Первая сказка

«И сказал Бог: не подходи сюда; сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая» (Исх. 3:5)

По лесостепи, словно по волнам бесшумного моря шел сине-голубой трамвай. Там, где он проходил, дикие травы расходились в две борозды, приминая ягоды земляники и колючие шапочки репея. Из окон выглядывали пассажиры: пара дюжин детей и взрослых. Среди них были инженеры и плотники, архитекторы и учителя, а главное — художники и поэты. На щеках танцевали солнечные зайчики, и глаза сияли в предвкушении нового, безупречного мира. Одно лицо выделялось особой живостью: синеглазое, смуглое, лицо мальчишки, который сидел на месте водителя, хотя все знали, что водитель волшебным трамваям не нужен. Нужен Проводник, с огромным, сияющим сердцем, в котором поместится столько любви, что хватило бы на целый город. Трамвай остановился на васильковом поле недалеко от кудлатого тополевника. Распахнулись дверцы, но пассажиры в нерешительности застыли на сидениях. Тогда Проводник спрыгнул в траву, огляделся, прикрыв от солнца глаза, сорвал дырявые башмаки и оставил в траве. Лазурный шарф, вышитый россыпью волн и звезд, потянулся за ним точно знамя. — Здесь, — сказал Проводник, — будет стоять наш Город. Он вынул из-за пазухи флейту из вишневого дерева, одну из тех, что называют «флейтами любви», поднес к губам и заиграл мелодию в темпе Adagio. Встречный ветер разнес ее по округе, вторили шепотом тени деревьев, прошелестела в ответ речушка, заросшая чередой. Жар встревожил голову, точно солнце напекло макушку. Счастье растеклось в груди нежным теплом: так сердечный свет заполнял новорожденный Город, и от берега до края леса опускал неуловимую грань. Сердце преобразилось, впитало речушку и лес, вспыхнуло солнцем, и от того солнца вручило по искорке взрослым и детям. Люди засветились изнутри, будто подсвеченные лампадками, и свет озарил лица множеством маленьких звезд. На землю опустились рюкзаки и гитары; люди сняли обувь и разбрелись кто куда. Взрослые носились по необжитой природе, срывали ягоды и плескались в прохладной воде, вспоминая молодость. Дети кружились в мягком рогозе и бросали в воду камешки, соревнуясь, кто нарисует больше кругов. Мальчик-Город подошел к ним и запустил на середину реки плоский камушек. Тот скользнул по воде, рисуя спирали и водовороты, и исчез на другом берегу. Вдоволь надышавшись тимьяном и резедой, солнцем умытые взрослые взялись за работу. Собрали опавшие ветви, соорудили удочки, чтобы к ужину наловить рыбы и дополнить трапезу травяным настоем. К вечеру собрались у восьмиконечного кострища. Отовсюду звучал детский смех и переборы струн, песни и разговоры о чудесах и мечтах. Лишь к раннему утру горожане разложили палатки и спальные мешки. Мальчик, оберегающий Город, засыпал под открытым небом, подложив ладони под голову. Порой вынимал из кармана звезды и разбрасывал в небе переливчатыми узорами. Знал: они загорятся ярче всех костров, чтобы осветить путь потерянным во тьме и направить в Город. Чтобы они забыли, как прежде его пассажиры, что когда-то жили в бетонных коробках и жгли электричество, как взрывная волна обратила их комнаты в клетки, каждому вручив по могиле и колыбели. Каждому, решил он, найдется место в краю вечного лета, который будет стоять и тысячу лет, если в нём ни на миг не утихнет музыка. Который будет стоять, пока в него верит хотя бы один ребенок. *** Дети любили Город и мальчика, который его хранил. Они бегали за ним шумным хвостиком, куда бы тот ни шел, а порой звали присоединиться к игре в салочки или прятки. Мальчик-Город охотно соглашался: серьезных дел он не имел, а самое главное — сердце, всюду носил с собой. Дети без опаски забредали даже в густую чащу; родители не переживали, ведь нет в лесу ни капканов, ни злобных зверей, а самая страшная беда — детская ссора — разрешится без их участия. Особенно играть с Городом любила закадычная троица: Чижик, Аля и Ту́-ки-та. Порой они даже звали его по имени, — Валька, или Вэл. Двое были братом и сестрой, золотоволосыми, звонкими, они любили играть в пиратов и одним прыжком умели перемахнуть через костер; а вот Ту-ки, спокойный и кроткий, каждый день выдумывал близнецам развлечения, чтобы они не заскучали. Брал, например, привычную игру, но добавлял новые правила; хотя никак не мог выдумать игры, чтобы научить близнецов читать. Однажды дети собрались в лес, прихватив лукошко, хотя было интереснее искать рубиновые ягоды в густой листве, и вкуснее — тянуть в рот с куста, а не откладывать на потом. Когда наелись, то решили поиграть в прятки. Корзинка, заполненная на треть малиной и земляникой, осталась у большого дуба под присмотром пушистых гусениц. Водящим поставили мальчика-Город, «Вэл пусть водит!» — загомонили, а спорить он не стал. Прислонился к стволу осокори, прикрыл глаза и досчитал до ста — по пять. — Кто не спрятался, я не виноват! — воскликнул он. И пошел искать, раскрасив лицо улыбкой. Вышагивал тихо, стараясь не тревожить сухие веточки под ногами. Высматривал знакомые мордочки среди цветистых ветвей и ягодных гроздьев, но ребята затаились, если не сговорились, и не выдавали себя ни смешками, ни шорохами зелени; но всё-таки Город слышал больше, чем земля — слышал, как звенят их сердца переливами колокольчиков и калимбы. Он замер посреди чащи. Прикрыл глаза, чтобы сосредоточиться; и услышал шаги, скрипучие и тяжелые, как чердачное окно во время грозы, впитавшее гул урагана. Холодок прошел по запястьям. Мальчик оглянулся на звук и уставился в темноту позади двух тополей, переплетенных кронами. Среди деревьев запуталась шероховатая тень, что не принадлежала ни зверю, ни человеку. Не встречались такие ни в покинутом городе, ни по пути в мир беззаботного лета. Тревога коснулась сердца, точно игла чертополоха. Нездешняя стужа опутала шею железным кольцом, чтобы песня, охраняющая от зла, оборвалась на миг. За спиной зазвенели детские голоса. Аля дернула мальчика-Город за плечо и воскликнула: «Чека!» Остальные дети повторили за ней, наперебой говоря, что давно вернулись к дереву и, не дождавшись водящего, решили его поискать. Мальчик-Город нахмурился и указал на тень. Ту-ки спрятался за его спиной, а близнецы сжали кулачки и вышли вперед: — Кто там? А ну, покажись! — крикнули они хором, но неуловимая дрожь встревожила звонкие голоса. Из чащи выступил высокий мужчина в лохмотьях, свисающих до земли. Глаза смотрели отрешенно, подслеповато, одновременно прямо и в никуда. Солнце выжигало узоры на землистом лице, будто слепило с непривычки, и даже в тени деревьев странник не мог укрыться от ядовитых, разрушительных для него лучей. Он вышел к детям, цепляясь за ветки руками как за костыли. — Меня привела музыка, — пробормотал хриплый, изможденный голос. — Моя песня вас позвала. — Мальчик-Город коснулся флейты, высунувшей перышко из кармана. — Значит, она и правда приводит в Город всех, кто заблудился в лесу. — У вас есть город? Вы всего лишь ребенок… — Подслеповатые глаза недоверчиво прищурились. — Наш Город — не дома, не стены, а его жители. И один большой трамвай. — Мальчик-Город заметил на рукаве божью коровку — и бережно усадил на макушку ежевичного куста. — Если хотите — идите с нами. — Вы примете меня так легко, не спросив даже о том, кто я? Вы — ребенок, но вы — Проводник. — Вам нужна помощь. Наверняка вы устали и есть хотите. Скоро костер будет. Мальчик-Город подобрал с земли крупную ветку, взмахнул рукой, наполняя сиянием сухое дерево — и оно обратилось в удобную трость, которую дети дружно вручили гостю из леса. Близнецы вернулись к корзинке с ягодами, у которой уже сгрудились голодные синички. Лишь Ту-ки не выпускал рукава, схватился намертво, до того пугал его темный гость. Мальчик-Город потрепал медно-рыжую макушку и взял ребенка за руку, чтобы вывести из леса. Взрослые переполошились, когда в лагерь явился чужой: предложили чай и рыбный бульон, закутали в плед озябшие, перебитые ноги. Ходили вокруг, сгорая от любопытства, и ждали, когда незнакомец заговорит. Дети глазели с опаской — они доверяли только родителям и тем взрослым, которые в душе остались юны. Мальчик-Город доброжелательно улыбался, но тоже не доверял страннику: не мог забыть холод, который явился с ним. Близился вечер, и солнце упало за горизонт, уступая ночному костру. Пламя расцвело выше деревьев и золотыми лепестками касалось прохладной синевы. Мальчик-Город сидел на поваленном дереве и рассматривал странника, сидевшего в кругу взрослых. Вытянутые пальцы цеплялись за протянутую чашку чая с душицей. Напиток незнакомец глотал с жадностью, то и дело переводя дыхание. Испив до дна, он поблагодарил людей за приют и наконец представился: — Меня зовут Тра́дос. Когда-то у меня было другое имя, но затерялось в веках темноты. — Откуда вы? — спросили взрослые. — Издалека. — Традос жестом нарисовал в воздухе узкую лестницу, уводящую к луне. — Из мира, где царствует вечный голод, где нет ни музыки, ни детей. Украшают его только белые камни и зубы железных зверей. — А кем вы были в том мире? — подал голос мальчик-Город. — Градоначальником, — ответил Традос. — Я был Градоначальником. Он взял трость в дрожащие руки и вывел на земле вязь неровных линий. Взрослые с интересом уставились на чертеж: город-остров с прямоугольниками домов, выстроенных вдоль строгих улиц, что по сторонам света замыкался сторожевыми вышками. Двумя черточками внахлест Традос изобразил мост через реку и дважды обвел сердцевину чертежа — башню в шесть стен и десятки этажей. В тот вечер никто не пел у костра. Взрослые предались воспоминаниям — многие когда-то проектировали дома, расставляли площади и театры бумажными фигурками на ватманах. Они расспрашивали, а Традос охотно отвечал, и каждый закоулок на чертеже оживлял его взгляд и дарил слабым рукам силы. Мальчик-Проводник не желал вслушиваться в неторопливую, степенную речь и глядеть на небрежные чертежи. Он слушал треск угольков, но в шепоте костра ему мерещился мрак замшелых колодцев и тени глубоководных рыб. Дети обиделись на взрослых и подсели к нему, окружив кольцом объятий. Они простили ошибку — не каждого стоит пускать к костру. Из сказок, которые мальчик-Город им читал перед сном, дети знали, кто такие Градоначальники. — Признаться, ваш мир удивителен. Но скажите, — обратился Традос к горожанам, — разве вы не боитесь, что время однажды продолжит свой бег, и ваша знойная идиллия уступит дождям и снегу? Слова отозвались в сердце, и оно обожгло грудь вспышкой ярости. Мальчик-Город стиснул зубы, с вызовом взглянул на Традоса, но произнес спокойно: — Огня моего сердца хватило, чтобы создать новый мир, и я в ответе за него и за всех, кто еще горит. Все обернулись к нему, и мальчик-Город продолжил, запрокинув голову: — Этот Город придумал я. И, пока у меня в душе тепло, вокруг тоже будет тепло. — Так ли вы уверены, что ваша душа постоянна? — спросил Традос. — Не омрачит ли ее тень печали? Не опалит ли злость? Он взглянул исподлобья, со снисхождением, точно умудренный взрослый, порицающий ребенка за глупость. Мальчик-Город поежился и добавил громче: — Мой Город — не упадет, пока в нём нет стен. — Кто же заставит вас строить стены, — усмехнулся Традос. — Вы сами однажды придете к ним. Когда пришла пора готовиться ко сну, и люди разбрелись по спальным мешкам и палаткам, к мальчику, оберегающему Город, подкрался Ту-ки. Поднялся на цыпочки и схватил за плечо. — Дети боятся спать с ним рядом, — прошептал Ту-ки. — Ничего, — ответил мальчик-Город. — Мы заночуем у трамвая. Он тоже боялся: сутулой фигуры, свернувшейся в кокон на клетчатом одеяле, того, кто в прошлой жизни был Градоначальником, того, кто никогда не перестанет быть Градоначальником. Мальчик собрал детей, успевших намочить щеки слезами, привел к трамваю и там, наспех расстелив одеяла, они легли поближе друг к другу. — Он же не заберет наш Город? — среди ночи шепнул Ту-ки. — Нет. — Мальчик-Город поправил его подушку и провел по волосам рукой. — Я его не отдам. Он прикрыл глаза, слушая мерные вздохи детей. Они верили в него. Ему верили — но не знали, что взрослые, их родители и учителя, погубили свой город, не знали, что Градоначальники всегда возвращаются за подданными. Он старался унять тревогу и не замечать, как расплывается чернильное пятно на холсте его светлой мечты. *** На следующее утро мальчик-Город поднялся с рассветом, пока дети еще сопели под одеялами. Едва касаясь земли ступнями, он вернулся к стоянке взрослых. Традос вышел ему навстречу. Шагал он медленно, опираясь на трость. Подворачивал ноги, точно в них не было сухожилий и костей. Мальчик-Город вывел его на светлое поле, обернутое утренним туманом. Даже солнце еще не проснулось, лишь кузнечики стрекотали в траве да ранние птицы чирикали среди веток. В воздухе пахло росой, но ветер вмешивал в свежесть утра терпкий запах полыни. По дороге через поле Город незаметно подменил кусты крапивы на цветущие васильки, чтобы дети не поранились на бегу. — Где же дети? — поинтересовался Традос. — Долго уснуть не могли, — ответил мальчик-Город, подменяя цвета бутонов на золотые и алые. — Неужто мой вид так пугает детей? — Традос повысил голос, и мальчик-Город невольно обернулся. — Не ваш вид, — ответил он. — Ваши слова. О дожде и стенах. — Я видел сотни миров, — сказал Традос. — Мертвые города, которыми владел лишь холод. Пусть ваш город разительно отличается от прочих, но и он не избежит своей судьбы. — Моя душа пережила такие шторма, что вам и не снились с берега. Я видел сотни городов, и все они падали в море. И, признаться, губили их не Проводники. — Есть у вас и слабость. Вы отдали горожанам от себя по кусочку, но забыли, что они — просто люди. Они всегда голодны. Солнце замерло в вышине, когда они вышли к пляжу. Мальчик-Город присел на крупные камни, омытые водой. Традос чуть запрокинул голову и уставился на другой берег, который река огибала полукругом, превращая в залитый туманом остров. — Вы бывали на той стороне? — спросил Традос. — Нет, — ответил мальчик-Город. — Нам и здесь хорошо. — Разве вас не влечет неизвестность? — задумчиво проговорил Традос. — Тем более, что там, за рекой, тоже пролегают ваши границы. — Река глубокая, — сказал мальчик-Город, — никак не переплыть. — Зачем же переплывать реку, если можно построить мост? — Чтобы построить мост, нужно срубить лес. — Разве это не малая жертва во имя новых знаний? Что, если там, за рекой, ваш город зацветет ещё краше? — Белесая пелена покинула глаза Градоначальника, и они загорелись хищной синевой. — Всё для того, чтобы не погасить искру, дающую свет сердцам. Любопытство, познание. Разве можете вы лишать людей права открывать новое? — И на этом берегу можно придумать что-то новое, — сказал мальчик, оберегающий Город. — Чтобы все удивились. Чтобы не забывали о том, что важнее стен. — Что же важнее? — Свобода. Традос негромко усмехнулся, но сердце мальчика-Города сжалось в груди. — Что ж, благодарю вас за то, что показали мне свои владения, — произнес Традос, а сам неотрывно смотрел через реку, точно в мыслях давно расчертил мосты. — Мне неясно одно, для чего вы притворяетесь ребенком? Стену страшнее — еще поискать. Он развернулся и побрел назад, к людям. Мальчик, оберегающий Город, опустил ноги в воду, взбалтывая камушки на дне. Прохладный ветерок подул с востока и ласково растрепал волосы. Нежно коснулся руки, ластился, точно дворняжка, к щекам и распахнутому вороту. Ветер был другом и не предвещал беды. — Почему вы ушли? — прозвучали в такт осторожным шагам слова. Ту-ки присел рядом и коснулся рукава. — Хотел показать ему Город, чтобы он не подумал построить свой, — ответил мальчик-Город. — А потом... Задумался. И вот теперь не знаю, что нам дальше делать. — Может, я помогу? Мальчик-Город пересказал утреннюю беседу. Когда он дошел до моста и обещания придумать новые развлечения и на этом берегу, Ту-ки ожил, как бывало, когда его просили выдумать новую игру или помочь с передвижным театром, и от волнения перебирал речные камешки, которые то и дело валились из рук. — А давайте сделаем что-нибудь вроде вестников, чтобы никто никого не терял, — предложил он. — А то если кто-то уходит, то другим становится страшно. Ту-ки помчался в лагерь, спотыкаясь о мокрые стебли осоки, и вернулся с листами цветной бумаги. Сообщил, что взрослые чем-то заняты: всюду разбросали чертежи и транспортиры, вымеряют линейками, считают и много говорят. Заметив, что Город расстроился сильнее, Ту-ки сел по-турецки, обложившись пестрыми листами, и сложил из бумаги фигурки. Кипа листов редела, зато поднимались рядком пестрые звери, птицы и цветы. Когда Ту-ки сложил из бумаги журавлика, мальчик-Город попросил и его научить. Из ярко-красной бумаги сложил осанистую птицу и оживил взмахом руки. Журавлик закружился в незримом потоке, алым пятном украшая небесную лазурь. Когда налетался вдоволь, то опустился в распростертые ладони Ту-ки. Мальчик-Город незаметно схватился за сердце: светлое волшебство оставило на нём крошечную ранку. Она недолго ныла: стоило лишь обернуться на Ту-ки, — с каким восторгом ребенок выискивал птицу, заплутавшую в облаках, — за неподдельное такое счастье можно было отдать и сердце целиком. — Надо много таких сделать, — восторженно загомонил Ту-ки, поднося ладони к лицу. — И они... Будут летать от сердца к сердцу, да? — Да, — ответил мальчик, оберегающий Город, и улыбнулся. — Каждый будет держать при себе почтового журавлика. А, если понадобится — отправит в небо, чтобы тот принес на крыльях хорошие вести. Сложив дюжину журавликов, дети побрели к костру, где никто их не встретил. Взрослые, которые в прошлой жизни были инженерами, архитекторами и даже строителями, больше не смотрели, как чертит Традос. Сами чертили, выдумывали новые здания и мосты. На каждом ватмане, разложенном на траве, вырисовывался свой мост: вычурный или строгий, простой или замысловатый. Рядом сидели дети и рисовали на листочках поменьше. — Что вы делаете? — Мальчик-Город наугад взял со стола пачку набросков. — Мы тут подумали... — начал Архитектор, неуклюже перебирая слова как неудачные эскизы. — И решили, что, верно, на этой стороне нами всё исхожено. Земляника съедена, поймана рыба, да и… Не до конца же времен нам, право, ночевать в шатрах? — Никто не пойдет на ту сторону! — мальчик-Город повысил голос. — Вы забыли, что это за мир?.. Руки сами собой сжались в кулаки. С неба спустился сумрак. Ветер подул, растрепал чертежи, утянул в лес графитные наброски на желтоватых листах. Дети сгрудились, вздрагивая от громовых раскатов. Тогда ветер стих. Взрослые пристыженно свернули ватманы, перетянув резинкой, и разложили по палаткам. Развели огонь и остались ужинать у костра. Ничего не говорили, молча глотали настой из мелиссы и зверобоя. Молчание тяжестью сдавило грудь. — Мы тут придумали кое-что, — заговорил Город. — Может быть, у вас вернется интерес к чудесам. Может, найдется что-то лучше мостов. Он вынул из безразмерного кармана стайку красногрудых птиц. Махнул рукой — и журавлики взметнулись над костром, танцуя в облаках дыма. Дети восторженно запрокинули головы, ловили журавликов в обе руки, касались тонких бумажных крыльев так бережно, точно боялись опалить. — Каждый возьмет по одному, — продолжил мальчик-Город, — а если захочет передать весточку, то запустит в небо. Как почтового голубя, но журавля. И без письма, то есть, без слов. Мы ведь и так все поймем, правда? Дети кивали, хотя не очень внимательно слушали: продолжали ловить птиц, надували губы, если сосед поймает первым. Взрослые окинули журавлей равнодушным взглядом, но то и дело встревоженно оборачивались к палаткам, в которых остались чертежи. Традос сидел напротив, в тени костра, и надменно любовался детскими играми. Бумажный журавлик не испугался темноты его образа, и пристроился на ладони. — Занятны ваши пичужки. — Тонкие, костистые пальцы обвили птицу, точно прутья клетки. — Но разве долговечна бумага? Ее ведь легко и повредить. Даже печально, какая же хрупкая эта красота, лишенная слов. Традос выпустил журавлика из рук, и тот рванулся в костер. Вспыхнул, дергая опаленным крылом, заметался из стороны в сторону, подставляясь огню то одним, то другим боком. За мгновение журавлик истлел и осыпался пеплом на угли. Мальчик-Город поднялся с места и встретился с Традосом глазами. Взгляд схватил его: тяжелый, злой, лишенный сострадания. Тогда птицы, которых оживил Город, обмякли в детских руках. — Неужели вы не видите, дорогой Проводник, что ваши люди томятся без дела? — произнес Традос. — Веселье и отдых, без сомнения, хороши, однако как быстро душа начинает скучать, если не дать ей цели? Губы задрожали, и Город едва не проронил слезу от обиды. Крошечная рана надорвалась по краям, будто его сердце тоже было бумажным. — Вы еще дитя, и вас заботят лишь детские игры, я понимаю. — Традос взмахнул рукой. — Но не забывайте о взрослых, за которых вы тоже в ответе. Разве вы забыли, что в ином мире они занимались строительством настоящих городов? — Разве все эти города сделали счастливым хоть одного из них?.. В глазах взрослых мальчик-Город не отыскал поддержки. Сердце сжалось, вспыхнуло искрой — нет, тяжелой печалью. Мальчик-Город не понимал, что болит: то ли его тоска теснит грудь, то ли общая. Беседы у костра затихли. Горожане замерли, точно виноватые, и сердца, которые недавно сияли, теперь потеряли цвет. — Чего вы хотите? — обратился Город к тишине. — Мы хотим построить мост, — ответил Архитектор. — Чтобы попасть на другой берег. В тот час мальчик-Город понял, что дело не закончится мостом. За ним последует и город, заводы и шахты, и чистое небо затянет тягучий дым. Оживут чертежи, которые Традос принес с собой из глубины иных, более темных, миров. Горожане признают нового Градоначальника и его порядок; но порядки Проводников их душат сильнее городских ворот. Они не выбирали следовать за ним, не выбирали искры, которые он подарил сердцам. — Будь по вашему, — сказал мальчик-Город. К утру люди показали ему чертежи, и вместе они пошли к реке. Мальчик-Город встал у кромки берега и заиграл на флейте. Мелодия загудела и поднялась над водой, а на ней, точно на чистом холсте, из мазков-нот родился высокий, плетистый мост из крепкой древесины. Дети и взрослые захлопали от радости. Пошли по мосту, не боясь упасть в реку, и исчезли на другом берегу, утопая в тени деревьев. Близнецы пошли со всеми, притопывая ногами от любопытства. И Ту-ки пошел. Мальчик-Город остался у берега один. Он схватился за сердце: много отдал чудес, чтобы поднялся мост, чтобы уставших, взрослых лиц хотя бы на миг коснулся солнечный луч. Он закрыл глаза, обессиленно выдыхая ветер, и уснул. Долго спал, без сновидений, упираясь затылком в холодные камни. А когда проснулся — наступила осень. *** Жители Города не сразу заметили, как пожухли тополя у прежней стоянки — до того увлеклись новым берегом, что и о мальчике позабыли, который их берёг. Лишь тогда растерялись, когда дети принесли в руках мятые листочки, подернутые желтизной. Застыли, беспомощные, побросали работу; только Традос снисходительно хмыкнул, щурясь в сторону близкого октября. Ту-ки вернулся к Городу. Тормошил за плечи, тихонько бормотал над ухом, пока тот не очнулся. Небо смешалось, не разобрать — день или вечер. В воздухе витал прелый запах осенней грозы. И ветер, любимый ветер, назойливо дул в уши и глаза, холодил руки, в которых застыла флейта. Усталость не испарилась со сном, лишь сильнее надавила на грудину, и не спасал от холода шарф. — Это я виноват, — проговорил мальчик, оберегающий Город. — Что же теперь будет... — Это тот человек принес беду. — Ту-ки робко взял его за руку. — Я не смог его прогнать. И сейчас не смогу. Ведь мы так хотели построить Город, где любая заблудшая душа найдет дом. Разве Градоначальники — не самые заблудшие из душ? — Когда он смотрит, то из меня будто уходят силы, — признался Ту-ки, пряча нос в вороте куртки. — Я ему не верю. Ни словечку. — Он оказался прав. — Мальчик-Город поднялся, сбрасывая листья с босых ног. — Я ведь и правда надеялся, что всегда будет тепло и весело. И точно не думал, что придется строить мост. Если люди попросят меня о чем-то еще, я ведь уже не смогу им помочь. И тогда... — Пообещайте, что всё будет хорошо! — пролепетал Ту-ки. — Я обещаю, — сказал мальчик-Город, скрывая в голосе дрожь. — Ничего, страшнее зимы, не случится. — Это же ваш Город! — Ту-ки настойчивее потянул за рукав. — Вы же всё исправите, да? Вы сделаете, как было? — Я ведь не Градоначальник, — ответил мальчик-Город. — Я просто хотел, чтобы всем было хорошо, потому что и мне тогда — хорошо. Если бы не кололо в груди за всех, кто мне дорог, то я бы забыл, наверное, кто я такой. Забыл бы, для чего я — такой. — Вам больно? — спросил Ту-ки, встревоженно стиснув его запястье. — Да, — признался Город. — Но ничего, заживет. — А если не заживет? А если никогда? Мальчик-Город не нашел ответа. Сложил флейту в рюкзак, поднялся по мосту, цепляясь рукой за перила. Мост скрипел под ногами, о чём-то предупреждая. На другой стороне не оказалось неведомых земель: такой же лесной массив встал у реки и поля простирались до горизонта; только воздух казался тягучим и плотным, а травы жадно цеплялись корнями за землю, и роса на них блестела черным золотом. В руке мальчик-Город сжимал желтый листок, который принес Ту-ки. Его встретили взрослые. Они успели развести новый костер и разложить вещи. Лица бледнели от испуга, и в уголках губ притаились морщинки, и туманная дымка занавесила последние искры в сердцах. Взрослые вдруг посмотрели на мальчика, ставшего Городом, с укором, так, как Традос обычно смотрел. Отец Ту-ки заговорил: — Вот и осень, как и обещал наш гость. А за ней, стало быть, придет и зима. — Значит, я вас обманул. Не будет вечного лета. — Мальчик-Город стиснул зубы. — А значит… — Людям нужны дома, — продолжил за него мужчина. — Хорошо. Постройте дома, постройте всё, что угодно, — сказал мальчик-Город. — Этот остров мне не нужен, берите его себе. Копайте, рубите, приручайте эту землю сами. Но пусть тот берег, где трамвай, останется прежним. Если пожелаете — возвращайтесь. В мой лес. К моему костру. Он замер и разжал руку. Листок покружил у ног и упал в колючие травы. — Только детей не мучайте, — добавил мальчик. — Отпускайте гулять и петь. Им чужды взрослые города. Они хотят дышать свободно. — Верно, — отозвался Традос из темноты леса. — Пусть у детей останется свой маленький уголок. Пусть веселятся, пока трудятся взрослые. Ведь дети, как никак, свет, который озаряет наш город. Кому, как ни нам, беречь этот свет. Он тяжело улыбнулся, обнажив ряд острых зубов, растущих из черной десны. Даже тогда мальчик, оберегающий Город, не понял, кого однажды пригласил к костру. *** Лес за мостом поредел. Тополя горели медью и сутуло склонились к реке. Зато город поднимался. Из пролеска выросли невысокие деревянные дома с расписными наличниками, но в глубине туманного острова становились иными — выше и вычурней, будто их возвели не живые руки, а сама земля. Теперь никто не сидел у костра по вечерам — все затаились в четырех стенах. Даже птицы не пели, не стрекотали жучки. Будто вовсе вымер мир или долгому поддался сну. Однажды взрослые решили, что детям негоже бродить по лесам, и среди домов на первой, береговой улице появилась небольшая школа. Дети не ходили в школу, убегали за мост. Они остались верны звучанию флейты и песням, которые выдумывал мальчик-Город. Вместе с детьми он мастерил бумажные фигурки, пускал по стылой реке кораблики, строил шалаши из опавших ветвей; но под вечер дети возвращались домой, и мальчик-Город оставался один. Только Ту-ки знал, что детские игры уже не веселят его, как прежде. Мальчик-Город часто приходил к берегу, проводя день в раздумьях. Он не мог выбросить из головы ни Традоса, ни взрослых, которые его оставили. Не мог простить себе осень, и потому с каждым днем становилось еще холоднее. Иногда Ту-ки приносил Городу вести, шепотом говорил, будто что кто-то чужой мог услышать. Рассказал о строительстве заводов по производству стекла, о подземных тоннелях, в которых из черной воды поднялись существа — новые жители и гости, а может и настоящие обитатели острова. Они возводили дома и трудились на фабриках под присмотром Градоначальника, которого признавали и горожане, занятые умственным трудом. Традоса власть преобразила — он уже не нуждался в трости. Дети по-прежнему его боялись, а взрослые всё реже отпускали их через мост. Мальчик, который хранил Город, не мог возразить или помочь — рана на сердце разрасталась, а он всё не мог понять, чья в ней затаилась боль. Понимал только, что больше не может творить чудеса, что растаяли попусту те крупицы света, которые он разделил на всех. Никто не звал мальчика-Город к себе, не обращался за советом: может, Традос надоумил не беспокоить по пустякам, может, взрослые решили сами разбираться с тем, как жить; оставалось гадать, на что похожа их жизнь теперь, когда вместо шатров они построили стены. Однажды у реки не зазвенел детский смех. Мальчик-Город долго сидел один, насвистывая печальную мелодию. Утекали дни, льдом покрылась река, но дети не приходили. Поначалу мальчик-Город утешался мыслью, что они спрятались, что мамы не выпускают гулять, в школу отправили — учиться строить города, чертить и считать. Мальчик-Город вспомнил о почтовых журавликах. Понурой стаей они лежали в карманах, ждали, когда же отыщется адресат, который бы понял без слов. Мальчик-Город вложил в журавликов остатки чудес и мысленное послание к детям. Они взметнулись к облакам, собираясь в клин, и дружно полетели за реку, но, стоило им коснуться невидимой границы острова, как они рухнули на мелководье, кажущееся хрустальным. В город, который построили взрослые, пришла зима. И мальчик, оберегающий Город, пошел на другой берег, чтобы найти детей. Чтобы спасти хотя бы детей. *** Город встал на дыбы по обе стороны дороги, точно ожившее чудовище. Снежинки обожгли щеки, едва мальчик-Город шагнул на мостовую. Под легкую куртку прошмыгнул промозглый ветер, растрепал шарф, выдирая лазурные нити. Рисунки на земле, которые Традос выводил той ночью у костра, обернулись жуткой явью. Из сотен труб, под углом направленных в небо, чадил желто-серый густой дым, заслоняя ядовитой вуалью белоснежные прежде облака. Мальчик-Город побрел дальше, оберегом сжимая флейту в индевеющих пальцах. На улицах он никого не встретил. Лишь густой туман лежал у подъездов мглисто-серыми покрывалами. Он стучался во все двери, но никто не открывал. Выкрикивал имена детей, но никто не отзывался. Взрослый город замер, и свет полился из окон в глаза, и в них мальчик-Город не разглядел себя, лишь свою вину. Он заглянул в окна, надеясь отыскать любимых детей, которые спрятались от мороза. За стеклом шептались серые люди с безрадостными глазами, не похожие ни на кого из тех, кто приехал на трамвае. Детей среди них не было. В домах мерцал причудливый свет, не похожий на электрический. Подобным светом, почти золотым, пылали уличные фонари, склонившие головы на дороги. Свет фонарей напомнил мальчику-Городу о детских сердцах, загорающихся от светлых чувств. Он замер посреди безлюдной дороги, прислушиваясь. Тонкие, почти хрустальные колокольчики плакали о мире, который он не сумел сберечь. Тревога, которая росла внутри с тех пор, как взрослые начали строить город, нет, с того дня, когда в лесу, среди изогнутых деревьев, мальчику-Городу померещилось чудовище, уступила злости. Мальчик до скрипа стиснул зубы, топнул ногой, поднимая клубящуюся пыль и пепел, похожий на снег. Закричал в тишину, глотая холодные слезы: — Что же вы наделали… Снег укрывал верхушки домов грязно-белыми простынями. Не осталось сил сил сыграть на флейте — флейта выпала из рук в сугроб. Внутри что-то треснуло, раскололось, и мальчик рухнул на снег, цепляясь за сердце, в котором не осталось радости. Вслед за ним начал падать и рукотворный город. Крыши домов, построенных осенью, срывались со стропил и падали в снег. Распадались стекла, и осколки становились меньше снежинок. Загорелась маленькая школа, освещая Город языками огня. Город вспыхнул посреди зимы, и дым пожара в воздухе сливался с выбросами заводских труб. Треснул лед на реке, и обрушился мост. А мальчик лежал на пристани, раскинув руки, и снег засыпал его глаза. Боль струилась от сердца к подушечкам пальцев, не позволяя подняться. Мальчик подумал: теперь не останется ничего. Больше он не услышит, как смеются дети, никогда Ту-ки не станет смелей, а близнецы не напишут своих имен. Никогда не вернется счастье к тем, кто остался на проклятом берегу. Сквозь стонущий мир послышались шаги. Уверенные, тяжелые, так вышагивали древние короли по устланной коврами площади, чтобы развлечься казнью. К ногам упала несдержанная усмешка, и мальчик поднял глаза. Традос сказал: — Очень жаль, мой друг Проводник, что твоя душа оказалась столь хрупкой материей. Теперь твой Город вот-вот рухнет, и чья же в том вина? — Это — не мой Город, — прошептал мальчик. — Верно, — произнес Традос. — Пока ты бегал по полянкам и складывал птичек, я возводил цивилизацию из того уродства, которое ты малодушно прикрыл своей фата-морганой. — Значит, это вы всё разрушили, — ответил мальчик-Город, и со словами с губ плеснул кровавый сгусток. — В таком случае, только мне и спасать. Ведь ты же понимаешь, что бессилен. Нет, дорогой Проводник, ты — разрушителен. Надеюсь, ты хорошенько рассмотрел всё, к чему тебя привела жажда свободы. — Трамвай... — Трамвай давно заржавел. Он не сдвинется с места. — Они уйдут. Люди… Ведь остался же кто-то еще. Я попрошу прощения, если и правда в чём-то виноват. — Ты не виноват в том, что дал им надежду, что забыл: ты — не вечен, как и Город твой. — Традос склонился к нему и сочувственно потрепал по плечу.— Ты забыл, что у всего есть цена. Очень жаль. — Мой Город — это не стены, — хрипло шепнул Город. — Люди… — Они забыли о тебе, — глухо усмехнулся Традос. — Потому что ты один не был рядом, когда они строили Город. Ты один — до последнего смеялся и пел. Это ты оставил их, когда должен быть беречь. Должен был научить их. Не с детьми возиться, а взрослых учить. Дети бы догадались сами. — Тогда… Почему так больно? — прошептал Город, и слезы брызнули по щекам на снег. — Почему сердце разрывается на части? — Отдай мне, и я подарю тебе вечную жизнь. Беззаботную жизнь. Ты ведь этого хотел? А Город я сберегу. Он станет лучшим из всех городов. Потускневшими глазами мальчик-Город посмотрел на небо, надеясь, что звезды соберутся в верное решение, в новый путь, который напитал бы пустое сердце надеждой. Звезды исчезли в мглистых облаках, похожих на медные пластины. Исчезли пути; только Традос выжидающе сидел у левого плеча. — Возьмите, — прошептал Город. — Я больше не выдержу этот груз. Традос протянул жилистую руку к распахнутой груди умирающего Города. Раздвинул ребра и выхватил сияющее сердце, похожее на крошечную звезду. Внутри отражалось то, что случилось снаружи: приземистые домики падали, объятые пожаром, о ледоход разбивался мост, а сине-голубое пятно забытого трамвая покрывалось ржавчиной. Там, внутри, тоже хлопьями сыпал пепел. Традос прислонил чужое сердце к груди и замер в ожидании, что Город потечет в него; но Город его не принял. Градоначальник прошептал над сердцем заклинание, и пленочка границ покрылась слоем толстого стекла. Время тогда потекло назад, возвращая долгую осень, затихли пожары, вновь заработали фабрики. Ударили часы на пятой башне, и поднялся из-за туч глаз луны, навсегда победившей солнце. Мальчик, который прежде берёг Город, поднялся и стряхнул с плеч налипший комками снег. Тело стало туманным и легким, и мальчик без опаски пошел, побежал, полетел по встречному ветру, босыми ногами нащупывая в воздухе тропы. Наслаждался свободой, скользя от крыши к крыше. Чем легче становился шаг, тем больше он забывал о том, кем был и кого любил, и любил ли когда-то вовсе. Шли годы. Бывший Город забрался высоко на крыши и свысока глядел на прохожих, бесцельно петляющих среди ровных улиц. К полуночи он злобно над ними подшучивал: обращался в химеру, колотил бутылки и стекла, пугал всех, кто посмеет высунуть голову из окна. Однажды он заметил детей, притаившихся на чердаке пустого дома. Их сердца едва-едва горели, как лучинки, но свет на миг показался знакомым, и в груди вспыхнула искра печали. Когда бывший Город подлетел к огню, когда встретил юные взгляды на своих руках, когда увидел, сколько в них несчастья и страха, тогда он услышал: — Что это такое? — спросил один мальчик и ткнул пальцем в пустое сердце бывшего Города. — Просто дымка, — ответил другой.