Молоко и новогоднее чудо к завтраку

      — Ух, я бы у такого Молочника молока попил!       Ренджун перевесился через барную стойку на кухне с бокалом розового брюта и расстегнул верхнюю пуговичку на пижамной мягкой рубашке. Ченле, спустившийся к позднему завтраку, поперхнулся апельсиновым соком и страшно закашлялся.       — Чувак, это самый отвратительный подкат, который я когда-либо слышал, — хрипло выдавил он, пока Ренджун старательно изучал стройную фигуру, копошившуюся у дома напротив. — И не советую говорить этого Джено, он вскипит от смущения до смерти.       Парень обернулся, словно услышал своё имя. Он откинул со лба чёрную прядь волос, а потом подхватил холодильную сумку, загруженную пустыми бутылками взамен оставленных полных. И как Ренджун умудрился не замечать его все две недели, что провёл у кузена в гостях?..       Боже, этот доставщик выглядел таким привлекательным в своей фирменной форме: тёмно-синие брюки облегали длинные ноги, а белая рубашка виднелась из-под пуховика с эмблемой молочной фермы. На шее висел небрежно повязанный длинный шарф с кисточками, на концах которого красовались яркие строчки.       — «Ли Энтерпрайз», — прочёл Ренджун. — Как, говоришь, его зовут? Джено?       Ченле смерил кузена таким возмущенным взглядом, словно серьёзно сомневался в его умственных способностях.       — Да, Джено. Он доставляет молоко к завтраку. Клянусь, если из всего мной сказанного ты уловил только это, то… И вообще, какого чёрта ты пьяный? Сейчас всего десять утра, — он поставил грязный стакан в мойку и забрался на высокий стул, подбирая ноги и зябко кутаясь в мохнатый голубой свитер.       А вот Ренджуну было совсем не холодно: внутри плескалось полбутылки брюта, и в своей пижаме ему было более чем прекрасно. Медленно поёрзав на столешнице, Ренджун забрался на неё целиком, ухватился за стойку с бокалами, и стекло жалобно зазвенело. Ченле раздражённо вздохнул, а потом ткнул гостя острым локтем в бок.       — Вино? Прямо с утра? — требовательно повторил он, и Ренджун закатил глаза:       — Леле, не муди. Сегодня лучший день в моей жизни: я завершил проект, который сношал мне мозги на протяжении полугода, и буквально час назад получил неприлично хорошую премию и дополнительный выходной.       В долгой нервотерпательной череде событий две тысячи двадцатого года это было, пожалуй, самым (и единственным) приятным событием. С друзьями из-за несовпадения рабочих графиков часто встречаться не получалось, и долгими скучными вечерами сидеть в своей пустой квартире Ренджуну приходилось в одиночестве. После того, как в прошлом году он расстался с Джехеном, Ренджун так и не смог найти время на то, чтобы заняться своей личной жизнью, да и повода как-то не находилось. Все коллеги на работе были давно и глубоко женаты или замужем, а приключения на одну ночь Ренджун не рассматривал.       Впрочем, сейчас, спустя одиноких двенадцать месяцев и прекрасный вид из окна на подтянутую фигуру в форме, он начинал задумываться, не изменить ли свои моральные принципы.       — Я, конечно, офигеть как рад за тебя и все дела, — вклинился фальшиво радостный голос Ченле в неспешные размышления, и Ренджун поморщился. — Но я надеюсь, что не буду лицезреть твой прекрасный лик на протяжении всего сочельника и после, — кузен бросил красноречивый взгляд, оторвавшись на секунду от пролистывания ленты новостей в смартфоне.       Не то, чтобы Ренджун и правда хотел находиться здесь. Но пару недель назад у него в квартире прорвало трубу, и весь старый ламинат набух и вздулся, мебель пришла в абсолютную негодность и требовала замены. Работать из дома стало абсолютно невозможно. Бригада ремонтников обещала справиться за месяц, в качестве гонорара затребовав почти все накопления на отпуск.       «Да уж, как будто я всё равно мог куда-то поехать», — меланхолично подумал Ренджун, глотая сухое вино. — «Да и с кем? Один фиг, что быть одному здесь, что где-то заграницей».       А так хотелось схватить кого-то за руку, чтобы увести в искристый декабрь, где на рождественской ярмарке вкусный глинтвейн, имбирные пряники и миллион огоньков. Ченле, вон, чуть ли не каждый день выгуливал своего милашку Джисонни: то на распродажу новогодней мишуры, то на фестиваль фонариков, то на открытие ёлки на центральной площади. Ренджун, конечно, с ними не ходил — хватило одного раза, когда он ощутил в полной мере, что такое быть третьим колесом в телеге. А с прошлой недели кузену вдруг надоело морозить задницу, и он возжелал домашних активностей со своим парнем, и лучше в горизонтальной плоскости. Джисон, невинная душа, стеснялся жутко присутствия Ренджуна в соседней комнате, и не давался. Ченле из-за этого капризничал и куксился, и даже ворчал чаще обычного.       Так, как сейчас, когда Ренджун снова задел стойку с посудой.       — Давай, громи мою кухню! Напомни, когда ты уже съедешь?       — Вау, вот это гостеприимство! — ахнул Ренджун, залпом проглатывая шипучий напиток и наполняя бокал снова. На кузена он не обижался: Леле был прекрасным человеком, просто имел, как и все мы, свои точки кипения.       Молочник Ли загрузил сумку в машину и вынул блокнот, чтобы сверить адрес с заказом, и Ренджун с интересом увидел, как тот вынимает другую фирменную сумку и направляется к дому Ченле.       Ох, этот милашка был просто невыносимо привлекательным в своей форме! Словно сливочная шапка на яблочном гроге, ранетка на заварном креме вафли, самый яркий фонарик в густом сиропе сумерек.       Перехватив покрепче ножку бокала, Ренджун соскользнул с барной стойки и направился к входной двери, чтобы как следует поприветствовать гостя: прошлые две недели он непростительно старательно игнорировал этого прелестного мальчика. Тогда сроки горели ярким неоновым пламенем, и Ренджун хотел двух вещей: спать и сдохнуть. Сдохнуть больше. Но теперь жизнь налаживалась, особенно при виде очаровательного лица этого…       — Как там его? Молока хочу.       Горстка снежинок, запутавшихся в чёрных волосах и длинном синем шарфе, мелькнула прямо за витражным окошком входной двери.       Новогоднее чудо, спешившее к завтраку.       Ченле буркнул:       — Джено. Молока, говоришь? А я думал, Молочника, — и стал виной тому, что Ренджун улыбался, когда открыл входную дверь нараспашку, чтобы втащить несопротивляющегося от удивления парня внутрь.       «Чудо, какой хорошенький», — доверительно поделился внутренний голос, и Ренджун завороженно кивнул, соглашаясь.       Вблизи парень выглядел ещё лучше: широкоплечий, на полголовы выше Ренджуна, с твёрдым подбородком, прямым носом и широкими бровями, сошедшимися к переносице в растерянности. И глазами, тёмными и глубокими, тёплыми, словно рождественский пирог с корицей и пряный глинтвейн.       — Привет, — сказал Ренджун, от глотка морозного воздуха пошатнувшись на месте. Голова вскружилась, и всё внутри запело, лопаясь крохотными пузырьками волнения и восторга. — Ты Джено, да? Хочешь выпить?       Парень уставился на него зачарованно, и рот его умилительно приоткрылся. Хихикнув, Ренджун кончиком пальца коснулся чужих длинных густых ресниц, на которых повисла остроконечная снежинка. Напряжение взвилось тягучим электричеством в воздухе. Джено шумно сглотнул, не сводя взгляда с чужого лица, и зрачки его, размазанные дрожащей кляксой, соскользнули на ренджуновы губы, чтобы в следующую секунду стыдливо дернуться в сторону.       — Что выпить? — скулы гостя зажглись розовым румянцем.       Молочник впился зубами в нежную мягкость нижней губы, отпустил её и снова укусил, и Ренджуну вдруг страшно захотелось этот чувственный рот поцеловать. Но вместо этого он склонил голову в сторону, заговорщицки шепнул:       — Вино? — и тут же стащил со стойки второй бокал, чтобы наполнить его и сунуть в чужую ладонь.       Машинально взяв бокал, Джено посмотрел на него так, словно тот возник по волшебству. Часто заморгав, он перехватил поудобнее сумку, вздохнул и смущённо сообщил, не сводя сияющего взгляда с чужого лица:       — Мне нельзя, — глаза его превратились в очаровательные полумесяцы, и улыбка стала виноватой. — Я за рулём. Я… молоко привёз.       Ренджун ненавидел, когда ему отказывали в компании, когда он был слегка нетрезв. Даже такие милашки. Особенно такие милашки.       «Боже, да ты в дрова», — сообщил ему внутренний голос, почему-то в этот раз напоминающий голос одного вредного кузена, с молчаливым любопытством наблюдающего за разворачивающейся сценой.       — Я Ренджун, — сказал Ренджун. — А теперь ты обязан выпить со мной за знакомство! — он ухватился за чужую руку, держащую бокал, и сделал самую умилительную свою мордашку.       Это было явно запретное оружие: изломанные просительно брови, надутые розовые губы и влажно блестящие глаза — Ренджун знал, как мило мог выглядеть, когда хотел получить желаемое.       И это сработало.       — Я знаю, что ты Ренджун. Ты кузен Ченле, у тебя прорвало трубу, ты занимаешься финансовой аналитикой и любишь флисовые пижамы, — Джено закусил губу, одергивая себя, и Ренджун игриво поднял бровь.       О, этот Молочник был интереснее, чем казался на первый взгляд. Может, Ренджун и правда в этом году был хорошим мальчиком, и Санта решил преподнести ему подарок?       — Кажется, ты знаешь обо мне больше, чем я о тебе, — это была невинная фраза, приправленная крохотной щепоткой флирта, но Джено покраснел так сильно, словно слышал тот разговор, что происходил незадолго до его прибытия.       — Тогда как на счёт выпить… молока? — предложил Ренджун, и Джено кивнул, снова расплываясь в улыбке.       Он снял ботинки и, неловко замявшись, прошёл в кухню.       — Привет, Джено, — бодро помахал рукой Ченле. — Я тут вспомнил вдруг, что страшно хотел съесть хлопья у себя в комнате, — он бесцеремонно вытащил бутылку молока из чужой сумки, схватил коробку хлопьев и глубокую миску. — Только попробуй трахаться с ним на кухне. Я заставлю тебя вымыть её от пола до потолка, — шепнул он Ренджуну на ухо, невинно улыбнувшись на вопросительный взгляд гостя.       — Всенепременно! — воскликнул Ренджун, не сдерживая смех, и Ченле погрозил ему пальцем. В глазах его плясали бесенята.       Когда надоедливый кузен скрылся в своей комнате, Ренджун развернулся к Джено. Тот уже успел поставить нетронутый напиток на стол, а ещё снять куртку и шарф, и теперь застенчиво мял их в пальцах. Он смотрел исподлобья и, кажется, старался даже не дышать шумно — Ренджун не смог сдержаться, цапнул чужую руку в форменной белоснежной рубашке и стал на носочки, чтобы шепнуть на ухо:       — И что у тебя есть для меня, Джено?       Адамово яблоко на шее соблазнительно дернулось, и Ренджун едва ощутимо провел носом по замурашенной нежной коже там, где пульсировала венка.       — М-молоко?..       Это прозвучало столь двусмысленно и горячо, что дрожь, прошившая их обоих, была синхронной и оттого ещё более острой. Жаркое напряжение плеснуло в низ живота, Ренджун сам не заметил, как его руки оказались на шее Джено, и тот притягивал его ближе, блаженно всхлипывая в поцелуй.       От Джено пахло сливочно, сладко-сладко, с пряной ноткой декабря: свежим цитрусом, корицей и кислыми яблоками. Ренджун вдохнул этот запах до звёздочек в глазах, не сдерживая стона, жадно проглоченного чужими губами. Весь Джено был напряжённым и твёрдым, словно отлитым из солнечной бронзы — невыносимо тёплый в это декабрьское утро, податливый, нетерпеливый, одним касанием своих губ выключающий всё разумное и рациональное, что оставалось внутри, оставляя после себя лишь яркие вспышки напряжения, танцующие в каждой клеточке тела.       — Ренджун, я… — оторвавшись, он попытался что-то сказать, но сорвался на тонкий скулеж, когда чужие губы прихватили кожу на шее, оставляя яркую метку. Он выгнулся, дрожа ресницами и задыхаясь, теряя мысль и приоткрывая розовый рот — Ренджун впитывал каждую мельчайшую реакцию, и огонь внутри разгорался всё сильнее, заставляя ноги неметь.       — Ты, Джено, — пробормотал он, расстегивая пуговички на чужой рубашке, чтобы открыть больше этой оливковой нежной кожи, ощущающейся под пальцами словно бисквит и масло, взбитый крем в рождественском торте. Ренджун исцеловал росчерки ключиц, сильную шею и острую линию челюсти, а потом протолкнул ногу между чужих бёдер. У Джено стояло крепко, и этот сладкий, задушенный вздох, что он издал, когда Ренджун притерся ближе, ввинтился острой шпилькой возбуждения под рёбра. Толкнувшись навстречу, Ренджун запрокинул голову, позволяя себе захлебнуться на мгновение в остром и нежном напряжении, и тогда чужие ладони, несмело лежащие на талии, вдруг скользнули ниже, сжимаясь на ягодицах до терпкой боли.       Джено притиснул ближе, не оставляя ни единого миллиметра между их телами, так, словно пытался слиться в единое целое, а потом отстранился, чтобы толкнуться навстречу, ещё и ещё. Ренджун ощущал взгляд на своём лице — лихорадочный и отчаянный, умоляющий, требовательный.       — Пожалуйста!..       Чужие губы были просительно разомкнуты, и Ренджун, паря в потрясающей бездне возбуждения, уронил смешок.       Даже сейчас, когда Джено двигался синхронно и обжигающе приятно, вжимался в него сладко-болезненно и нетерпеливо, он все ещё просил поцелуй.       И это было столь нестерпимо горячо, что Ренджун всхлипнул, сталкиваясь с чужими губами, и удовольствие стало невыносимым, гнетущим и ярким. Он вскрикнул, теряя себя в этой ослепительной вспышке, на долгие секунды оглушившей и ослепившей его, оставляя лишь блаженную близость горячего тела рядом с собой. Джено простонал, толкаясь отрывисто и жадно последние несколько раз, его бёдра конвульсивно дёрнулись, напрягаясь — Ренджун отстранился, в ленивой внимательности наблюдая за чужим порозовевшим лицом, блестящим чернотой затопивших радужку зрачков. Задыхаясь, Джено облизнул губы, так, словно пытался вновь ощутить на них вкус чужих губ, и Ренджун прильнул ближе, не отказав себе в желании поймать волнующие искры чужой посторгазменной дрожи.       — Может, молоко… в следующий раз?       Ренджун позволил своему взгляду многозначительно упасть вниз, где чужая ширинка откровенно демонстрировала последствия их невинных развлечений, и Джено отчаянно, ярко покраснел. Он отдернул руки, схватил в охапку сумку и куртку с шарфом, и, спешно сунув ноги в ботинки, сбежал по крыльцу. Дверца его машины хлопнула, словно вбивая гвоздь в ренджуново сердце, и в следующее мгновение синий минивэн «Ли Энтерпрайз» скрылся из виду. Гостеприимный дом Чжон погрузился в мирную тишину, отдающуюся звоном в ушах и где-то в груди.       — Пожалуй, пора в душ, — бодро сказал себе Ренджун. — Нет повода расстраиваться. К тому же, у тебя ещё две бутылки превосходного брюта. То, что надо для праздника!       Он улыбнулся, словно пытаясь убедить самого себя, что всё в порядке, взял бутылку и поднялся к себе в гостевую комнату, где вскрыл фольгированную этикетку. Деревянная пробка с глухим хлопком поддалась, и Ренджун вздрогнул всем телом, словно по щелчку ощущая себя одиноким и таким, таким ужасно несчастным. Усевшись на полу, прямо у двери, он посмотрел на собственное непростительно трезвое лицо, отразившееся в стеклянном боке бутылки. Было оно бледное и раздражающе блестящее влажными глазами.       Может, новогодние чудеса были предназначены не для всех. По крайней мере, не для Ренджуна.       «Завтра надо будет заглянуть в квартиру. Может, ремонт уже почти готов», — подумал он, глотая шипучее вино в тщетной попытке перебить поселившуюся внутри горечь.       — Да пошёл он к чёрту!       Джисон, дернувшейся от чужого внезапного выпада, уронил стеклянный шарик, чудом не разбившийся от соприкосновения с паркетом, и осторожно поинтересовался:       — Кто пошёл к чёрту?       Ренджун стёк по лестнице вниз, на первый этаж, где Ченле вместе со своим парнем наряжал ёлку:       — Этот ваш Молочник, — он устроился на предпоследней ступеньке, подтянув ноги к груди и уложив на них голову. — Да кто он вообще такой? Тоже мне, принц Уэльский!       Джисон отодвинулся подальше, оглядываясь на Ченле, и тот сообщил:       — Его отшил Джено, — пожимая плечами. — И, кстати, на принца он вполне тянет: молочная ферма приносит нифиговый доход. Его отец настоял, чтобы Джено занимался бизнесом с самых низов и был в курсе внутренних процессов. Фактически, ферма уже принадлежит ему. Странно, что вы не поладили. Джено хороший парень, он постоянно спрашивал о тебе…       — Да пусть подавится своей фермой, — Ренджун вскочил, чуть не поскальзываясь в пушистых носках. Злые слёзы защипали глаза. — Коровий принц Уэльский! Можно подумать, это даёт ему право так поступать.       В гостиной повисла напряжённая тишина, злая, грустная, ничуть не предновогодняя, и Ренджун ощутил вину за то, что своим неосторожным поведением испортил всем настроение.       — Ты так говоришь, будто он тебя трахнул и сбежал, — рассмеялся нервно Ченле, явно пытаясь разрядить обстановку, и Ренджун почувствовал, как неотвратимо, преступно откровенно бледнеет.       О, это был полный, абсолютный провал.       Теперь Ченле наверняка сделает эту историю поводом для шуток на ближайшую вечность, расскажет всё общим друзьям и будет Ренджуну припоминать при любом удобном случае.       — Серьёзно? — кузен нахмурился, откладывая в сторону позолоченную звезду. — Хочешь, я с ним поговорю?       Он выглядел таким решительным и суровым в своём свитере с оленями и дурацкой красной шапке с помпоном: готовый тут же сорваться с места, защитить, подбодрить, что Ренджун ощутил, как благодарность переполнила его, переливаясь через край. Он сгреб Ченле и Джисона в охапку, уткнулся носом куда-то в чужое плечо.       — Спасибо, — шепнул, едва узнавая собственный голос.       — Не плачь, хён, — пробормотал Джисон в ответ. — Это того не стоит.       — Да я у него больше ни за что молоко не возьму, — запальчиво пообещал Ченле, крепче сжимая руки. — Только из супермаркета!       Ренджун рассмеялся, ощущая, как слова неожиданной поддержки разливаются щемящим теплом внутри.       — Как на счёт печенья с шоколадом? — спросил он. — Хочу отблагодарить своего прекрасного кузена и его милого бойфренда.       — Хён! Ты сделаешь печенье? — воскликнул радостно вечно голодный Джисон.       — Конечно, мелкий, — Ренджун выпутался из объятий, чтобы взъерошить чужие волосы. — Но вначале горячий чай с имбирём. Иначе я решительно отказываюсь идти на мороз!       Внутри ещё болезненно сжималось и ныло, когда Ренджун, замотанный по самые уши в тёплый клетчатый шарф, вышел в прихожую с кошельком и экосумкой. За окном начался настоящий новогодний, праздничный снегопад — предвкушающий и сказочный, искрящийся в свете уличных фонарей, оседающий сахарной пудрой на деревьях и припаркованных машинах, и Ренджун засмотрелся долгое мгновение на кружащиеся в воздухе за окном снежинки.       Он всегда гордился своей способностью брать себя в руки и стойко переносить удары судьбы, и этот чудесный снегопад был словно предвестником чего-то радостного, волнующего и хорошего. Всё же, Ренджун оставался безнадежным оптимистом: безнадежным потому, что надежды, и правда, на его долю выпадало маловато. Но верить в счастье, в новогоднее чудо, которое когда-нибудь обязательно не пройдет мимо, было необходимо так же, как дышать. Крикнув на прощание, что скоро будет, Ренджун открыл дверь, чтобы застыть на пороге.       На заснеженном крыльце дома стоял Джено, и плечи его, поникшая темноволосая голова и большой букет в руках были присыпаны сияющей белой пудрой. Он вздрогнул, когда дверь распахнулась, улыбнулся несмело, так, что ренджуново сердце пропустило удар, и сделал шаг навстречу. Всё внутри взорвалось удивлением, неловкостью, радостью и неотболевшей обидой.       — Что ты хочешь? — голос прозвучал резче, чем Ренджун планировал.       Но он плакал сегодня целых сорок пять минут, самозабвенно и навзрыд, и глаза до сих пор были покрасневшими, а голос срывался на хрипотцу — Ренджун мог, и позволил себе эту резкость.       — Я… — Джено запнулся на месте, застыл, опуская голову ниже, словно провинившийся щенок. Он не имел права, но выглядел таким очаровательным, и Ренджун на самом деле уже простил его, но отыграться за сорванные нервы всё равно собирался.       — Если нечего сказать, уходи, — он захлопнул за спиной дверь, погружая всё вокруг в декабрьские поздние сумерки, а потом сбежал в заснеженный двор, с улыбкой слыша тихие шаги за своей спиной.       — Ренджун, подожди! Мне стыдно, очень, — Джено ухватился за его руку, и пальцы его были ледяными. — Я пришёл извиниться.       «Сколько он провёл здесь?» — жалость уколола Ренджуна в сердце. — «Трусишка. Боялся постучать и ждал под снегопадом».       Нежность бурлила внутри, и Ренджун глубоко вдохнул, перед тем как справится с собой, сказать отстраненно:       — Извиняйся.       И Джено сбивчиво забормотал, шмыгая покрасневшим от холода носом и прижимая к груди букет:       — Боже, мне так жаль!.. Я такой идиот. Две недели смотрел на тебя, и всё представлял, как приглашу тебя на свидание, смогу взять за руку или даже поцеловать. А потом испугался и сбежал потому, что всё случилось так быстро. И без свидания, без нормального разговора, без всего, что ты заслуживаешь, — голос Джено надломился, звуча тонко и жалобно. — Прости. Я всё испортил. Это было ужасно. Что мне сделать, чтобы ты меня простил? — его пальцы переплелись с ренджуновыми, Джено поднял их вверх, чтобы оставить короткий поцелуй на чужой ладони.       «Губы тоже холодные», — рассеянно подумал Ренджун, невольно вспоминая, как жарко мог Джено целовать и каким томным огнем растекались по коже его прикосновения.       — Ченле сказал, что больше не будет покупать у тебя молоко, — невпопад сказал Ренджун, когда пауза начала затягиваться. Дженовы глаза потухли. Медленно моргнув, он виновато склонил голову, и весь словно сжался:       — Ох, понятно. Мне жаль, что я обидел тебя. И то, что Ченле тоже обидел, жаль. В смысле, конечно, он обиделся потому, что ты обиделся, я бы тоже на его месте… — залепетал он, чуть не плача, и выглядя непростительно мило для человека, сбегающего после момента близости без всяких объяснений. Но он извинился, ведь так? И явно не хотел Ренджуна так ранить.       В конце-концов, Джено тоже заслуживал свою часть новогоднего чуда.       Ренджун уткнулся лицом в нежные розовые лепестки, украшенные мельчайшими острыми осколками снежинок, растопившихся, потекших от его горячего дыхания. Цветы пахли морозом, корицей и сливками — так, как пах и сам Джено, глядящий с надеждой и виной, а ещё такой острой, режущей сердце симпатией, что противиться ей было абсолютно невозможно.       — В таком случае, я хочу безлимит молока, — мурлыкнул Ренджун, забирая из чужих рук букет, и Джено обхватил его лицо ладонями, чтобы рассыпать поцелуи-бабочки по раскрасневшейся от мороза коже.       — Так ты простишь меня? — его губы замерли в нерешительности в сантиметрах от губ Ренджуна, опаляя горячей сладостью дыхания.       — Убеди меня в том, что я не пожалею об этом.       Букет выскользнул из рук, мягко приземляясь в пушистый сугроб, когда чужие дрожащие холодные ладони нашли место на ренджуновой талии. И хотя прикосновение их было ледяным, объятия оказались согревающими и сладкими, словно рождественский молочный пунш.       Может, новогодние чудеса и были предназначены не для всех. Но вот Ренджун получил своё на этот раз, а ещё бутылку свежего молока к завтраку.