четыре субботы.

      Конец декабря. Эмоциональное выгорание подкралось к Донхёку уже предсказуемо, без особого шокирующего эффекта от несправедливости момента. Потому что это дело довольно привычно и не вызывает прежних эмоций, как в те же самые затуманенные три года назад. Почему затуманенные? Потому что серые, невзрачные, как и он сам, а зачем таким себе голову забивать? Из всей жизни он помнит немного: как мать учила читать, как в первый раз попытался украсть жевачку из магазина, как неудачно влюбился, покрасил волосы, разбил старый градусник и врал маме, что болеет, чтобы не ходить в школу. Вот и вся небольшая кучка того, что складывается в угловатый характер, чувствуется в тоне и где-то мельком пробегает в составе горьких или не совсем слез. Но эти воспоминания из нелепо-счастливых внезапно переменились в печальные и невозвратные. В последнее время он, кстати, не плакал. Даже если заплачет, то к чему будет подобное представление? Это противоречит ему же, так что и без этого можно спокойно обойтись.       Мама просит выбрать его подарок, но Донхёк отмахивается, потому что ему ничего не надо. Нужда в чьих-то подарках давно в нем угасла — еще один признак того, что он безвозвратно взрослеет. Кроме перечисленного, Хёк, как и многие подростки, часто впадает в нескончаемые потоки мыслей, никак от него не отстающие. Это докучает, и парень просто хочет хотя бы на какое-то время почувствовать щекочущее волнение от снежных хлопьев, падающих на крупную шапку; медовых гирлянд и одобрения мамы пригубить шампанское. Но ничего из этого с ним не происходит и больше не произойдет, потому что он повзрослел. Звучит как катастрофа, потому что так и есть.       Донхёк ни в коем случае не хотел выходить в новогоднюю ночь из дома, потому что устал и не может более любоваться лицами, которые он наблюдает с самого начала учебного года. Это порядком выводит из себя и заставляет быть немного агрессивнее в своей манере общения, но никто не удивлён: перед долгожданными выходными настроение скачает как на американских горках, так что Донхёк своего рода обыватель среди множества похожих. Единственное желание, преследующее его всю последнюю неделю, было сосредоточено на двенадцатичасовом сне, теплой ванне и фисшташковом йогурте. Сложно, наверно, осознавать, что это и есть весь потолок его мечтаний. Маленький человек в своем маленьком мирке.       Он, вроде, сосредоточен на себе, но в то же время витает где-то в облаках, уныло скребет ногтями поверхность корректора и впадает в усталость. Зона комфорта, в которой он застревает, заставляет себя чувствовать неудачником, впавшим в бесконечную рутину. Донхёк, кстати, выучил один урок: рутина — край, за которым тихо стонущая в пустой квартире смерть. Так что нужно как-нибудь с этим справиться, вспомнить, что он личность, а не просто тело, жизнь которого нужно постоянно поддерживать. Но это делать сложно, потому что у него нет цели, ради которой нужно было бы совершенствоваться, и это очень плохо, но так по-подростковому.       Мама позвала украшать ёлку, но у Донхёка нет желания. Джено пригласил на каток, но у Донхёка, опять же, нет желания. Черён сказала, что было бы здорово сходить куда-нибудь на каникулах, но Донхёку, увы и ах, тоже не хватает на это желания. Да у него ни на что желания нет: ни видеть людей, ни общаться с кем-то, ни есть, ни спать, ни смотреть в окно, ни выходить на мороз, ни получать сообщения об отмене первого урока, ни-че-го. Он просто устал от бесконечности однотипных и идущих своей чередой дней, как будто отсчитанных в блокнотике, и до конца, если так подумать, совсем немного — пролестнешь, а там странички три осталось. И страшно не то, что это что-то пугающее, страшно то, что Донхёку на это наплевать. Вот так устало и с отвращением наплевать.       — С тобой точно все в порядке? — девушка соблюдает дистанцию, потому что знает, что Хёк может оттолкнуть.       — Да, — сухо и без капли искренности. Сказал просто для приличия и того, чтобы та догадалась в его дела не лезть. Сам разберется.       Дни шли, а Донхёк никак не менялся. Никто, может, разницы в его состоянии не замечал, потому что все случилось плавно, в логической последовательности и без каких-либо дыр. А может, это было из-за того, что Хёк нарочно игнорировал весь мир. Точно сказать нельзя, потому что парень в этом особо не разбирался, оставляя все на самостоятельное разрешение. Так же обычно проблемы и решаются, да? Можно просто сильно зажмуриться и представить, будто все хорошо, пока раздражающее нечто само не исчезнет. Делов-то. Нет, это все равно никак не помогает.       — Где Минхён?       Где Минхён? Уехал к родителям, не появляется в сети и, в принципе, особо о своем существовании знать не дает. Ему там, наверно, хорошо или, по крайней мере, точно лучше, чем Донхёку, старательно избегающему все эти вопросы про парня. И выводит не сам факт того, что Минхёну хорошо, а, скорее, что Донхёк абсолютно не в курсе того, что с тем происходит. Наверно, это неправильно, потому что парень знает, как Минхён относится к своей семье, и сам же спокойно благословил на то, чтобы тот поехал к ним, но всё вот это… Каждый малюсенький фактор, каждый новый незначительный раздражитель накладывается на предыдущий, и Хёк перегорает по щелчку пальцев. Иногда все это переходит в гнев, и это, пожалуй, единственное новое чувство, взрывающееся ярко-красным пятном к его сужающихся зрачках.       Портить маме настроение Донхёку не очень хочется, особенно сегодня, когда все должны быть счастливыми, будто другая цифра в календаре способна что-то изменить. Поэтому он все-таки уходит, по пути, где-то в однотипных дворах, допивает стащенную бутылку кислого шампанского, стучится к Черён, игнорирует все навалившиеся на него дружеские приветствия поддатых знакомых, запирается в какой-то комнате и падает лицом в подушку. Горячий ком гнева прожигает грудь, сжимает челюсть, поднимает кулак и бьет рядом. От безнадежности хочется кричать, но за дверью не так шумно, чтобы позволить себе это сделать. Достало-достало-достало. Как же Донхёк от всего этого устал.       Он поворачивается на спину, глубоко вздыхает и теряется в лёгком головокружении. В комнате почти тихо, и Хёк благодарен Черён за то, что в её доме все комнаты запираются: никто к нему не зайдёт, не завалится спать или не пристанет с надоедливыми и абсолютно бессмысленными разговорами.       Сегодня суббота. Донхёк кидает кислый смешок и вспоминает, что значимые моменты, связанные с Минхёном, происходили именно в субботу: первая встреча, их первый поцелуй и секс. Удивительное совпадение, но сегодня тот все-таки не с ним. Это разбивает удивительную последовательность связанных между собой событий, и Донхёку становится тоскливо. Он снова не видел Минхёна долгое время. Эта ситуация даже хуже прошлой, потому что тогда для их разлуки была причина, а теперь — он просто валяется даже не в своей комнате, редко икает из-за выпитого алкоголя и почти роняет слезы. Он все ещё не собирается плакать.       На экране телефона высвечивается уведомление:       [Черён] Что с тобой? Это из-за Минхёна? Давай поговорим.       Донхёк недовольно морщится. Конечно, у него все было прекрасно написано на лице, но он все же немного жалеет, что рассказал о своих отношениях девушке. Они же с Минхёном встречаются?

      [Донхёк] Хах, не выдумывай. Всё хорошо. Я просто напился.

      [Черён] Не делай из меня дуру. Я зайду через час. Можешь пока высыпаться.       Через час Черён к нему не приходит. Наверно, нашла дела поинтереснее, и Донхёк даже рад: у него немного нет настроения для подобных разговоров, тем более с Черён, которой он грубить больше не хочет. Она все-таки переживает и обращает внимание на его состояние, но Хёк все равно считает это лишним, потому что такой он человек.       Ладно, ему нужно на что-то отвлечься. О, например, на телефон. Первым делом он заходит в профиль Минхёна, уже на автомате зажимая большим пальцем иконку с его фотографией. Заходил двенадцать минут назад. В Донхёке просыпается обида — Минхён не ответил ни на одно из многочисленных сообщений Донхёка. Ох да… хорошо, похоже, теперь Донхёк все-таки может заплакать. Такая глупая вещь, чтобы вот так вот на месте от обиды защипало в носу; чтобы дать себе слабину и намочить холодные щеки.       — Почему, — Хёк всхлипывает, стирая солёные капли с подбородка. — Почему я так скучаю?       Донхёк ненавидел свою особенность быстро привязываться к людям. Это мешало жить, поскольку за всю свою короткую жизнь он выучил закономерность: никто не будет с тобой навсегда. И когда те уходили, у Хёка разбивалось сердце. Звучит так сентиментально, что парень готов пару раз ударить себя же, будто это чем-то может помочь. А к Минхёну он привязался, наверно, не так уж и быстро, но, черт возьми, сильнее обычного. Теперь проводить больше недели без него становится невыносимо, и Хёк начинает ползти на стену, не в силах справиться с эгоистичными желаниями оставить Минхёна при себе. Это нужно хоть как-то изменить, потому что как-то некрасиво получается: Донхёк сам избегает социальности, а Минхёна хочет видеть по щелчку пальцев. Ну уж нет, так вообще-то не бывает.       В дверь аккуратно стучат, но Донхёк не отвечает и притворяется спящим. Ему так не хочется, чтобы кто-то говорил с ним о его проблемах, потому что заранее знает, что виновник всего он сам. Да, сам собственной персоной устроил полнейший беспорядок, а теперь мучается от того, что слишком чувствительный к происходящему. Ему не хочется, чтобы девушка видела его красные влажные глаза, не хочет, чтобы та слышала дрожь в голосе и частое шмыганье носом. Вот когда Хёк приведёт себя в порядок и избавится от всех улик, то да, конечно, он может с ней поговорить. Только вот разговор этот будет коротким.       Уходить ночью Донхёк смысла не видел, поэтому подождал до утра, спокойно собрался, нашёл Черён и без интереса извинился за поведение. Та ничего не стала отвечать — Джено всё ей рассказал, только вот откуда тот обо всем знает, остаётся ещё одним вопросом. Девушка аккуратно обнимает Хёка за плечи, легонько хлопает по спине и закрывает за ним дверь, потому что видит, что тот не хочет задерживаться. Ему, наверно, просто нужно время, чтобы отдохнуть от всего накопившегося, и уже через неделю он не будет чувствовать себя так отвратительно.       Донхёк снова проверяет сообщения. Пусто. Ладно, быть может, он погорячился в тот раз и у Минхёна просто не было времени или возможности ему ответить. Это вполне логичное объяснение. Хёк тяжело вздыхает, потому что он все-таки устал. По большей части от самого себя, от этих посторонних тем, на которые он отвлекается; от мании накручивать себя до трагедии, от желания себя пожалеть. Как это все отвратительно. Донхёк все меньше и меньше уверен в том, что он достойный человек.       На улицах пусто, а еще холодно, хотя на второе могло повлиять и постепенное протрезвление. От усталости и отсутствия сна у него раскалывается голова и чувства ужасно обостряются. Он щурится, смотрит в ноги и частыми шагами доходит до дома. Лампа в подъезде перегорела, ключ по-прежнему в почтовом ящике и все так же, как и раньше, он не может пролезть в него рукой. Зачем праздновать новый год, когда ничего не меняется? Может, это только на словах люди обретают какую-то мотивацию, вот только все это сплошной самообман, а обманывать Донхёк не любит. Он вообще честный мальчик, поэтому не врет, а просто и так банально не договаривает. Может, если бы он все-таки договорил Минхёну в тот раз, что будет скучать, то тот бы не был столь спокойным, оставив Хёка в эту субботу одного. Да, конечно, он не знал, что может так убиваться по кому-то, но ведь некоторое понимание приходит лишь с опытом?       В своей комнате спит мама, и Донхёк аккуратно проходит мимо прикрытой двери, скидывает одежду и падает на кровать. Ему бы сейчас поспать, хоть и не очень сильно хочется после долгих и муторных монологов, произнесенных в голове. Тихо. Парень слышит только свое дыхание, шум проезжающих за окном машин и приглушенные голоса соседей за тонкой стеной. Он прикрывает свои глаза, опять отвлекается на внешние раздражители и засыпает, а просыпается с еще более раскалывающейся головой, слабостью в теле и в пустой квартире. .        Так проходит ближайшая неделя: Донхёк не выходит из комнаты, смотрит все подряд, чтобы занять голову, а еще засыпает примерно в пять утра. Режим дня летит к коту под хвост, и Донхёк закрывает шторы, щурясь от слепящего солнца. Ему становится немного лучше за это время, пока он не выходил на связь с внешним миром, что, естественно, не останется без последствий. Иногда желание поговорить с Черён или Джено внезапно нападает со спины, но он успешно с этим справляется. Ну или справлялся до сегодняшнего дня, потому что неделя это уж слишком много даже для него — человека, который привык быть в одиночестве все три месяца летних каникул.       Впервые за долгое время он включает телефон, ждет, пока тот распознает его отпечаток пальца и смотрит входящие. [Минхён] Ох, прости, не успел ответить.

17:09 01.01

[Минхён] Всё хорошо?

17:13 01.01

[Минхён] Эй, ты тут?

13:51 02.01

[Минхён] Джено сказал, что в последний раз он видел тебя не в духе. Это из-за меня?

9:32 04.01

[Минхён] Прости :(((

15:52 05.01

[Минхён] Ты мог сказать, если не хотел, чтобы я уезжал. Я бы мог остаться или взять тебя с собой.

14:31 06.01

[Минхён] Я хотел тебе позвонить. Почему ты недоступен :(((

15:47 06.01

[Минхён] Джено сказал, что у тебя такое бывает, но я все равно переживаю. Позвони мне!

17:19 06.01

[Минхён] Люблю тебя :((

20:27 06.01

      Его сердце замирает, а пальцы слишком быстро печатают, мажут по клавишам, и Донхёк снова и снова перепечатывает одно и то же.

[Донхёк] Чёрт… Видимо, я жив.

[Минхён] !!! [Минхён] Слава неизвестным источникам Джено, ты в сети. [Минхён] Всё хорошо? Ты уже чувствуешь себя лучше?

[Донхёк] Наверно? [Донхёк] Прости, наверно, ты думаешь, что я капризный ребёнок.

[Минхён] Всё в порядке. Возможно, я могу понять твои чувства. [Минхён] Скучал?

[Донхёк] Честно? [Донхёк] Очень-очень сильно…

[Донхёк] А ты.?

[Минхён] Думаю, я могу показать тебе это.       Сердце Донхёка застучало пуще прежнего, и парень залился краской. Он шустро поджал губы, печатая ответ мокрыми от волнения пальцами.

[Донхёк] Если ты не придёшь прямо сейчас, клянусь, я порву с тобой.

[Минхён] В таком случае… Я почти у твоего дома?       Донхёк минуту молчит. Не знает, что на это ответить. [Минхён] Прости! Думаю, это звучит странно, но я правда уже не знал, что делать, поэтому стоял у тебя во дворе, надеясь, что хотя бы так могу с тобой встретиться.

[Донхёк] Дурак…

[Минхён] Не отрицаю. [Минхён] Так… Я зайду?       Донхёк спрыгивает с кровати, закидывает кучу одежды в ванную комнату, попутно печатает:

[Донхёк] Чёрт, точно, сейчас я за тобой спущусь.

      Если Минхён стоит там около часа, то его точно придётся согревать. Потому что на улице январь, рассвет был ярко-розовым, а ещё ему об ужасной погоде сказал гугл. Перед тем, как накинуть на себя куртку и забрать парня к себе, Хёк ещё раз умывается, недовольно хмурится отражению и повторно пробегается глазами, выявляя наличие ещё какой-нибудь кучи одежды, оставленной после ночных похождений по спящей квартире.       — Эй, — Хек выглядывает одной головой из-за железной двери и боится выходить дальше: вышел в одних шортах и длинном пуховике, нужно поторапливаться.       Минхён оборачивается на его голос и встречается с парнем взглядом, на автомате улыбаясь и следуя в нужный подъезд. Они даже не здороваются, не оглядывают друг друга, потому что Минхён в ту же секунду, когда за ним закрывается массивная железная дверь, притягивает своими ладонями лицо парня к себе, шустро чмокает того в губы. Донхёк нетерпеливо обнимает его за талию, ловит мелкий поцелуй и углубляет, совершенно позабыв, в каком виде он сейчас стоит в полутемном подъезде. Единственное, что его волнует на данный момент — Минхён, от которого исходит холодный дымок и мятный привкус леденцов от кашля.       — Давай зайдём, — Минхён отводит губы к его уху, рвано вздыхает и скользит холодной ладонью по бедру Донхёка в месте, где задрались домашние шорты. Он слегка сжимает покрывшуюся мурашками от холода кожу, мягко целует Донхёка куда-то в висок, пока тот хихикает от прохладных прикосновений, а затем немного разочарованно, но согласно кивает. Перед соседями будет неудобно.       Ключи от квартиры летят куда-то в снятый и выкинутый в сторону ботинок, с глухим звуком звенят и теряются на фоне шуршания верхней одежды. Донхёк часто дышит, прижимается лопатками к стене и взвизгивает, когда Минхён льнёт к его шее, пробегает по коже холодным носом и едва ощутимо целует выступающие костяшки, оказываясь где-то на их уровне, когда подхватывает парня под бедра.       — Ты холодный, — Хек втягивает шею, жмурится, но ничего не может поделать. Слишком долго не видел парня, чтобы отвлекаться на такие глупости.       — Знаю, — он улыбается, лезет холодными ладошками под домашнюю футболку парня и скользит пальцами по ряду рёбер, осыпает шею Хёка мелкими поцелуями и вжимает его тело в стену. — Просто хочу показать, как я скучал по тебе.       — Тогда, — Донхёк крупно вздыхает и опускает голову на чужое плечо. Он ощущает парня всем своим телом в буквальном смысле этого слова, и ему нисколько не стыдно. Можно сказать, что он только этого и ждал пол месяца, редко притрагиваясь к себе под одеялом, когда под закрытыми векам картина того, как Минхён снимает свою футболку и хитро щурится. И для этого ему не нужна какая-то невероятная фантазия, потому что воспоминаний о выражении лица, когда тот смотрит на него в ужасно интимные и неловкие моменты, уже заставляют что-то чувствовать. — Тогда ты можешь показать это в моей комнате.       Минхён понимает его слова сразу и отпускает обратно на землю, хватает за ладонь и выжидает, когда Донхёк отведет его в более подходящее место. Донхёк пытается отдышаться, успокоить свое сердце, биение которого ускорялось с каждым прикосновением Минхёна. Он немного волнуется. Это, наверно, в порядке вещей, ведь люди тоже обычно волнуются, когда впервые приводят кого-то к себе, и даже плевать, с какой именно целью. Сам факт волнения остаётся и наивно выступает на лице Донхёка, которому рано или поздно пришлось бы знакомить Минхёна со своей комнатой. Осталось только пережить эти две минуты и двигаться дальше. Да, именно дальше, вглубь квартиры, где чуть прикрытая дверь в комнату Хёка, который её не запирает, потому что бояться в собственном доме ему некого. Ну, по крайней мере, прямо сейчас.       — Как родители? — интересуется Хёк, убирая с кровати закрытый ноутбук.       — Хорошо? — Минхён озадаченно смотрит тому промеж лопаток, оглядывается вокруг и стоит на месте. — Немного поругались. Ну, как обычно.       — Я думал, что в ваших отношениях все прекрасно-прекрасно.       — На самом деле, лучше бы я остался в общежитии. — Минхён устало проводит ладонью по лицу, вспоминая последнюю встречу с родителями. И все-таки не стоило навещать их хотя бы в праздник, прекрасно зная, что все пойдёт по знакомому сценарию, и его настроение испортится еще на добрые пару дней. — Весь вечер думал, как было бы хорошо, если бы прямо тогда я был с тобой.       Донхёк шумно вздыхает, издает что-то вроде смешка, по-прежнему стоя спиной к парню. Его слова снова смущают, а Донхёку нужно к этому уже привыкнуть хотя бы после всего, что происходило в прихожей. Или в подъезде. Или в общежитии. Господи, нет, ему все ещё неловко.       — Не хочешь прикрыть окна? — Минхён подходит со спины, кладёт свои ладони парню на талию и прислоняется к щеке, мягко целуя его скулу. Донхёк вздрагивает, неосознанно прижимается к сзади стоящему Минхёну, шумно выдыхает, когда ладонь парня скользит по его животу.       — Д-да, думаю, на… — Донхёк не договаривает фразу и припадает руками вперёд, цепляется за холодную поверхность стола, чувствуя, как Минхён снова вжимается в него, клонится куда-то к отросшим волосам, спадающим на шею, и чуть отдергивает их на себя. — Чёрт.       Минхён довольно улыбается, вздыхает с чуть приоткрытым ртом, когда Хёк трётся об его пах ягодицами, ослепленный туманом перед глазами. Свободная рука парня ложится на поясницу, ползёт ниже, под резинку домашних шорт, на пробу сминает кожу и поглаживает оставшиеся красноватые следы. Донхёка хочется попробовать.       — Вкусно пахнешь, — парень приближается к его уху, кусает мочку и прозрачно улыбается, ещё раз вдыхая лёгкую фруктовую отдушку на затылке Донхёка, закусывающего нижнюю губу, чтобы не издать какой-нибудь непристойный звук. Но это становится почти невозможным, когда Минхён приспускает его шорты, оглаживая кожу на бёдрах все ещё прохладными ладонями. — Удобно?       — К… Конечно, — Хёк шипит, чувствуя, как шорты падают на пол и окольцовывают его ноги в ограниченном круге передвижения.       Донхёк упирается лбом в книжную полку, выдыхает себе под нос, и Минхён оставляет влажный поцелуй на его шее и отдергивает тугую резинку нижнего белья. Парень шумно вздыхает, когда Донхёк резко толкается назад, сильнее к нему прижимается, не в силах справиться с дрожащими ногами, которые перестают его слушаться.       — Ну, — Минхён тихо смеётся, оглаживая ладонями его талию. — Аккуратнее.       — Прости, — Хек поворачивает голову на Минхёна и сталкивается с его потемневшими глазами. Почти не может оторвать взгляд, облизывает нижнюю губу и крохотно вздыхает. — Поцелуй меня.       Минхён кивает, кладёт пальцы на подбородок Донхёка и притягивает его лицо к себе, мягко и влажно целует, пока тот закрывает глаза, игнорируя небольшую боль в мышцах от неудобной позы, в которой он вынужден изворачиваться черт пойми как. Сейчас всё его внимание сосредоточено по всему телу, особенно в тех местах, которых касаются руки Минхёна, лицо которого освещается чуть проходимым сквозь шторы солнечным светом. Донхёк восхищённо раскрывает глаза, немного отстраняется от Минхёна; между их губами разрывается короткая поблескивающая нить слюны, и Минхён мажет большим пальцем по губе парня, убирая лишнюю влагу. Приподнятая бровь вопросительно изгибается, и Донхёк, вновь закусывая губу, согласно кивает, отходит от стола, попутно откидывая спущенные шорты, и приземляется на застеленную кровать. Его глаза до сих пор сфокусированы на медленно приближающемся к нему парне, и от этого в горле застревает небольшой ком, который Донхёк громко сглатывает, наблюдая за опустившимся перед ним на колени Минхёном.       — Так сильно волнуешься? — парень приподнимает уголок рта в ухмылке, рукой поглаживает икры Донхёка и невесомо целует коленки. Донхёк совсем незаметно ерзает на месте и не может сказать, насколько сильно он волнуется. Потому что сильное желание и интерес гораздо больше какого-то там сипящего в горле волнения. — Как Джено?       До Донхёка доходит не сразу, но все-таки доходит, и парень тут же возмущенно фыркает. Как Минхён может говорить о ком-то в такой обстановке? Как он может интересоваться кем-то еще, когда Донхёк перед ним буквально дрожит и ерзает, сдерживается, чтобы не упасть в каком-нибудь угловатом стоне от того, как много чувств он сейчас испытывает и пытается с ними справиться. Так это было бы не так обидно, если бы он спросил о ком-нибудь другом, а не о Джено, к которому Донхёк, похоже, необоснованно ревнует в последнее время. А сказать вслух не может, потому что они с Минхёном прямо не обсуждали, в каких именно отношениях они находятся. Они встречаются? Быть может, они знакомые с привилегиями или просто какие-то там любовники? Знакомы они были не так уж и много, да и проводили времени тоже. Зато более серьезными вещами уже занимались и сейчас тоже ими заняться пытаются, только вот Минхён своими разговорами выбивает Донхёка из уже освоенного темпа, заставляет задуматься о темах, из-за которых он в последний раз даже сентиментально пустил слезу.       — Джено, значит, — Донхёк отдводит взгляд, чуть раздраженно дергая коленом. Настроение портится моментально при одном упоминании Джено в разговоре с Минхёном. Потому что тот знает больше, общается с ним дольше да и наверняка прекрасно с ним ладит. Донхек ничтожен на его фоне. — Знаешь, прекрасно. Как раз в последний раз интересовался, где ты пропадал. Тебе стоит ему позвонить, он, наверно, волнуется.       Донхёк сводит ноги вместе, на Минхёна уже окончательно не смотрит и ищет шорты, которые мечтает сейчас на себя натянуть обратно. Чувствует себя мальчиком на ночь, с которым можно только переспать несколько раз, а потом и дальше общаться с более интересными личностями, чем Донхёк. В носу слабо пощипывает от вновь появившейся обиды, и Донхёк хочет провалиться под землю. И пусть он опять ведет себя слишком истерично, легкомысленно и вспыхивает от любой мелочи, он все-таки не пустое место.       — Эй, — Минхён осторожно ловит чужую ладонь и внимательно следит за меняющимся выражением лица Донхёка. — В чем дело?       — Я запутался, — парень напряженно вздыхает, закрывает глаза свободной ладонью и расслабляет спину. Как теперь объясняться перед Минхёном?       — Тогда давай вместе попробуем разобраться, м?       — Ты невыносимый, — Хёк кладет руку на плечо Минхёну, слегка отталкивает его от себя и отстраненно улыбается. Нужно привести мысли в порядок. — Почему прямо сейчас ты говоришь о Джено?       — Прости, не подумал сразу. — Минхён напряженно смеется в кулак и кладет голову на сведенные вместе бедра Хека. — Просто увидел, что ты переживаешь и решил отвлечь разговором. А про Джено сказал потому… потому что он наш общий знакомый, наверно?       — В этом и дело, — Хёк смотрит на темную макушку парня и старается не поддаться желанию запустить пальцы в его волосы. — Единственное, что у нас общего — это Джено.       — Согласен, нужно исправлять, — Минхён утыкается носом в небольшую ямку и опаляет кожу Донхёка горячим дыханием. — Хочешь, я познакомлюсь с твоей мамой? Или с твоей лучшей подругой? Её же Чёрен зовут, да? Еще ты можешь оставаться у меня в общаге на неделе, или я буду встречать тебя после школы, м? Хочешь?       — Мы даже не встречаемся, Минхён, — Донхёк все-таки поглаживает ладонью его по голове, с нежностью оглядывая чуть вздымающуюся спину и облизывает высохшие губы. — Что я из себя представляю, когда даже не могу сказать о том, что ты мой парень?       — Ты не мой парень? — Минхён поднимает голову на Донхёка и с явным недоумением раскрывает глаза. — Что за глупости?       Донхёк пугливо дергается от ладони, шустро проскользнувшей между его бедер и раздвинувшей его ноги обратно в стороны. Обхватившие поясницу руки притянули парня ближе к краю кровати, и Минхён обнял его за живот, поцеловал куда-то между ребер.       — Ты мой парень, а я — твой.       Глаза Минхёна снова ищут чужие, выжидают пару секунд и вспыхивают нежностью, когда Донхёк с облегчением кивает и едва заметно улыбается. Возможно, он не до конца разобрался во всем, что прямо сейчас ему сказал Минхён, но самое главное усвоил — Минхён его парень. И это обговорено, с этим согласны обе стороны, а сердце радостно разрывается в груди от мысли, что теперь можно не волноваться из-за противно натирающего как колючая бирка на одежде в местечке где-то у основания шеи вопроса.       От столь радостного разговора Донхёк с трудом скрывает улыбку до тех пор, пока губы парня крупными поцелуями не пробегают по внутренней части его горящих бедер, потому что прямо сейчас эта глупая улыбка сменяется абсолютно противоположной прошлой эмоции сосредоточенностью. Из-за вновь резко меняющейся атмосферы у Донхёка чуть раскрывается рот, пропуская между губ короткие свистящие звуки, срывающиеся на вскрик, когда Минхён поцелуями поднимается выше. Он аккуратно сжимает ладонь, лежащую почти на ягодице парня, поднимает искрящиеся глаза на отстраненное какими-то туманными эмоциями лицо Донхёка и поднимается с колен, толкая одной ладонью парня в плечо, а другой проезжая между его ног. С губ Донхёка срывается очередной всхлип, и, обвивая руки вокруг его талии, он притягивает парня на себя, носом трется об обнаженную кожу на теплой груди Минхёна, после того как тот выкидывает свою кофту, под которой, естественно, больше ничего нет, рядом с кроватью. Ноги парня сгибаются в коленях, когда Минхён поднимается пальцами вверх по икрам, а позже коротко чмокает его в губы, хитро улыбаясь и медленно стягивая с его подрагивающих ног нижнее белье.       Смущенный тем, что остался в одной футболке, Донхёк оттягивает ткань вниз, кое-как скрывая обнаженное тело от смеющихся наивности парня глаз Минхёна. Он откидывает челку назад, шустро облизывает губы и клонится к Хёку, сначала задирая его злосчастную футболку, а затем обхватывая пальцами возбужденный член парня.       — Не стесняйся, — Минхён целует его в нос, и Донхёк теряется в противоречивых чувствах от того, насколько этот жест противопоставляется всем действиям, которые тот сейчас вытворяет своей рукой.       Донхёк с трудом кивает, тяжело вздыхает от проскользнувшего большого пальца по набухшей головке и сильнее раскрывает ноги в сторону, неосознанно откидывая голову назад. Дрожащим голосом он просит взять смазку за книжками на верхней полке (потому что мама не поймет), пару секунд дает себе отдышаться, прикрывая глаза и прислушиваясь к бурлящей в ушах крови, а затем слышит щелчок закрывающейся пластмассовой крышки, чувствует, как холодные пальцы проскальзывают внутрь него, и прикрывает ладонью рот, чтобы случайно не вскрикнуть так сильно, что соседи сбоку заподозрят неладное.       В комнате душно. Наверное, во многом благодаря тому, насколько часто парень рвано вздыхает, кидает прозрачные стоны в потолок, когда Минхён учащенно двигает пальцами, поглаживает икру и целует подрагивающую коленку. Он даже не замечает, как Минхён избавился от последней части одежды, в которой он находился минуту назад, а дальше следует аккуратный поцелуй в мокрую шею, и парень подвигает того к себе за бедра, дожидаясь пока Донхёк все-таки позволит ему продолжить. А Донхёк не может запретить, потому что хочет, потому что ждал близости какие-то бесконечные две недели, понимая свою абсолютную привязанность к парню с крохотной улыбкой, который в своей манере меняется в тени душной комнаты, мягко входит в Донхёка, внимательно изучая любое изменение на его лице. Мягкие черты Хёка становятся еще более мягкими в полутьме крохотной комнаты, и Минхён в голове восхищается тому, сколько раз еще можно упасть в эту ловушку с именем влюбленности в подрагивающего под ним Хёка.       — Мин… Минхён, — Донхёк расскрывает глаза, мягко всхлипывает себе под нос и тянется рукой к горячей щеке.       Парень с полуслова его понимает, громко сглатывает вязкую слюну и следует за тянущей его лицо ладонью, встречается с расскрытыми губами и чуть резко целует, так же резко двигая своими бедрами. Донхёк пытается вздохнуть, пачкает свой и парня живот, старается не взворваться от нехватки кислорода, но Минхён не даёт даже вздохнуть, сильнее вжимается в него крупными движениями, и спустя несколько подобных Хёк облегченно отлипает от чужих скользких губ, отворачивает голову в сторону и зарывается лицом в подушку.       — Заниматься этим в статусе твоего парня гораздо круче, — Хёк смущенно посмеивается, наблюдая за тем, как Минхён протирает его липкий живот его же помятой футболкой, потому что Хёк на этом настоял, будучи уверенным в том, что бежать до кухни за салфетками будет не самым лучшим решением. Он сладко зевает и сует руки под подушку. — Спать хочется.       — Так утомился? — Минхён чмокает его в щеку и ложится рядом. Его свободная рука тянет тонкий плед, накрывая их тела мягкой тканью, и Донхёк, счастливо улыбаясь, падает в прозрачный сон.       Так странно… Он никогда не думал, что сможет влюбиться в кого-то за несчастные четыре субботы. И даже не влюбиться, а привязаться, как будто между ними не крохотный временной промежуток, а что-то большее. Что-то, о чем не хочется говорить остальным; что-то, с чем можно остаться один на один. И Донхёк не хочет знать, как долго это будет продолжаться, но точно знает, что влюблён.