Альфа, омега, кабинет... а вот хрен вам!

От лица Себастьяна.

— Что за дрянь?! — испуганно восклицаю и отскакиваю от зеркала. Да, именно это и было моей первой реакцией, когда рано утром я посмотрелся в зеркало. Как обычно, встаю я сегодня около семи (плюс-минус четверть часа), свесив ноги с кровати, потягиваюсь, громко зеваю и встаю во весь свой могучий рост, правда, тогда я не обращаю на это внимание. После чего, подняв одеяло с полу (я всегда сплю так, что на утро простыня и одеяло оказываются на полу), я направляюсь в ванную комнату, чтобы умыться, почистить зубы и… приготовиться. Мда. Я люблю заниматься любовью по утрам и целоваться люблю тоже. Но Натан, сука!.. Я, блять, должен сначала почистить зубы, потом сделать клизму (все таки не во время течки), помыться, и уже после мы, может быть, займемся любовью. Нет, не сексом — именно любовью. Если случайно проговориться и назвать это по другому — «любови» не будет еще дня три. Иногда у меня складывается ощущение, что на слово «sex» у бывшего омеги аллергия. Так вот, прихожу я, значит, в ванну, набираю в розовую резиновую емкость теплой воды, ставлю ее на стиральную машину и беру в руки зубную щетку. Да, санузел у меня совмещенный. И это просто ужасно. Я просто обожаю залезть с книжкой в ванну часа на два-три, а у Натана, чтоб его мухи покусали, быстрый обмен веществ. Подхожу к зеркалу, выдавливаю лимонную зубную пасту на щетинки и… — Что за дрянь?! Отбрасываю щетку обратно в раковину и приближаю лицо к зеркалу. Да. Так и есть. Черные жесткие волосы, отдающие синевой при ярком свете ламп; рваная челка, закрывающая пол-лица, но оставляющая глаза открытыми; сами глаза, собственно, мутно-черные. Фигура изменилась. Я высокий, крепкий, хорошо слаженный. Даже непривычно, особенно после хлипкого омежьего тела. С непривычки все окружающее кажется таким… маленьким. А я такой большой. И внизу тоже… Ха… как же я скучал! По крепким мускулам, по довольно большой физической силе, по большому члену, в конце концов! И главное — я скучал по омегам. По омегам, который можно натягивать днями напролет, а они будут просить еще и еще. Вот что значит «жизнь в кайф»! Но… как же быть с этим омегой, который бессовестно дрыхнет у меня в кровати? Хм. Черт. Так. Ладно. Сейчас пойду в школу (может, хоть раз приду вовремя), а там и посмотрим, что делать дальше. Сейчас же я просто хочу отвлечься и немного расслабиться. А где можно расслабиться лучше всего, если без алкоголя? Правильно! В школе. Трахну тройку-другую похотливых омежек, и все вновь вернется на круги своя. После того, как помылся и отбелил зубы, двигаюсь аккуратно и на носочках в сторону комнаты. Приоткрываю дверь, захожу внутрь и, взяв из шкафа черную шелковую рубашку с короткими рукавами и такого же цвета обтягивающие джинсы с низкой посадкой, выхожу из помещения. Одеваюсь, хватаю сумку с тетрадями и ручками (ну, а вдруг) и выхожу из дома. Понимаю, что Натан ничего не сделает плохого, поэтому смело оставляю его дома. — Ооо, кто вернулся! — тянет Майлз (один из шайки), альфа как-то слишком искренне улыбается, прижимая к себе невысокого белобрысого бету. Не могу не признать, что они вместе очень гармонично смотрятся, и даже то, что парень бета, не портит общего впечатления. — Ты где пропадал все это время, друг? — Хочется послать альфу, да подальше, но я лишь улыбаюсь его паре, который удивленно кивает в ответ, и иду в школу, не обращая внимания на удивленный возглас Майлза. Сижу на уроке высшей математики и понимаю, что что-то со мной не так. Что-то, может, совсем маленькая часть, но изменилось. Странное ощущение такое… в груди. Почему-то не хочется видеть других омег, хочется позвонить и узнать, как там Натан. Не слишком ли удивился? Рад ли? И вообще… Глупый омега! Черт! Во что он меня превратил? Я не хочу становиться подкаблучником, который готов на все ради своего долбанного омеги… Когда раздается звонок, выхожу из кабинета, ловлю первого попавшегося омегу за руку и прижимаю его к стене. — Что ты делаешь? — испуганно пищит брюнетик, но в глазах его я вижу вожделение. Он озирается по сторонам, будто не специально прижимаясь ко мне всем своим телом. — Прекрати! — шепчет омега, хотя сам старается посильнее прогнуться в спине, чтобы прижаться к моему телу, потереться и вдохнуть яркий запах моего естества. Какая шлюха же! Как же бесят подобные личности, хотя… какие личности?! Эта шваль даже не достоин носить такое звание. Натан бы никогда не поступил подобным образом. А, собственно, почему я о нем думаю? Да чтоб тебя черти ебали, омега конченная! Резко хватаю притихшего паренька за предплечья, прижимаю за них к стене и целую. Жадно, глубоко и как-то слишком пошло. Стараюсь перебить мысли об Натане, хватаю черноволосого за ягодицы и пояс и прижимаю к себе. Ближе, еще ближе. Его руки обнимают меня за шею, больно сжимая волосы на затылке. Он трется небольшим, но возбужденным органом о мое бедро, стонет сквозь поцелуй, слюнявя мне губы. Не так. Все не так. — Себастьян? — раздается тихое сбоку. Медленно отрываюсь от слишком пухлых губ, последний раз лизнув языком нижнюю, и, не отпуская мальчишку из объятий, поворачиваю голову на зов. Блять! — Ты что-то хотел? — спрашиваю как можно равнодушней, отмечая, что мои «друзья» тоже здесь, и Нэнси с братом тоже. Натан выглядит очень потерянным, его плечи низко опущены, а во взгляде столько непонимания и обиды. — Может, тебе тоже денег дать? На аборт, — жестоко говорю, достаю из кармана несколько крупных купюр. С глаз долой — из сердца вон. Надеюсь, что это действует. А если я посильнее обижу этого невинного душой малыша, то он не захочет меня видеть. Может, хоть тогда я смогу избавиться от своего наваждения. — Сколько? — показывая несколько бумажек. — А? Нет, не надо, — он опускает глаза в пол и машет головой, занавешиваясь волосами как барьером. — Извини, что побеспокоил, — омега прикрывает руками живот, я вижу, что по его щеке стекает прозрачная капелька, и я ощущаю, что мои собственные глаза странно щиплют. У него внутри мой ребенок. Мой. — Я больше не буду мешать, — переходя на шепот, а после малыш разворачивается и, весь будто сжавшись, уходит, шаркая ногами по полу. А я отмечаю, что идет он в сторону выхода, а не на следующий урок. Поворачиваюсь к темноволосому омеге, чтобы продолжить начатое, но замечаю его взгляд, направленный куда-то на пол. Прослеживаю за взором и вижу на грязном школьном полу ключи. Мои ключи. От моего дома. Я когда-то дал их Натану, так… на всякий случай. И вот сейчас… они лежат передо мной. Омега, что я так беззастенчиво минуту назад прижимал к стене, кладет мне руку на плечо, мягко разворачивая, но я отбиваю его руку и подхожу к брелоку, садясь на корточки и подбирая их. — Себа? — тянет противным голосом омега, но я лишь отмахиваюсь от него, как от надоедающей навозной мухи, и засовываю ключи в карман, поворачиваясь к парням. — Я хочу бухать, — говорю, не обращая внимания на проходящего мимо учителя-омегу. Мне необходимо отвлечься или хотя бы понять, что я хочу от этого ужасного омеги, который что-то слишком часто стал всплывать в сознании. — Кто со мной? — нахмурив брови, спрашиваю, неосознанно скрещивая руки на груди. Да, я показываю так свою слабость, но… Пофиг. — Эм, я пас, — отвечает Майлз, посмотрев на недовольное лицо своего блондина, и, притянув его к себе за пояс, оставляет отпечаток губами за маленьким ушком с золотым гвоздиком в нем, — давай, друг! — хлопает он меня по плечу и уходит, потянув за собой бету. Может, раньше я бы и разозлился, но сейчас… я рад за них. Перевожу взгляд на Нэнси. Раньше он часто составлял мне компанию, хоть и пил, в отличие от меня, ничтожно мало. — А что я? — состроив невинную мордашку, спрашивает разукрашенный (в смысле, волосы) бета, неосознанно хватаясь за руку Дина, который, кстати, тоже тут стоит. — Я не против, да? — поворачиваясь к брату, будто именно от него зависит их решение. — Отлично! — улыбаясь, когда старший кивает, мягко улыбаясь. — Мы пойдем, — обращаясь уже ко мне. Киваю, отмечая важную для себя информацию. Какую — я и сам не понимаю, главное — что она важная. Мда. Через минут десять-пятнандать мы уже сидим в ближайшем баре и банально пьем пиво. В баре в углу висит небольшой телевизор, поэтому мы молчим и смотрим энную трансляцию какого-то футбольного матча. Кружка за кружкой терпкого напитка, и я перестаю замечать, как мои сопровождающие уже берут обычный апельсинной сок. Натан. Этот омега. Он меня бесит! Но… за это время я странно привязался к нему, свыкся с мыслью, что мы большую часть жизни, возможно проведем вместе. Радовался от того, что ребенок мой. И в его объятиях было очень тепло. Я чувствовал, что я ему нравлюсь (нравился, по крайней мере), и он со мной не просто из-за денег или желания секса. И это, хочу я сказать, было круто! Вот и сейчас я тоже хочу вернуться домой, раздеться до трусов и нырнуть к теплому телу под одеяло, однако увы… Я лоханулся. Сильно. Вот почему-то именно сейчас я понимаю одно — я не хочу других омег. И это странно. Очень странно. Я просто хочу к нему. К его ласковой улыбке, чуть смущенному взгляду и яркому румянцу на щеках. Я просто хочу к своему еще не родившемуся ребенку. Ясно?! Черт! Так, ладно, может, попросить прощения? Он же хороший, он поймет и простить. Да, точно. Покачиваясь, спрыгиваю со стула, хватаясь рукой за стойку, чтобы не упасть, когда ноги опасно подкашиваются против моей воли. — Ты куда? — вполне трезвым (или это только мне так кажется?) голосом спрашивает один из близнецов, видимо, увидев мои манипуляции и развернувшись всем телом ко мне. По-моему, это Дин, так как у него волосы не цветные. Хотя… в этом клубе так рябит, да еще и голова кружится, мутными точками закрывая мне зрение. — Я? — переспрашиваю, кажется, не очень внятно. — Я туда, — глупо хихикая, почему-то мне жизнь такой простой кажется. Вот сейчас я приду к Натану, возможно, сорвав с пышной клумбы какого-нибудь омеги-любителя несколько полевых цветочков, и он меня простит. Бросится в объятия мои и кааак поцелует! А я, как истинный альфа, не смогу отказать, и мы проведем бурную, наполненную стонами и жаром ночь, переплетая разгоряченные тела. — А ты… сидеть! — указывая пальцем куда-то немного вбок изумленного беты, которые смотрит на меня, приподнимая не очень густые брови и искривив довольно чувственные тонкие губы. После этого я направляюсь к единственному нормальному выходу, который ведет в Рай — на выход из этого душного пыльного помещения с ужасно громким звуком, который просто выдавливал мои барабанные перепонки из ушей. Ноги немного подгибаются и в голове слегка мутно, как будто весь день где-то ходил, ходил, ходил… и сейчас резко встаю с мягкого прохладного дивана на грязный пол, вновь возвращаясь в серые будни бытия… Решаю не ехать самостоятельно, все-таки риск потерять автомобиль или что-нибудь из собственного организма (а мне, между прочим, все органы нужны… просто жизненно необходимы) очень велик. Именно по этому выхожу на середину дороги, игнорируя веселые взгляды смотрящих на мои потуги идти хоть немного ровно случайных прохожих, вытягиваю руку вверх и жду, пока возле меня остановится какая-нибудь красивая иномарка. На меньшее я не согласен. Я достоин большего. Внезапные резкие порывы ветра приятно обдувают почему-то горящее лицо, и я решаюсь. Вскидываю обе руки, подставляясь ветерку. Юх-ху! Ощущение свободного полета и полной свободы, машу руками будто птица. Я лечу… По небу, и оно такое светлое, ясное-ясное, просто прекрасное! Спускаюсь ниже, парю в облака, они пушистые-пушистые и… мокрые. Но вода легкими капельками ложится на все тело, а невесомый пух небесных тел обволакивает, словно мягкая перина. И тело расслабляется… оно такое легкое. Из сладостной мечты меня выдергивает какой-то козел, бибикающий и подъезжающий на своем запорожце так близко, что его перед едва ли не бьет меня по ногам. Опускаю руки и в упор смотрю сквозь лобовое стекло, стараясь разглядеть водителя и надеясь, что он поймет мой очень грозный взгляд. Но парень внутри лишь смеется с меня. Почему? Да кто ж их поймет, бет этих. Почему они ржут, сволочи… В итоге, уже через энное количество минут я стою возле старой двери с обветшалой обивкой и боюсь нажать на звонок. Эта черная точка на желто-коричнево-зеленой стене, которая, скорее всего, когда-то в далеком (очень далеком) прошлом она была белая, выглядит как таракан. Большой такой жирный, если они бывают жирными, тараканище, как в старой доброй сказке. Мне кажется, что если я дотронусь до этой точки, то она подскочит и побежит по этой стене, к которой и прикасаться страшно. А вот таракан сможет, он побежит, перебирая своими мохнатыми лапками, к которым постоянно липнет какая-нибудь грязь. Ащ! — Ну, все, хватит, — говорю сам себе, сжав руки в кулаки и отвернувшись от кнопки звонка, — ему на тебя пофиг. Кто ты такой? Вооот. А он — большой и толстый таракашка. Бр, — машу головой из стороны в сторону и бью себя по щекам, но что-то не чувствую результата. Мои щеки онемели? О Боги! Я не чувствую. Я… умираю?.. Ударяю себя сильнее, вроде что-то закололо… — Так, ну хватит! — лохмачу волосы на голове и, крепко вздохнув и затаив дыхание, быстро нажимаю на точку-тараканчика и отбегаю в сторону. А вдруг он летать умеет? — Кто? — раздается тихое из-за двери. На лице расползается глупая улыбка, когда втягиваю полной грудью его запах. Его чистый, еще невинный запах свободного и непомеченного омеги. Как сладко. Как будто конфетку растворили, и она испаряется на все помещение, с помощью диффузии растворяясь в воздухе. Но что-то не так с мальчиком, я это чувствую где-то внутри, сердечко так… тук-тук-тук. Быстро-быстро. Странно, ага. — Это я, — отвечаю, и все в груди замирает в ожидании ответа. А вдруг он не откроет? Что, если он не захочет меня видеть? Я про цветы забыл! Блин. Как же так можно? Какой же болван! Я и не удивлюсь, если не будет со мной общаться. Я не достоин такого как он. Он же чистый, светлый, как солнышко. Такое маленькое, но такое горячее, родное… — Кто «я»? — вновь раздается сонный голос по ту сторону двери. Не узнает? Он не узнает меня? Конечно, чего же я ожидаю? Что он прыгнет в мои объятия? Он даже не узнает меня! Как же обидно. — Ну, конечно, — вздыхают за дверью, и я слышу, как замок двери поворачивается, дверь приотворяется. Со скрипом, шаркая по полу, оставляя странного происхождения след. Такой же примерно, когда случайно наступаешь на какулю и вытираешь об асфальт ногу, проводя всей стопой по светлому покрытию. — Что ты тут делаешь? — удивляясь и приподнимая брови. «Мой мальчик, как долго тебя я ждал…» Блин. Не из этой оперы. — Привет! — не придумываю ничего лучше, как изобразить подобие улыбки и помахать рукой. Оскал получается на славу, мальчик отпрянывает и закусывает нижнюю губу. Только сейчас замечаю, что лицо у этого хрупкого и беззащитного омежки все опухшее глазки заплаканные и нос красный-красный. Он плакал? — Ты это… плачешь, что ли? Зачем? Не надо, — последнее получается похоже на мольбу, просьбу, но мне сейчас на это как-то плевать. — Что тебе надо? — сквозь зубы говорит мальчик, и его глаза вновь расплываются, а я понимаю, что это слезки. Солененькие капельки вновь собираются вылезти на опухшие щечки сквозь барьер коротеньких черных ресниц. — Ну, зачем ты пришел? — почти хнычет он, даже не пытаясь закрыть дверь, ведь я уже зашел внутрь. — Послушай, ну не плачь, — прошу. Делаю шаг вперед, но как только вижу, что мальчик отступает, останавливаюсь. Не хочу его пугать. Сначала нужно объясниться. Не хочу делать ему больно или неприятно. Если он не захочет меня видеть, что ж… я уйду. — Я понимаю, что неприятен тебе, особенно после случившегося… Но прошу, выслушай! — выкрикиваю и с замиранием сердца жду его ответа, и главная мышца готова пробить ребра и выскочить наружу, убивая меня, когда Натан медленно, опасаясь, кивает. — Просто понимаешь, я никогда ни к кому не привязываюсь… а тут… Ты буквально сводишь меня с ума. Я постоянно думаю о тебе, вижу во снах. И это наваждение… оно пугает меня. Очень пугает. Похоже, я влюбляюсь, но я никогда не делал этого раньше, клянусь! Поэтому я не знаю, как себя вести. Думал, что если попробую с другим омегой, то забуду тебя, то ты не будешь мне являться в видениях. Но нет! Ты другой… ты идеальный. И они все такие… но ты не такой! И вообще… Но меня резко прерывают. Это маленькое и изящное существо подходит ко мне (сам, он подходит сам, не боится) и крепко, на сколько хватает его сил, обнимает меня, руками сжимая ткань на спине. А я стою, обхватив его руками в ответ, прижимая к себе так близко, насколько это возможно, чтобы не причинить ему боли, и улыбаюсь. Меня простили? Ведь так? Если так, то жизнь просто замечательна! И я понимаю, что действительно счастлив. Счастлив вот так стоять рядом с ним, обниматься и думать о всякой чепухе. Но мне мало. Я хочу почувствовать, что могу еще дышать, мне необходимо знать, что меня простили. Мягко отстраняю его от себя и, взглянув в такие красивые глаза, искрящиеся нежностью, приподнимаю его лицо за подбородок, наклоняюсь пониже (все же разница в росте довольно ощутима), целую. И малыш мне отвечает. Губы плавятся под натиском друг друга, они чешутся и горят, заставляя углублять поцелуй, впитывать его в себя, чтобы облегчить эту боль от разлуки. Мы продолжаем, обнимая друг друга, прижимаясь так тесно, что кажется, будто еще немного, и мы будем едины. Мы станем одним целым, с единым мышлением, с одинаковыми мыслями, с желаниями.Я чувствую его запах, вдыхаю его, впитываю в себя и просто плавлюсь в его руках. А неумелые, скованные стеснением движения приводят в восторг... А завтра мы проснемся около обеда, когда солнце уже давно будет светить на горизонте, птички отпоют утреннюю партию, а все спешащие уйдут по делам. В школу мы не пойдем. Нет. Мы просто будем лежать рядом, обнимая друг друга и наслаждаясь этими объятиями. Мы оба будем улыбаться от осознания, что все кончено. Что все — конец. Что больше не будет этих мучений, страданий и метаний. Нет. Мы будем знать, что я есть у него, а он — у меня, мы вместе. А еще, что не менее важно — внутри МОЕГО омеги живет маленький, еще не сформировавшийся человечек. Мой сын.