Утиный зов

      Новый день выдался особо тёплым и солнечным. Погода радовала дух и примерно так же угнетала тело. Яркое солнце не позволяло людям смотреть на него, сжигая их роговицы яркими лучами, а теплый, но сильный ветер неприятно взлохмачивал волосы пешеходов, меняя их настроения в худшую сторону. Только Толя был рад этому солнцу и нетерпеливому ветерку, ведь что может быть прекраснее тепла и света, которые так заботливо поднимали ему настроение. К тому же он был рад бесконечным по ощущениям каникулам. Свободное от школьных хлопот лето безумно радовало его. И хотя он почти слышал свои оковы, гремящие в ожидании прохладного сентября, он чувствовал себя неимоверно счастливым. Ведь заточение ожидает его не через сутки, а через целый месяц, который можно наполнить житейской радостью и весельем.       Впрочем, новый день всегда был для него началом чего-то хорошего. Плохая погода или разлука с родными никогда не влияли на него так, как могли повлиять на многих его ровесников. Ничто не могло изменить его в лице, ведь он был строго убежден в том, что любое происходящее действо не может стать концом жизни. В любом случае, она всегда продолжалась, вне зависимости от тяжëлых условий, и это внушало ему надежду на лучший исход событий. Весёлая улыбка, живой взгляд, в котором сияла вера в светлое и прекрасное — это те параметры, по которым Толю можно было найти среди тысячи других людей. Разумеется, он мог впадать в тоску или печаль, но они длились совсем не долго, ибо его повод жить никогда не иссякал, и он продолжал стараться во благо родных и близких. Лишь в этом он видел смысл, который на данной нерушимой основе производил ему новые и новые задачи на текущие сутки. Даже сейчас, шагая под палящим солнцем, он не боится, чуть щурясь, поднять на него взгляд. Солнце не было ему врагом. Оно было другом, который делился с ним уютом и теплом, а ветер он воспринимал как проводника, что задорно подгонял его на встречу с другом.       Он пришел раньше назначенного времени, но был тому только рад. Расположившись на зеленой траве неподалеку от крутого берега, он с придыханием посмотрел на кристально чистое озеро, сквозь которое он мог увидеть талломы зеленых водорослей. Это место за два месяца успело стать ему роднее отчего дома. Лишь здесь — в одиночестве или в компании дорогого друга — он мог наполниться энергией и позитивом, дабы в дальнейшем продолжить борьбу с реальностью. Разумеется, несмотря на весьма юный возраст, у него было достаточно своих проблем. Натянутые отношения с занятыми родителями, недопонимание с взрослеющим младшим братом, трудности на временной подработке в местном парке развлечений, угнетающая учёба и прочее мелочи, но все это он считал чем-то естественным. У всех свои проблемы, причём его коллизии были самыми банальными из всех возможных. Потому само озеро и присущий ему нежный бриз подсказывали, что это не стоит его слез. И, без сомнений, Толя им верил.       Он мог сидеть на этом склоне часами. Ему нравилось наблюдать за облаками, что следовали командам ветра, и следить за утками, что вечно кружили по гладкой поверхности, периодами погружаясь под воду. К слову, он находил их весьма интересными созданиями. Ему нравились их клювы, черные сверкающие глаза, броское оперение и элегантные цевки. Он находил в этом наивысшую степень красоты, настолько эстетичными и грациозными были эти создания. Их крики казались симфонией, их отношения вдохновляли на новые попытки в коммуникации с внешним миром, а грация уток позволяла мальчику почувствовать себя зрителем в Большом театре. Ничто так не восхищало Толю, как это озеро и живущая на нём пернатая эстетика.       Телефон вибрацией позвал хозяина посмотреть на поступающие сообщения. Толя не спеша вытащил из кармана летней куртки мобильный, тихо проговаривая содержимое смс: — «Прости, я разбил вазу и меня наказали. Не смогу выйти погулять», — Толя только улыбнулся и быстро ответил ему, сообщая, что ничего страшного не произошло. Не может, значит, не может. Значит, всю эту благодать он будет впитывать в одиночестве, впрочем, как всегда.       Глубоко вздохнув, он машинально кивнул поступившему от друга сообщению «ну ладно» и вернул телефон в карман куртки. Долго взирая на безупречную гладь озера, он невольно начал думать о том, что происходит в его жизни. Он думал о своих родителях, брате, коллегах по работе, одноклассниках, по привычке обдумывая плюсы и минусы текущих обстоятельств. Спустя час он пришёл к выводу, что всё не так уж и плохо. Родители кричат на него не из-за ненависти к нему, а из-за плохого настроения. У брата начался пубертатный период, и он ругается на него не из-за отвращению к нему, а из-за шальных гормонов. Коллеги и руководство не уважают его не из-за того, что он плохо работает, а из-за нервов. А одноклассники не принимают его не из-за присущих ему странностей, а из-за несовместимых характеров. Он старался гнать едкие вину и стыд, ведь он был уверен в том, что он не виноват. Он живёт так же, как и другие люди. Он не сделал ничего дурного. И озеро убеждало его в этом, помогало успокоиться, отгоняло панические атаки и дурные мысли. Легкий бриз успокаивал, тихий ветер внедрял умиротворение, не случайные взгляды уток веселили. Он улыбнулся эффекту благодати, не чувствуя, как позорные слёзы стекали с его подбородка, падая на траву. Да, тяжело, да, тоскливо и грустно. Но всё хорошо. Всё было, есть и будет хорошо. Он не самый страшный человек во вселенной, и он ни в чём не виноват. Таковы были его нерушимые убеждения, которые усердно строились годами. Так диктовало ему сознание, так диктовала водяная гладь.       Он вздрогнул, почувствовав, как из носа что-то потекло. Толя, громко чихнув, вытер рукавом соленые сопли, по консистенции напоминающие ему ил, и, глубоко вздохнув, поднялся на ноги. Он не плачет, он не будет больше плакать, ведь он сильный, он со всем справиться. В нём достаточно сил и уверенности, чтобы вывезти этот гнёт в одиночку. В конце концов, он всегда поднимался с колен. Тем более, обстоятельства бывали и хуже. — Всё хорошо, — прошептал он озеру, улыбаясь с уверенной радостью. Утки издали громкие утробные вскрики, словно отвечая мальчику тем согласием, которое тот подсознательно так хотел услышать. — Спасибо, до завтра! — он помахал рукой селезню и двум уткам, в знак признательности склонив голову. Он чувствовал: нечто волшебное исходит из этого места. И он благодарил Бога за существование этого прекрасного озера.       Время медленно покидало пространство, забирая с собой сутки и связанные с ними эмоции. Неумолимо приближался сентябрь, угнетая учеников и радуя лишь одного Толю, который ждал учебные страсти. Пускай оковы сомкнутся, он ожидал их, дополнив в мысленном списке достоинства обучения. Но единственное, что его волновало, это судьба озера без его ежедневных посещений. Вдруг люди замусорят берега, а утки улетят, не попрощавшись с ним, а речная гладь покроется нефтяными кляксами? Постепенно он начал замечать, что ему с каждый днем все сложнее и сложнее покидать это место. Оно манило его подобно магниту, но он старался об этом не думать, ведь польза, которую ему несло пребывание на озере, превышала вред, связанный исключительно с потерей драгоценного времени. К тому же, он не мог сказать, что бесполезно тратил время, ведь он наполнялся счастьем и умиротворением, которых временами так не хватало ему дома.       И вот, Толя снова сидел на склоне, наблюдая за кружащими на прозрачной глади утками. Под конец августа он мог с уверенностью сказать, что влюбился в этих беззаботных птиц. Они были грациозны и прекрасны, свободны и спокойны. Их жизнь казалась Толе идеальной, и он невольно подумал о том, что тоже хотел бы так жить. Они то и дело погружались в воду, издавая при этом робкие крякающие звуки. Толя мягко улыбнулся, радостно наблюдая за этими прекрасными созданиями. Так спокойно, так по-домашнему уютно и радостно. Так волшебно. Озеро вызывало в нём почти паранормальные эмоции.       Друг подошел спустя десять минут назначенного времени, в смущении настойчиво извиняясь за свое опоздание. Толя лишь махнул рукой, обнимая своего товарища, тихо радуясь его возвращению на озеро. — Прости, нехорошо совсем получилось, — Артём снова извинился, по привычке слегка похлопывая друга по спине. Толя не был против такого жеста, но в связи с недавним падением с лестницы, причиной которого стал младший брат, он чувствовал тупую пульсирующую боль в области позвонков, посему пришлось разомкнуть объятия. — Как сам-то? — Держусь, — с улыбкой произнёс Толя, выгибаясь дугой, растягивая мышцы и потирая ладонями кожу, обтянувшую кости, в попытке разогреть их. — А ты? — Да тоже молодцом, — Артём махнул рукой, не желая рассказывать другу подробности своей жизни, считая, что у Толи и без него куча своих проблем.       Если быть честным, Артём любил и уважал своего товарища по несчастью, будучи убежденным, что Толя имел невероятную силу духа, раз он был способен после всего, что с ним случалось, сохранить оптимизм и надежду на лучшее. Но при этом он сильно беспокоился за него, ведь они дружили с детского сада, и Артём знал своего друга лучше, чем тот только мог себе представить. Что может быть хуже, чем подавление эмоций во имя призрачных идей? Только смерть, которая нередко следовала за подобным течением жизни. Но Толя был непоколебим. Его уже пятый год ничто не волнует, он никогда не плакал при своём друге, никогда не делился своими проблемами, очевидно, считая, что его проблемы являются чем-то само собой разумеющимися. Он словно законсервировался в этом беззаботном псевдорадостном состоянии, не позволяя себе слёз и печали. Артём знал, чем подобный самообман может грозить — потерей рассудка. Несмотря на то, что Толя прекрасно справлялся с окружающим его гнётом, Артём чувствовал приближение угрозы. Что-то настораживало, почти пугало, возводя тревожность в абсолют. И самое страшное, он не знал, как помочь, как взять Толю за руку и вывезти в реальность, как добиться от него искренности? Сколько бы Артём не думал об этом, он не знал. И его это пугало. Так же он беспокоился о появившейся недавно у друга страсти к этому озеру. Толю с июня тянуло сюда, манило к странным, по его мнению, уткам, и это не могло не тревожить Артёма. Впрочем, его в целом беспокоило состояние друга. Что-то подобное уже случалось пять лет назад. И он искренне не хотел, что бы это повторялось. — Искупаемся? — Толя радостно улыбнулся, сбрасывая с плеч летнюю куртку и касаясь ремня джинсов. Артём кивнул, тоже раздеваясь догола. Всё же что-то странное таится в этом месте, похожем на клетку, оно словно заточило душу Толи, не отпуская его ни на секунду. Мальчик посещал это озеро каждый божий день, иногда отказываясь от встречи с другом, дабы в одиночестве посидеть на здешнем склоне и смотреть в даль, пытаясь обнаружить край этого озера. Это не оскорбляло Артёма, лишь пугало до тремора рук. И если бы не улыбающийся Толя, радостный и счастливый, он бы и шага в холодную воду не сделал.       Артём судорожно вздохнул, когда вода коснулась его голеней, а Толе холод словно нипочём. Он заплывал дальше и дальше, отдаляясь от берега и машинально касаясь влажных перьев бесстрашных дрейфующих уток. Его товарищ не уплывал дальше берега, но внимательно следил за своим другом, готовясь в любой момент приплыть на помощь. А Толя всё крутился на озерной глади, ныряя и выплывая, крутясь вокруг своей оси. В конце концов, он перевернулся на спину, дрейфуя на воде, подобно уткам. — Плыви сюда! — крикнул мальчик другу, улыбаясь во все тридцать два. Его переполняли радость и энергия, он хотел плыть дальше, до глубокого вечера, достигнув смыкающего берега в компании элегантных уток и хрупких талломов водорослей. Он был на грани счастья, вода словно питала его жизненными силами, подтверждая радостные мысли о том, что он не виноват. Нет, Толя ни в чем не виноват. Он достаточно старается, достаточно учится и работает. Его не ненавидят, родные просто устали. Разве может быть иначе? Он невольно проглотил заплывшую в рот воду, невольно подумав, что он хотел бы такой напиток — солоноватый, как слёзы или кровь, с примесью мельчайших водорослей и выделениями уток. Счастье имело прекрасный вкус. — Толян, возвращайся! — Артём звал друга на берег. Разумеется, Толя не хотел возвращаться в (не?)любимую реальность, но тот был прав, ведь он не может бесконечно плыть. Когда-нибудь он устанет, лишится сил и не сможет доплыть до другого берега. У него не получится спрятаться среди водорослей и уток от жгучей реальности. Ему придется вернуться в гнетущий отцовский дом. Толя развернулся на воде и поплыл обратно. Более ему ничего не остаётся. Он доплыл до берега, располагаясь на траве рядом с Артёмом. — Толь, скажи, пожалуйста, честно… — начал парень, всё ещё пытаясь прийти в себя после заплыва, — как ты? — Толя посмотрел на друга, понимая, что соврать ему не удастся. А впрочем, он и не чувствовал печали. Он был счастлив. Он всегда был счастлив, несмотря ни на что. Его могли бить родители, брат может отказываться от него, в учёбе он мог ничего не добиться, а на работе феноменально провалиться, пусть хоть метеорит на него упадет — это не могло ему помешать быть счастливым. И он действительно был счастлив: руки-ноги есть, голова на плечах держится ровно, речь у него хорошая, результаты удовлетворительные. Так из-за чего ему страдать? Правильно, не из-за чего. Ничто не могло пошатнуть его уверенное счастье. Даже если оно навязанное, оно есть, и оно реально. Поэтому он не видел ничего плохого в своем ответе: — Всё хорошо, — Артём в подозрении сощурил глаза, но тут же в отчаянии опустил руки, прекрасно понимая, что Толя не мог ответить иначе. И дело не во лжи, а в самообмане. Интересно, сколько так может продолжаться? Сколько Толя выдержит? — Я рад, — так пусто и безнадежно отозвался парень. А правда ли всё хорошо?

***

      Сентябрь подкрался незаметно. Холод и осенний дождь постепенно наращивали свою силу, утопая школьников и взрослых в своих слезах. Ветер безжалостно гнал хрупкие тела по тротуарам, погода усыпляла старшеклассников и угнетала рабочих. Лишь Толя, сжимая руки в кулаки, радовался миру, как бы тяжело ему при этом не было. Он исправно учился в школе, гулял с Артёмом, продолжал пытаться радоваться жизни, не забывая раз в три дня посещать любимое озеро. Впрочем, сегодня случилось неимоверно прекрасное: Толя проснулся с улыбкой на лице, испытав умиротворение от увиденного сна. Ещё не вставая с постели, он пытался вспомнить свой сон в деталях. Ему снилось озеро. Кристально чистое, широкое, необъятное озеро, на берегах которого мирно ночевали утки. Он помнил, как купался в нем, как касался перьев уток, как утки касались его, подталкивая к горизонту. А за горизонтом он увидел рассвет, который медленно растекался, яркими лучами растворяясь в мирной воде. Озеро тут же стало ярко-желтым, водоросли окрасились в красный, уток коснулся весь спектр радужных красок. Он же продолжал плыть, не чувствуя усталости и гнета реальности. Он просто плыл, не думая о своей жизни, не боясь что-то потерять или тем более — приобрести. Непозволительное счастье обволакивало его как снаружи, так и внутри. Всё сияло, мерцало, играло цветными бликами, обнадёживая Толю, снова внедряя несколько потухшую веру в лучший исход. Он так жаждал финала, хорошего и мирного, подобного этому прекрасному озеру, в котором семья будет его любить, одноклассники — дружить, а руководство — сотрудничать. Он ждал на протяжении пяти лет и все никак не мог дождаться. Когда это наступит, когда все изменится? Но, так или иначе, он был уверен: раз ему приснился столь красочный и символичный сон, то скоро будут перемены. Всё наладится, все наконец-то будут счастливы и ему не придется притворятся. Скоро всё будет хорошо, иначе никак быть не может.       Он тихо оделся, незаметно почистил зубы и скрытно покинул квартиру, направляясь в школу. Шла вторая неделя учёбы, а он уже чувствовал себя безумно уставшим. Дело не в лени и беззаботности, а в том, что он не мог наладить контакт с окружающими. Да, его прозвали чудаком ещё с первого класса, но с годами отторжение одноклассников крепчало, а издевательства перешли в некую форму нормы. Сам Толя уже не видел в этом что-то страшного и невыносимого, но неприятные эмоции никуда не уходили, а лишь усиливались, стирая напрочь то счастье, которым он питался на протяжении всего лета. Он бы хотел с ними дружить, да только вот это не то, чем он мог бы управлять. Его с самого начала не возлюбили, так есть ли смысл об этом переживать и пытаться что-то изменить? Ему хватало Артёма, пускай тот учился в другом крыле, из-за чего они редко пересекались в школе. В любом случае, он уже давно перестал надеяться и это, на удивление, доставляло ему удовольствие. Смирение — это высшая степень наслаждения. Не надо стараться, быть сильным и смелым — можно просто принять дарованный исход и мирно наблюдать за теми, кто ещё не познал это подобие дзена.       Толя сидел за своей партой около окна и с радостью смотрел на своё озеро, что сверкало бликами за густыми деревьями на другой стороне улицы. Он улыбался ему так же, как улыбался, смотря на себя в зеркале, — рефлекторно, не искренне. Улыбка чуть подрагивала, обнажая свою нервозность. На данный момент, это был потолок его искренности, на большее он не был способен.       Почему-то с каждым днём ему было всё труднее и труднее улыбаться. Он заметил это три дня назад, когда гулял с Артёмом. Он больше не мог поражать его своей непоколебимой радостью, ибо способность радоваться мелочам постепенно истощалась. Он все чаще задумывался о смысле своего существования, чувствуя, как вина и стыд пробивают титановые барьеры, скручивая его разум в бесконечную воронку цикличных мыслей. Толя не мог понять, кем именно он стал за эти пятнадцать лет.       Что-то гнетуще подсказывало ему, что он так никем и не стал. Постоянное притворство, неосознанный самообман, пустой и никчемный рационализм — разве это должно быть фундаментом его личности? Почему он снова оплошал? Когда же он станет лучше, чем есть на самом деле? Когда он станет человеком? Хотя, нужно ли ему это? «Все хорошо».       Толя вздрогнул, опрокидывая учебники на пол. Внезапный голос, идущий от озера словно окунул его в холодный металл. Озеро умеет разговаривать? У озера есть личность? Оно общается с ним? Или его посетила шизофрения? Толя извинился перед учителем, поднял учебники и вернулся на своё место. Он пытался вслушаться в содержание речи преподавателя, но из головы не уходила эта фраза. «Всё хорошо»… В каком смысле хорошо? Что именно хорошо? Кто это сказал? Толя ещё раз оглянулся, посмотрев на блики обрамленного деревьями озера. Оно сверкало на солнце, переливаясь красками, словно желая что-то ему донести. Но прислушавшись, он услышал только вскрики диких уток.       Всеобъемлющее время было неумолимо, оно поглощало сутки, забирая радость и горе, оставляя после себя лишь безысходную усталость. Люди передвигались медленнее, студенты и старшеклассники нежились в своих постелях, не желая посещать занятия, а Толя чувствовал изнеможенность. Он даже заметить не успел, когда пришёл октябрь. Он даже не заметил, как наступил новый день, а вместе с ним — новый шанс прийти в себя после долгого и тяжёлого учебного процесса. Наступил выходной, долгий и страшный. Толя не любил выходные, так как в эти дни он был дома не один. Суббота встретила людей холодом и моросящим дождём. Хмурое небо позволило себе надоедливо покрывать волосы и куртки прохожих маленькими каплями. Толя же даже для себя незаметно подрагивал, стиснув дрожащие челюсти. Наступил октябрь, холодный и непостоянный, непредсказуемый и несправедливый, такой ранимый и такой нелюбимый для мальчика.       Толя старался мыслить позитивно, несмотря на разлагающие душу размышления, но не понимал, сколько это должно продолжаться. Он знал, насколько банальными и пустыми были его проблемы, но Толя не чувствовал облегчения от этого осознания. Оно лишь усугубило его состояние, доводя его до панической атаки. Он старался глубоко дышать, но задыхался при малейшей попытке сдержать по привычке слёзы. Да, он обещал себе летом больше не плакать. Но как можно сдержаться, когда внутри всё бурлит от эмоций? Он чувствовал отчаяние. Страшное и нерушимое отчаяние. Он понимал, что люди непостоянны, подобно октябрю, но почему тогда его семью посетила стабильность? Они безостановочно злились, ругались, поднимая своими криками пыль и тлен, обосновавшийся в их доме. Родители и брат постоянно пребывали в агрессивном состоянии. Толя даже позабыл, как выглядят их улыбки. Толя не понимал. Почему он? Почему они срывают свою злость именно на нём? Что с ним не так? Что он сделал не так? В чем он провинился?       Толя долго шёл вперёд, неосознанно двигаясь в сторону озера. Он забежал за ворота и сел на бревно, лежащее около берега. Озеро волновалось, мирная гладь тревожилась, покрывалась беспокойными волнами. Утки обосновались на песке, наблюдая за дорогим гостем, тихо вскрикивая, словно высказывая слова поддержки. Толя был благодарен. Но Толя был подавлен. Сколько лет продолжается война семьей с ним? Больше пяти лет. Пять лет. Он пять лет не видел их улыбок, не слышал добрых слов, не чувствовал любви. Пять лет они ругались на него, считая, что он недостаточно старается, недостаточно трудится, недостаточно живой, чтобы они могли гордиться им. Они считали, что это он виноват в дерзком поведении младшего. Они были убеждены, что это он виноват во всех их проблемах. — Ну почему? — шептал Толя, закрывая глаза руками. Он не понимал, почему родители винили его во всем, в чем только можно. Он не понимал, почему они не могут говорить спокойно, конструктивно. Он не понимал, почему они не любят его. Он не понимал своей вины. Он же так старается, переступает через себя, учит весь материал, помогает с уборкой по дому, иногда справляясь с ней в одиночку. Разве он недостаточно старается? Разве он что-то делает не так?       Погода ухудшилась, моросящий дождь довольно быстро перешёл в безжалостный ливень. Но Толе было всё равно. Он не хотел возвращаться, хоть и понимал, что когда-то ему придется это сделать. Сам Бог не знал, насколько Толе не хотелось идти домой. А зачем, если дома его ждут исключительно скандалы и крики?       Он долго терпел, он действительно долго держал себя в руках. Он с мальства воспитывал в себе оптимизм и рационализм. Он каждый раз старался быть лучше того Толи, которым он являлся год назад. Он искренне старался быть лучше, быть сильнее, храбрее. Но какой в этом прок, если этого, оказывается, недостаточно? Он не стал сдерживать слёзы. Он рыдал навзрыд, даже не думая назвать эти слёзы позорными. Он так чертовски сильно устал. Каждый день ссориться с родителями, выслушивать их шквал претензий и недовольства, а потом слышать от младшего, что у того нет больше брата. — Ну почему?! — вскрикнул Толя, позволяя волнам коснуться его ног. — Почему?       Толя сжимал пальцами волосы, немного оттягивая их в стороны. Он испытывал адскую боль, несравнимую ни с чем. Прав был его одноклассник, сказавший, что нет ничего хуже неразделённой любви. Он искреннее любил свою семью. Но семья не хотела любить его. И это осознание убивало изнутри. Сердце быстро отбивало свой ритм, видимо, подстраиваясь под грохот ливня. Слёзы сливались в дождём, проникали под ткань куртки, обвивая мальчика влажным холодом. Сквозь холод и плотный поток ливня ему почудился голос, совсем тихий и мирный голос, как тот голос, который он слышал месяц назад в школе. «Всё будет хорошо, если останешься с нами».       На секунду Толе показалось, будто эти слова произнёс блуждающий рядом с ним селезень. Боль сменилась страхом, а страх — умиротворением. Озеро всегда успокаивало его, заботилось о его состоянии, переживало из-за долгой разлуки. Он знал это, чувствовал. Именно эти ощущение делали его счастливым. Ни семья, которой он был не нужен, ни друзья, которые бросали его при первой возможности, ни коллеги, которым он не нравился, никто не мог так осчастливить его и успокоить, как это делало озеро. Лишь оно понимало его, принимало и любило, только оно. И даже ливень не мог сгустить краски. Он мгновенно успокоился, чувствуя, как уголки губ машинально изгибаются, образуя на лице кривую улыбку. Зачем думать о семье, если она безнадежна? Он может стараться всю свою жизнь, отдать все свои годы на саморазвитие и работу, дабы обеспечить им материальную поддержку. Но какой смысл переживать? В конце концов, он не прав. Семья любит его, просто не может выразить это действиями и словами. Он ни в чем не виноват. Он невиновен. Он живет так же, как и другие люди. Не лучше и не хуже. Он хорошо справляется, он молодец, он хороший ребёнок, он ни в чем не виноват. «Ты не виноват. Все будет хорошо, если ты останешься с нами». — Всё будет хорошо, если я… — но он не смог закончить фразу. Помотав головой, он встал на ноги, вытер вытекающую из носа субстанцию и снова улыбнулся озеру. — Спасибо, — прошептал он тихо и быстро скрылся с призрачных глаз кристально чистого озера.

***

— Что с тобой не так? — кричала мать, бешено разглядывая подтеки пролитого на пол чая и осколки кружки. — И кто это будет убирать, идиота кусок? — Толя зажмурил глаза, ожидая удара. Пощëчина вышла звонкой и невыносимо болезненной. Левая часть лица безумно горела от частых ударов, отчаяние плескалось в его глазах, озорной огонёк поспешно угас. Лишь боль осталась в нём, лишь невыносимая и жгучая боль. Он не может больше терпеть, он не может больше играть в смирение, счастье и умиротворение. Он больше не может, он больше не хочет. Сил больше нет, уверенности больше нет, счастья больше нет. Он резко поднялся и быстрым шагом направился к выходу. — Правильно, уходи! И не возвращайся! — кричала ему вслед мать, подбирая осколки разбитой кружки.       Толя бежал, не оглядываясь и не смотря по сторонам. Взор перекрыли слёзы, что безостановочно покидали его очи, падая то на куртку, то на кофту с длинным воротником. Его не любят, его никогда не полюбят, не примут в семью. Он совершенно одинок. У него нет дома, нет семьи. И даже будущее, в которое он когда-то заинтересовано поглядывал, казалось ему беспросветным. Он уже не знал, где его выход, он не знал, зачем бороться и с чем, он ничего уже не понимал и не знал. Он в отчаянии, он в панике, он бежал, не разбирая дороги. Но тело машинально привело его к озеру.       В лунном свете лёгкий бриз премного завораживал, издалека внедряя в тело мальчика спокойствие и умиротворение. Но, к сожалению, его уже ничто не могло успокоить. Даже любимое озеро не могло ему помочь. Он безнадежен, он слаб, подавлен и разбит. Как можно его починить? Как можно вернуть внедрëнный когда-то в разум оптимизм? Он покачал головой, искренне не желая его возвращения. Он больше не хотел быть сильным, не хотел притворяться. Ему всего лишь шестнадцать лет, он совсем юн, так зачем на него пытаются повесить проблемы взрослых? Он не мог справиться даже со своими, так зачем его обязывали решать взрослые дилеммы? Почему его обвиняли во всех своих бедах? За что они так с ним? «Ты подавлен», — заботливо констатировал далёкий голос, интонацией словно поглаживая его по спине. Толя хрипел и кашлял от приступа плача, не в силах сдержать слёзы. Он лишь рефлекторно несколько раз покачал головой, прикрывая глаза руками. Его пробила дрожь, его уничтожало отчаяние. Он не знал, как заставить семью полюбить его, не знал, как дальше жить. Он потерялся, заблудился и уже отчаялся искать новый путь. «Мы можем тебе помочь», — вещал голос издалека, по ощущениям поглаживая его по голове. Утки собрались вокруг него, прижимаясь к его бедрам и пряча клюв под крыло. Они погружались в сон, настойчивыми взглядами предлагая Толе повторить за ними.       Толя подложил под голову большой гладкий камень и укрылся курткой. Утки не отходили от него, а лишь прижимались, мягко поглаживая изнуренное слезами и пощечинами лицо тонкими крыльями. Мальчик чувствовал мандраж и дикую тревогу. Она сказала, что бы Толя не возвращался. Значит ли это, что он окончательно лишился дома? Он пытался вспомнить свое детство, найти в памяти светлые моменты. Но их было недостаточно, чтобы проследить за моментом полного краха. Он помнил, как держал на руках своего пятилетнего брата, который до восьми действительно любил его. Он всегда следовал за ним по пятам, делая всё возможное, чтобы быть похожим на него. А что сейчас? Брат относится к нему с пренебрежением и непонятной ненавистью. Но почему? Что они сделал не так? Он помнил нежные поцелуи матери перед сном, радостную улыбку отца, когда Толя показывал свои результаты за контрольные. Он помнил, что когда-то всё было хорошо. Так почему же сейчас его все ненавидят? Виной тому его болезнь? Он помнил тот момент, когда его увезли на скорой помощи. Он помнил медбратьев и медсестёр, помнил разговоры с врачами, помнил, сколько стоило его излечение… Неужели это и стало причиной конфликта в семье? Потеря материальных благ? Он помнил, как мать и отец расстроились, осознав, что уехать в отпуск они уже не смогут. Помнил, как брату урезали карманные и отказали в поездке его мечты. Помнил, как им недоставало каких-то благ, как мать беспокойно лечила его всяческими медикаментами. И он помнил, как мать сказала ему: «С нас хватит. Ты не инвалид. Разбирайся со своими проблемами сам». На тот момент ему было десять лет и тогда он впервые начал тренировать в себе оптимизм. Это было сложно делать, пока по квартире летали вербальные ножи, но он это сделал. Он запрограммировал в себе позитив и веру в лучший исход. Он не зря старался, ведь, в конце концов, это и стало его спасением. Но что сейчас? Что может стать его спасением сейчас, когда все силы исчерпались и нагрести новых — пока что непосильная задача? «Мы поможем тебе». — Как? — Толя чувствовал, как на него наплывает дрëма. Влажный, тёплый кокон обволакивал его с ног до головы, перед глазами всё покрылось томной дымкой сна. Он наконец-то успокоился, он погружается в сон. «Все будет хорошо, если останешься с нами» — Все будет хорошо, если… — он не успел договорить. Сон поразил его разум, и он уплыл на дно бессознательности. Он слишком устал, он был слишком измучен. У него больше не осталось сил. Он сломлен и разбит. И теперь он был согласен на любой возможный исход. «Спокойной ночи, Толя», — проговорило озеро, засыпая вместе с ним. Толя слишком долго смотрел на озеро. Теперь озеро хочет посмотреть на него.