тридцать процентов. — Да, — отвечает он, не допуская в голос ни намека на эмоции. Он безупречен в своем контроле, вот так. Но Восьмисотый смотрит на него без особого, в общем, восхищения. Это вообще возможно — чтобы он восхищался? Как получить такую реакцию? — Я закончил, — повторяет Девять, — и у нас почти закончилось время. «У нас», говорит он, — и не поправляется.