Временное препятствие

То, что под корпусом, не отличается от строения самого Девятисотого – мышцы точно такие же, трубки и микросхемы, провода, все совпадает с инструкцией Девять. Только кости прототипа, он знает, не покрыты экранирующим составом от металлодетекции, позвоночник не укреплен дополнительным жгутом, а на батареях меньше креплений и нет защитного кожуха. Зоны скина почти не повреждены, иначе Девятисотый не знал бы, как восстановить смену окраски. У него скин только одного варианта. И он все еще не техник и не программист. – Ты и правда отличаешься, – говорит он, разглядывая искореженную пластинку. – А ты и правда наблюдательный, – отзывается Восемь. Его голос резонирует внутри тела, Девять слышит его немного гулко, – и чем? Девятисотый затрудняется определить его тон, но есть вероятность, что в нем не только язвительность, но и искренний интерес. – Очевидно, цветом, – отвечает Девять, – но, кроме этого, на деталях следы ручной пайки. И на них нет заводской маркировки, только единицы, – он поднимает зажатый пинцетом фрагмент пластины с единицей, чтобы Восемь мог увидеть, – что это означает? Номер один – это потому, что твой идентификатор заканчивается на единицу? Восемь явно не собирается отвечать. Ручная пайка не кажется Девятисотому экстраординарной: прототип могли переделывать и доводить до конечной комплектации в процессе разработки. Цвет деталей и необычная маркировка – вот что действительно необъяснимо. Возможно, этот андроид был научной разработкой, экспериментом, не предназначенным для коммерческого использования? Это не то, что Девятисотому сказали создатели, – и это противоречит текущим задачам прототипа, – но Девятисотый откладывает эту мысль для дальнейшего рассмотрения. – А еще если они сделали тебя охотником на девиантов – и что это значит, охотником, Восемь? – то почему сразу не укрепили корпус, как мне? Почему сделали тебя таким слабым? Он проводит рукой по животу вверх, к кольцу регулятора, и Восьмисотый следит за ним: не отрываясь, настороженно. Но угол его покрытого тириумом рта вздрагивает в усмешке. – Восемь? – тихо говорит он. Девятисотый отдергивает руку. Простой идентификатор – удобное сокращение – произнесенный не в его голове, начинает обретать совсем не утилитарный смысл, внезапно представляется подобием имени, а у андроидов нет имен – по крайней мере, не для обращения друг к другу. Люди придумывают клички, чтобы обращаться к ним, например, «Коннор» – так люди называют Восьмисотого. Девятисотого они не называют никак. – Это сокращение от твоей серии, – у него возникает императив объяснить свое поведение, – так короче произносить. Почему ему необходимо произносить данный конкретный номер короче – другой вопрос, но Восемь подобных вопросов не задает. Он смотрит на Девятисотого, и на его лице больше нет того самого издевательского выражения, которое так плохо влияет на когнитивные функции Девятисотого. – Я буду называть тебя Девять, – сообщает он, – для сокращения твоей серии. Руки Девятисотого тоже замирают: случайный интерфейс исключен, и неужели Восьмисотый смог прочитать его мысли во время нападения? Понимание миссии и программ Восемь вдруг становится высшим приоритетом. Тот вирус, что он передал Девять, может быть чрезвычайно опасен. В любом случае тому не нужно, чтобы Восьмисотый как-то называл его – они не союзники и не выполняют одну задачу. Восемь его соперник, угрожает его существованию просто потому, что был создан раньше. Но объективных причин возразить у Девятисотого нет – разве не безразлично ему, какие идентификаторы Восьмисотый придумывает для кого угодно? Прототип скоро умрет, и эти умозаключения умрут вместе с ним. Хотя андроиды не умирают. Смерть – категория живого. – Смерть – категория живого, – повторяет он вслух. Восемь продолжает молча смотреть, не желая комментировать очевидные определения. Вряд ли для него это новость. Так что Девять возвращается к работе. Закончив с пластинами, он шесть секунд рассматривает повреждения внутри корпуса, выстраивая стратегию. Сейчас Восемь подключен к стенду, критическая кровопотеря ему не грозит, хотя тириум вытекает из поврежденных трубок довольно быстро, заполняя все внутри. Девятисотый может заняться ими – к тому же у него есть запакованные трубки, а их замена не займет много времени, это простой путь. Однако батарея выглядит нестабильной. Тириум заливает ее, и оценить ее повреждение с такого ракурса сложно – она смята в середине и почернела. Ее содержимое может вытечь и оставить сильные химические ожоги, а от крови она может взорваться. Тогда подведение электроэнергии станет минусом, а не плюсом. Определившись с планом, Девять придирчиво выбирает из инструментов щипцы, снова брызгает на руки антисептиком – занести бактерии или споры грибов в стерильную внутреннюю полость было бы нелепой халатностью, – а потом запускает в зияющий огромной дырой корпус свободную руку, фиксируя тазовую кость. Щипцами он пережимает и выкручивает идущие от батареи провода, хватает саму батарею и вытаскивает ее из погнувшихся креплений. Он слишком сосредоточен – разлить содержимое или замусорить все обломками будет грубой, непростительной и с трудом исправляемой ошибкой – и пропускает момент, когда тело Восемь деревенеет под его манипуляциями. Только звук заставляет его вскинуть голову. Это не естественный звук системы. Восемь запрокидывает голову, и на лице у него на мгновение делается такое странное для андроида выражение – чистый шок, будто вся его невозмутимость вдруг улетучивается, и рот приоткрыт явно не для вентиляции (его тело сейчас прекрасно охлаждается), и скин с рук – Девять видит – сходит с самых локтей. Это боль, думает тот внезапно. Так очевидно, просто он никогда не анализировал это: андроиды не испытывают боли, конечно нет, они испытывают сложности с контролем системы при высоком или критическом уровне стресса, а еще угрозу существованию, а еще дискомфорт от травмы деталей, но разве настолько острый дискомфорт нельзя назвать болью? То, что испытывает андроид от вытаскивания батарей, – очень острый дискомфорт. Ощущения, которыми Восемь заразил его при попытке взлома, на целую секунду вновь охватывают Девятисотого, ослепляя, подавляя, толкая к перезагрузке, но сейчас это фантом, и с ним проще справиться. Безупречно подробная реконструкция того, как из него самого вытаскивают батареи, не дав даже подготовиться, меркнет и тает сравнительно быстро. Но охотник на девиантов отличается от него чувствительностью. Что, если «дискомфорт» может его убить? – Я буду предупреждать, – говорит Девятисотый быстро. – Я хочу уничтожить тебя, не причинять страдания. Формулировка странная, но он просто. Сотрет. День. Из памяти. Восемь смотрит на него сверху вниз, его глаза светятся. Он берет свою систему под контроль, дефолтное нейтрально-дружелюбное выражение натягивается на лицо, как на каркас. Девятисотому кажется, что сквозь маску проступают настоящие черты, но даже сама идея отдает неисправностью. Магическое восприятие мира – порок развития человечества, андроиды (очень хорошо) лишены этого недостатка. С другой стороны, простой логический расчет утверждает, что боль не может раствориться без следа, если твое тело открыто, а батарея по-прежнему не в этом теле. Логически говоря. Девять спешно вытаскивает пальцы и бросает искореженную батарею на столик. Трещина на задней поверхности влажно поблескивает – жидкость все же начала вытекать. Девятисотый принял правильное решение и выбрал оптимальную стратегию. Он молодец. – Как милосердно, – произносит Восемь едва слышно, Девять читает по губам. Милосердно? Милосердие – совсем не то определение, которое он подобрал бы, но когда он перебирает другие определения (это просто рациональное решение перед лицом шантажа, а гибель Восемь будет провалом миссии, а «боль» может спровоцировать его гибель, а…), все они кажутся неверными. Восемь прав, «милосердие» подходит больше всего. – У тебя экстраординарный социальный модуль, – признает Девятисотый, – это как-то связано с твоей миссией? Для преследования девиантов не нужен социальный модуль. – Почему? – спрашивает Восемь, голос подрагивает и шипит на высоких звуках, но сам по себе вопрос спокойный. Будто ему действительно интересно мнение Девять. Но у Девять нет мнения, у него есть только факты. Он распаковывает трубки – стерильный пакет рвется с треском, вынуждающим Девять вздрогнуть. У него слишком высокий уровень стресса, это понижает порог реакции на раздражители. Слишком высокий уровень стресса и слишком сильный дискомфорт в поврежденной шее. У него до сих пор нет плана, как все скрыть. – Потому что он бесполезен для взаимодействия с андроидами? – предполагает Девять. Это почти как адекватный диалог, обмен полезной информацией и критика позиций. – На них не действуют эмоциональные манипуляции. – Почему? – повторяет Восемь, и миллисекунду Девятисотому видится в этом издевательство, но Восьмисотый вполне спокоен. Как Девять ни пытается определить его реальную позицию и отношение, оценки постоянно меняются, прыгают туда-сюда от одного неправдоподобного значения к другому. Возможно, дело в физическом состоянии Восемь, а возможно, социальный модуль Девять просто не справляется с таким уровнем сложности. Признавать, что он в чем-то уступает, неожиданно не так уж опасно. Это ничего не значит. Он все равно более продвинутый. – Потому что у андроидов нет эмоций, – заявляет он, накручивая на пинцет турунду из впитывающей ткани. Педантично выбирает трубки нужного диаметра – стоит навести порядок до того, как крепить новую батарею, иначе ее снова закоротит. – Это глупая функция. Восьмисотый улыбается краем рта – будто глупо как раз то, что Девять говорит. – Как хочешь, – согласие неубедительное, – но у людей-то эмоции есть? У людей эмоций больше, чем стоит иметь, и их считывание и анализ – задача сложная и требующая больших мощностей. Это могло бы объяснять, почему батареи Восемь такого же размера, как у боевой модели. Но это ставит под сомнение ту информацию, которая есть у Девять – охотник на девиантов должен охотиться на девиантов, пораженных и вышедших из строя андроидов. Не на людей. – Что именно ты мне передал? – спрашивает он. Это явно какой-то защитный механизм, оборонительная реакция, но у Девятисотого такой нет, а он хочет быть готовым. – Вирус? Может, это и есть загадочное оружие против девиантов? – Это не вирус, – говорит Восемь. Звук доносится и сверху и одновременно изнутри, и это вызывает у Девять микроскопические баги, словно он никак не может определить источник. – Это просто несколько определений. Девятисотый сжимает щипцы чуть сильнее, чем требуется, регистрирует это и – без особого успеха – пытается вернуть силу сжатия к норме. Это что, очередная «насмешка»? У него все отлично с определениями. Тем не менее, его руки тверды, когда он запускает турунду в полость каркаса, старательно избегая уцелевших деталей, и прижимает к месту крепления батареи. Нужно убрать жидкость как можно скорее. – Определений чего? – все же спрашивает он, потому что Восемь не спешит разворачивать мысль, – какой-то код? – это точно вирус. – Это нанесло мне вред. – Да неужели, – голос обрывается, когда Девять прижимает тампон сильнее, и тот поднимает лицо, чтобы оценить возможный ущерб. Восьмисотый прикусывает губу (зачем он это делает, это неисправность?) и продолжает: – Никакого вреда это тебе не нанесло, просто передало информацию о том вреде, который причинен мне. И научило ее правильно воспринимать. Он будто растолковывает что-то очевидное и понятное любому уборщику, но критически важная ошибка – то, что «мучительная боль» ни в коем случае не является правильным восприятием травмы! – обрушивает все это построение. – Зачем? – Я хотел научить тебя, – ответ настолько странный, что его невозможно интерпретировать. – Это просто защита от взлома, – говорит Девятисотый, чувствуя удовлетворение от того, насколько хорош он в определениях, – призванная отпугнуть меня. В следующий раз я буду готов, и твои жалкие оборонительные механизмы мне не помешают. – Не помешают что? – Восемь слегка шевелит руками, манипуляторы натягиваются, и Девятисотый отдергивает щипцы от мышцы, которую собирался подцепить. Один андроид тут точно не хочет, чтобы его починили. – Не помешают тебя взломать. Восемь, естественно, должен спросить, зачем Девятисотому его взламывать, и тот готовит несколько безупречно логичных и непротиворечивых ответов – но вместо этого Восемь говорит: – Не советую проверять, насколько хорошо работают мои оборонительные механизмы, – и в его голосе даже нет угрозы. И Девятисотому немедленно хочется проверить – и одновременно не хочется проверять, и разве это не доказывает лучше любой диагностики, что он поражен очень опасным вирусом?