Утиный зов

      Он проснулся среди уток поздним утром, чувствуя, как заледенело его тело. Холод обволакивал его, превращая кровь, пот и слёзы в лед. Но нечто горящее изнутри, скомканные, но яркие чувства согревали его, успокаивали, помогали не дрожать от холода и беспричинного страха. Морозное солнце поднималось из-под горизонта, освещая бирюзовую гладь озера и тонкую линию его тела. Он искренне улыбнулся, принимая свет и мягкое тепло. Здесь ему было хорошо, здесь он забывал о своих проблемах, забывал самого себя, полностью отдавая рассудок и душу этому прекрасному месту. Но пришло время возвращаться домой, согреваться, высыпаться и производить приём необходимой пищи. Но он не мог тронуться с места. Как он может вернуться туда, в этот ад, полный ненависти и боли? Сейчас он лучше понимал происходящее. Никто из них не был уставшим или разбитым от долгой и муторной работы, они в самом деле ненавидели его, вне зависимости от тех или иных факторов. И не важно, что именно породило их ненависть. Важен сам факт: его не принимали, не любили и не хранили. Его жизнь была им безразлична. От него могли избавиться в любой момент. И как ему казалось, вчера этот момент принял свою форму. Выпустив облачко ветвистого пара, он поднял голову, устремив взгляд в бесконечное зарево. — Я не хочу возвращаться домой, — прошептал Толя, машинально помотав головой из стороны в сторону, выражая этим жестом свой протест, на который озеро тихо и спокойно ответило: «А где твой дом?» — Не тот, в который мне придётся вернуться, — тонкий лед скатился по его впалым щекам, падая на покрытую изморосью траву. — У меня больше нет дома… и нет семьи. «А где твоя семья?» — Не там, куда мне придётся вернуться, — он, смирившись, опустил голову, чувствуя неимоверное и страшное отчаяние, тисками сдавившее его виски. Ему больше некуда пойти, некуда податься, он совсем одинок в этой бесконечной жизненной борьбе. Конечно, он уже больше пяти лет самостоятельно справляется со своими проблемами, глотая слезы и стискивая зубы, но именно сейчас, услышав пожелания матери, не почувствовав поддержки отца и брата, Толя осознал, насколько он всё это время был одинок. «Мы есть твой дом, твоя семья. Все будет хорошо, если ты останешься» — Все будет хорошо, если я… — он снова поднял голову, посмотрев рядом бродящей утке в черные бусинки глаз. Он пытался вспомнить, что дала ему та семья, в которой он родился, но не мог вспомнить ничего хорошего, словно в памяти сформировался металлический барьер, скрывающий от него темную бездну, правящую прошлым, — если я останусь… «Присоединись к нам, мы тебя примем. Мы тебя любим».       Толя хотел услышать эти слова. Он так долго жил в одиночестве, так долго страдал и мучился, закармливая сознание самообманом, что не мог поверить в услышанное. Его действительно любят? Его действительно будут ждать? Неужели он все-таки нашел свой дом, свою семью? Неужели он познает истинное счастье? Он дрожал от прилива эмоций, рыдая то ли от счастья, то ли от страха потерять только что приобретенную семью. Он будет лучше, он будет сильнее ради своей семьи, ради дома, он будет стараться, выкладываться на полную. И хотя озеро не требовало от него ничего из вышеперечисленного, он хотел таким быть. И он будет. Во имя дома. Ведь счастье не так уж и дорого стоит.       Вернувшись домой, он быстро переоделся, захватил учебники, сложил в портфель необходимые для инициации в семью предметы, быстро позавтракал и отправился в школу. На улицу падали белоснежные хлопья снега, скрывая за снежным занавесом дорогу. Толя знал дорогу наизусть, пускай она была долгой и муторной, но он любил по ней ходить. За время ходьбы он мог о многом подумать, взвесить хорошие и плохие моменты, прийти к тем или иным выводам. Но сейчас его разум заменил вакуум. Он ни о чем не думал, ничего не взвешивал, он лишь напевал старую, любимую песню, предвкушая присоединение к новой семье. Что может быть лучше, чем открытые врата в рай? Он давно мечтал о семье, о настоящей и дружной семье, в которой его бы любили. Разве не это ли счастье? Не в этом ли кроется смысл жизни?       Дойдя до врат школы, он даже снять куртку не успел. Встретивший его преподаватель в срочном порядке позвал его к себе в кабинет. Выглядел Андрей Григорьевич хмуро и весьма печально, словно его обманули, вместо торта предложив овсяную кашу. Впрочем, случилась аналогичная ситуация. Его разочарованию и следующему за ним беспокойству не было предела. Ведь его любимый ученик, фотография которого уже пятый год висела на стене почёта за прекрасные результаты, неожиданно не смог закрыть на пятёрки контрольную неделю. Разумеется, этим учеником являлся Анатолий, в текущий момент окрыленный вступлением в ряды новой семьи. — Что случилось, Толя? — классный руководитель сел напротив парня, держа в руках его контрольные работы.       За вторую четверть он умудрился сдать на двойки четыре предмета, из которых дисциплины две — профильные. Другие же он еле как вытянул на тройки, самого себя удивляя такими результатами. Впрочем, Толя с октября не был заинтересован в учёбе. Да, когда-то это помогало его самореализации, но разве сейчас ему это нужно? Он вечно гнался за высокими баллами, считая, что таким способом сможет ублажить семью. Ему это было нужно чисто из-за того, что ему не хватало внимания и любви со стороны родителей. Так зачем ему это сейчас, если он уже нашёл близкий сердцу дом, в котором его любили? Он с самого детства искал свой дом и свою семью. Он пробовал присоединиться к семье Артёма, когда тётя Оля открывала для него свое сердца. Пытался влиться в свою семью, когда они пародировали искренность. Он пытался своего друга сделать своей семьей, но, очевидно, это было безуспешно. У него ничего не получалось, он не выигрывал от постоянных попыток, лишь увядал, чувствуя кромешное одиночество даже среди близких и знакомых. Он слишком долго был одинок, слишком долго бродил от дома к дому в поисках семьи. И вот, он, наконец-то, нашел её. Новая семья не требовала от него высоких результатов, не заставляла ежедневно убираться, не оскорбляла и не била его за малейшее неповиновение. Его искренне и трогательно любили, беспокоились о его самочувствии, помогали справляться с тревогой и паническими атаками, оберегали его. Он уже нашёл свой дом — озеро и дюжина уток, которые сильно беспокоились, когда он долго не мог их посетить.       Ему не нужна была учеба, не нужны были друзья и прошлая семья. Ему был нужен этот пруд, тихий и спокойный, мирный и заботливый. Он нуждался в новой семье так же, как и она нуждалась в нём. И, к счастью, сегодня он сможет к ним присоединиться. Он должен был оставить окружающую его реальность, попрощаться с некогда близкими и родными людьми и отправиться к ним, навеки вечные. Толя не боялся, ни в коем случае. Он лишь предвкушал долгожданное воссоединение с семьей. — Толя, — учитель постучал костяшками по столу, привлекая к себе разрозненное внимание ученика. Толя выгнулся в спине, чувствуя страшную тяжесть в позвонках, и кивнул, всем своим видом показывая, что он готов к диалогу. — Как ты это объяснишь? Ты же был круглым отличником. Что с тобой произошло в этом году? — Знаете, — мальчик не сдержал радостную улыбку, — я нашел свою семью, — он тихо, но счастливо рассмеялся. — Я так давно ее искал… — Толя, ты в своём уме? — преподаватель насторожился. Он давно уже заметил перемены во внешности и личности своего любимого ученика, но считал, что у того простые житейские проблемы и обыденная бессонница. Но он даже подозревать не мог, что его драгоценный отличник начнет сходить с ума. Толя на вопрос лишь покачал головой, очевидно, расстроившись из-за того, что учитель не проявил к его счастью должного внимания. — Я вызову твоих родителей в школу. — Спасибо, мне как раз надо с ними попрощаться, — Толя снова воодушевился, радуясь возможности пораньше прийти к озеру. — Что ты имеешь в виду? — преподаватель всерьез задумался о вызове скорой помощи. Но Толя не ответил, он лишь радостно улыбнулся и прижал к губам указательный палец. — Секретик, — классный руководитель поспешно покинул класс, по пути набирая номер отца своего ученика. После его ухода — и минуты не прошло — в дверь кабинета скромно постучался Артём. — Друг мой! — Толя раскинул руки, приглашая парня в свои объятия. — Как ты поживаешь? Давно не виделись, — Артём тяжело вздохнул, боясь сказать ему то, что могло его расстроить. Но в конце концов, они же друзья, значит, проблем с недопониманием не будет, да? — Я предложил твоим родителям с сегодняшнего запретить тебе некоторое время выходить из дома, — произнёс он тихо, склонив голову вниз, дабы не видеть крайне огорченное выражение лица Толи. — И ты туда же? — Артём лишь покачал головой, к собственному огорчению подтверждая мысли Толи. — Почему?.. — сдавленно прохрипел мальчик, сжимая руки в кулаки. Страх заполонил рассудок. — Почему вы не можете за меня порадоваться?! Я, наконец-то, нашел свой дом, а вы хотите меня лишить его! — Пойми, тебе надо полечиться, посидеть в тишине и покое… — Я должен явиться! Вдруг меня не примут?! — кричал Толя, сжимая свои локоны длинными, потрескавшимися от холода пальцами. Сознание раздавил груз осознания предательства лучшего друга. — Толя, это просто озеро с обычными утками и водорослями! Оно даже теоретически не может быть твоей семьей! Совсем рехнулся? — с той же тональностью заявил Артём, чувствуя едкое и страшное отчаяние. Толя не слышал его, он не хотел его услышать. Или же не мог? В какой степени надо быть безумным, чтобы решить, что обычное озеро способно заменить семью? — Ты лишил меня дома… — хрипел Толя, глотая слёзы. Артёму было очень тяжело наблюдать за тем, как лучший друг рыдает. Такой сильный и волевой парень, такой умный и доброжелательный, такой оптимистичный и позитивный… Куда он делся? Что же с ним случилось? И самое главное — как ему можно помочь? Артём верил, что ещё не поздно вернуть Толе рассудок. Но при этом возникает иной резонный вопрос — как это сделать?       Артём проводил своего друга до машины его родители, которые приехали за Толей в школу, не оставив тому и шанса на побег. Как бы он не вырывался, какие бы проклятья он не выкрикивал, его держали руки друга и семьи и крепкие ремни безопасности на заднем сидении автомобиля. Он так и не сможет обрести новый дом, ибо путь до озера ему на долгое время перекрыт. Ему не позволяли даже приблизиться к входной двери, отталкивая Толю и усаживая его на диван в гостиной, каждый раз произнося одну и ту же бесконечную нотацию.       Сейчас же Толя сидел на кухне, в пол уха слушая ругательства матери и тяжелые вздохи отца. Они снова называли его сумасшедшим, бесполезным и обреченным. Они слишком близко приняли к сердцу факт невменяемости старшего сына, который мысленно отрекся от них, предпочитая им обыкновенные озеро и дюжину уток. Младший даже поздороваться не выходил — ему хватало тех фраз, что выкрикивали родители в тщетной попытке разговорить Толю. Впрочем, мало кто захотел бы поддерживать диалог, в котором собеседники кричат и оскорбляют друг друга. Так и Толя не видел смысла поддерживать этот бессмысленный разговор. Впрочем, его это не особо интересовало. Он беспокоился лишь о своей семье, которая ожидала его на протяжении двух часов. «Наверное, они беспокоятся», — думал Толя, мысленно извиняясь перед новыми родными.       Когда биологические родители ушли в свою комнату, Толя поднялся в ванную, дабы смыть с себя грехи прошедшего дня. Он впервые за долгое время решил рассмотреть свое отражение в зеркале: зелёные глаза с яркими синяками под ними, острые скулы, мелкая растительность на подбородке. Он заметил тревожную болезненность, украшающую его вытянутое лицо. Он выглядел безмерно уставшим. В любом случае, он себя таковым и ощущал. Он безумно устал за этот день, он устал убеждать всех в том, что его ждёт настоящая и верная семья. Его никто не пытался услышать, понять и поддержать. Даже лучший друг предал его, самолично решив его судьбу. Несправедливо и отвратно. Столько лет общения, горестей, радостей и признания Артём разрушил одним-единственным предательством, своего рода, преступлением перед свободой его личности. Чего-то боялся он или не понимал — не имеет веса. Важно лишь то, что он позволил себе совершить. И это было отвратительно.       Толя помыл щетку и принялся чистить зубы, неосознанно продолжая покрывать всех бывших родных и близких проклятиями, не находя более справедливых и нежных высказываний. Но он быстро переключился, когда из-за одного неосторожного движения он лишился трёх зубов. — Что за чертовщина?.. — пробормотал он, выплевывая в раковину густую кровь, перемешанную с зубной пастой. Он вытащил изо рта три зуба — два клыка и один премоляр — и принялся внимательно разглядывать их. Толя заметил густой ил на корнях зубов и маленькие кусочки водорослей на эмали. — Я не смог прийти, но вы пришли за мной? — спросил он у зеркала, чувствуя во рту привкус озерной воды. Он чувствовал вкус дома на своём языке. Слёзы наворачивались от тоски, но он сдержал рёв, убеждая себя в том, что все хорошо. Надо переждать, немного потерпеть, скоро он вернется домой, присоединится к родным и наконец-то будет счастлив.       Но сейчас навязанное счастье сдерживали некоторые изменения в теле. Он с хмурой настороженностью ощупал спину, которая с начала лета безбожно у него болела. Что-то мягкое, но жёсткое ощутили его пальцы. Некие отростки, смазанные жирной субстанцией, торчали из-под лопаток, щекоча кончиками ороговевшую кожу спины. Схватив несколько отростков, он с силой выдернул их, и, подавив болезненный крик, сосредоточено рассматривал, к собственному удивлению опознавая лопаточные и маховые перья. Он всё же не покинул озеро. Точнее, озеро не покинуло его. Оно пульсировало в его сердце, пробивалось сквозь кости и здравый смысл, обхватило язык и область лопаток, позволяя Толе прочувствовать озеро ещё раз. Толя медленно, но верно становился частью своей новой семьи, приобретая те качества и формы, которые были необходимы для присоединения к цельному и великому счастью.       Отбросив сомнения, он быстро спрятал свои растущие крылья и гусиную кожу под тканью толстовки. Никто не должен об этом знать, иначе второго шанса обрести семью он не получит. Стиснув зубы от сильной боли в спине, он вышел из ванной и закрылся в своей комнате, с тоской обнаружив запертые окна с круглыми ямками на них вместо ручек. Они наивно полагали, что огородили его от озера, даже не подозревая о том, что озеро давно плескается в нем.       Спустя неделю Толя отбросил возможность заниматься уроками на дому и смог, наконец-то, покинуть свою комнату, дождавшись момента, когда родители покинули дом и отправились на работу. Он тихо сидел у окна в гостиной, наблюдая за гуляющими на улице людьми и безостановочно царапая страшно зудящие лопатки, не замечая, как под когтями собирались ошметки кожи и запекшаяся кровь. Он не завидовал свободе случайных пешеходов, напротив — он чувствовал преимущество перед ними, ведь он-то смог обрести свой дом. Он считал, что люди дают понятию дома неправильное определение. Это не место, в котором можно поесть и переждать ночь. Это не люди, среди которых ты когда-то появился. Дом — это место, к которому лежит душа, это место, в котором тебя любят, в котором ждут. Дом — это земной рай, в котором можно отпустить свои проблемы и обрести покой. Пускай он ещё не присоединился к новой семье, но озеро уже приняло его, позволило обрести среди них свой дом. В Толе вместо крови плескалась озёрная вода, вместо целостной кожи — ороговевшие частички и растущие крылья, вместо мыслей и низменных потребностей — желание побыстрее увидеть любимых уток и почувствовать лёгкий бриз безупречной глади озера. Он сидел в ожидании свободы, издалека слыша голос родных. Они все это время общались с ним, предлагая справедливую, но жестокую авантюру: «Убей их. Они мешают», — твердил голос, будучи недовольным таким раскладом вещей. — Наверное, ты прав, — шептал Толя в ответ, почесывая локти и спину. Зеркала, как говорил этот голос, обманчивы, они не показывают истину во всех ее проявлениях, потому мальчик не видел в своем отражении перьев и выпавших зубов. Но это было не столь важно в сравнении с новой миссией. — Они не дают мне с вами увидеться, — жалостливо прошептал Толя, чувствуя горечь несправедливости. Он пять лет терпел их, помогал им, поддерживал, а они даже самое элементарное для него сделать не могут — просто отпустить его. Держат словно заложника и зачем-то надеяться на какое-то там лучшее. У них не должно быть в отношении к нему никаких планов, ведь они никто друг для друга. Он исправно выполнял свой долг, он действительно старался, так почему ему не позволяют сейчас уйти? К тому же, когда-то мать просила его не возвращаться. Так почему же ему нельзя уйти? Он никогда ранее ничего не просил, лишь сейчас он умолял отпустить его к родным. Неужели он так много просит? Ему ничего не остается, кроме как ликвидировать их. Они мешали, ни разу за всю жизнь не позволяли дышать свободной грудью. Они дважды лишили его самого важного — семьи. А такое прощать он не готов. С него хватит терпеть и унижаться перед этими людьми. Он человек, он имеет право на свободу выбора, а самое главное — он имеет право на любящую семью. И если они считают, что имеют право на его жизнь, то он, в таком случае, тоже получает право управлять их жизнями. Так будет справедливо. «Убей их. Они принесли тебе много страданий». — Да, ты прав, — он закивал головой в знак согласия, будучи настолько погруженным в диалог, что не сразу заметил своего младшего брата, который незаметно подкрался к нему. — С кем ты разговариваешь? — поинтересовался тот, склонив голову в лживом интересе. Толя не ответил, он лишь злобно прожигал того взглядом, демонстрируя свою неприязнь. Привыкший к радостному и заботливому старшему брату, парнишка даже не сразу от смятения сообразил, с какой целью решил подойти. — Слушай, можешь говорить родителям, что с тобой все нормально? Я вижу, что тебе опять плохо, прям как пять лет назад, но постарайся сохранить себя, ладно? — Толя нахмурился, не припоминая того, что ему когда-то было «так же» плохо пять лет назад. Да и сейчас ему не было плохо. Он просто ненавидел это место и тех людей, с которыми его принудили жить. — Ты же понимаешь, что таблетки тебе не помогут, — Толя покачал головой в знак согласия, в принципе не понимая, что младший имел в виду. — Хорошо, я рад, что все не так плачевно. Давай, держись, — парень поднялся и покинул компанию старшего брата, скрывшись за дверью своей комнаты. Толя несколько поразился таким метаморфозам брата, обычно безразличного и скупого на слова поддержки, услышав от него некоторое подобие заботы. «Не имеет значения». — Абсолютно, — согласился Толя, кусая основание большого пальца. А какой ему, впрочем, прок от подобных изменений? Его уверенность не пошатнулась, его ненависть не угасла. Ничего не изменилось. Если когда-то он мог сломить свой негатив и снова полюбить оттаявшую семью, то сейчас это просто не имело смысла. Слишком поздно, чересчур неуместно, просто-напросто бесполезно. Он не знал, что младший брат имел в виду, но суть от этого не поменялась. Он ненавидит это место, он ненавидит эту семью. И ничто это не могло пошатнуть.

***

      Мальчик в ужасе открыл веки, жадно поглощая воздух, пытаясь себя успокоить, вернуть в сознание. Холодный пот медленно стекал по пухлому лицу, крупными каплями падая на дряхлую подушку. В диком страхе сердце быстро отбивало свой ритм. Громкие хрипящие стоны вырывались из собственного горла, оглушая его. Невыносимый писк заполнил черепушку, тревожил сознание, которое изо всех сил пыталось вырвать из себя гнусные воспоминания минувшего сна. Непонятные образы, сверкающие зелёные глаза и душераздирающие вопли — как бы он не хотел покинуть тот страшный мир грёзы, он снова и снова всплывал в мыслях, возвращая его к себе. Тот вопль, что эхом отдавался в голове, до сих пор пульсировал в жилах, липкими щупальцами сжимая дрожащее сердце. Ему было безумно страшно за свой рассудок. Он чувствовал, что он куда-то ускользал, покидал его, оставляя наедине с безмерным ужасом.       Приподнимаясь на кровати, Костя рассеянным взглядом посмотрел на тусклый свет ночника. Покрытая пикселями соляная лампа слабо старалась успокоить его и прогнать подступающую тьму. И вот, страх медленно начал отпускал его, напоследок лизнув дрожащие сосуды и оставив в его душе очередной мерзкий след мрака.       За окном свистели ветра, напевали только им известные мелодии. Неизвестные птицы пару раз столкнулись с окнами его дома, оставляя после себя скромные царапины. Мальчик думал, что не должен был пропустить этот знак, но ни разу после своих сновидений он не мог заставить себя посмотреть в их глаза. Что-то подсказывало ему, что это не просто обитатели леса, не кусочки окружающей его днем реальности. Что-то твердило ему, что они способны забрать его, искоренить из жизни. Это не просто птицы, а нечто большое, безжизненное и беспросветное. Он лишь усердно смотрел на лампу, на единственный источник света, всеми силами пытаясь выгнать из головы тот мрачный, покрытый илом сон.       Птицы продолжали биться об окна. Ветер продолжал петь. В душе нарастала паника. Сколько раз он видел то место во сне, сколько раз он слышал те безумные вопли, сколько раз он падал во тьму, в которой находилось бесчисленное множество страшных образов и форм. Они менялись, искажались, беспрестанно пытаясь проникнуть внутрь него. И временами, спустя недели, ему казалось, что оно смогло стать его частью.       Он вышел из комнаты, подумав, что родители смогут его успокоить: дадут таблетку или поговорят с ним о ночной кошмаре, убедив, что ничего в этом страшного нет. Он заметил, что дверь в комнату Толи была приоткрыта. Почему-то из-за этого страх вернулся. Ужас постепенно нарастал. — Мам?.. — с тихой надеждой Костя попытался окликнуть свою мать. — Пап?.. — но никто не отзывался.       Он тихо и заметно подкрался в комнату родителей и, приоткрыв дверь, заглянул внутрь. Вопль ужаса невольно вырвался из его рта. Окровавленные тела родителей в свете мигающей сломанной лампы выглядели ужасно. Вспоротое тело матери — от глотки до живота — обнажило кольчатую трахею и ветвистые бронхи, все ещё пульсирующие за поломанной грудной клеткой. Трахея игриво дрожала из стороны в стороны, подобно желе, наполняя постель свежими каплями крови. Отец лежал на полу со вспоротым животом, кишечник был мерзко обвязан вокруг шеи, словно перекрывая трупу кислород. Он считал, что это был сон, что крики родителей ему снились, а зелёные глаза принадлежали не брату, а чудовищу. Он не смог их спасти, не смог привести брата в чувства, не смог остановить это. Как же он ошибался всё это время. Окровавленная комната выключило его рассудок, а брат, стоящий рядом с трупом матери, довёл до бессознательности. Костя упал в обморок, виском задевая косяк двери.       Толя с безразличием посмотрел на брата. Такой слабый и бесполезный, вряд ли он сможет обрести семью. Для этого необходимы силы и терпение, а Костя этим не обладал. Вероятно, ему стоит облегчить задачу. С раздражением вырвав из шеи матери нож, он медленно, без какого-либо интереса подошёл к брату, касаясь двумя пальцами его сонной артерии. Удар виском о косяк не убил его, Толя чувствовал пульсацию его сосудов. Он нежно прикоснулся острием ножа к шеи младшего брата, медленно и со вкусом вспарывая горло. Кровавый фонтан испачкал линолеум и руки Толи, но это его не волновало. — Вот так, — проговорил он, откидывая тело брата в стороны. — И никаких страданий. «Иди к нам». — Уже иду, — прошептал Толя, машинально осматривая комнату. Пути открыты, свобода гарантирована. Он готов быть принятым, он готов к любви. Он готов познать счастье.